Глава 12. В которой панну Гражину настигает горячая родственная любовь
…их взаимная ненависть была куда крепче и надежней иной любви.
Из воспоминаний некой панны Тушлаковой о своих дядьях.
…он явился пополудни, как и обещал. Незваный гость в сером двубортном пиджаке, какие уже и в провинции-то из моды вышли. Штаны со штрипками. Туфли остроносые, пропыленные. В руках саквояжик. В петлице — чахлая гвоздичка.
При свете дня дальний родственник подрастерял всякое очарование.
И Гражина вздохнула.
Сейчас скандалит начнут. Матушка после разговору с панной Белялинской вернулась сама не своя. Сперва Гражину кликнула, а когда та явилась, замахала руками, мол, не до тебя сейчас. Велела к себе возвращаться… и вновь позвала…
…и сказала, что мигрень началась, велела окна закрывать ставнями.
…а матушкины мигрени длились долго, и хуже времени для знакомства с родичем придумать было неможно. Гражина хотела было предупредить, но…
Почему промолчала?
Неужто и вправду стала просыпаться поганая колдовскина натура? Или, может, захотелось посмотреть, как поведет себя родич.
Он вошел в дом хозяином, и на Лушку, которая кинулась было остановить, глянул строго, с укоризной. От этого взгляду Лушка разом с лица спала да и сгинула на кухне. И верно, Гражина бы тоже там сгинула, в безопаности сытой, но ей пришлось играть хозяйку.
Она поприветствовала гостя, пусть и незваного, но все ж.
Предложила чаю.
И поднос для визиток подала, заведенный исключительно по моде, но использовавшийся редко, как и огромный талмуд гостевой книги, который возлежал на столике у окна.
— Матушка твоя где? — гость позволил себе быть возмутительно нагл, фамильярен. Гражине ответил кивком, будто старой знакомой, от чаю отказался, а, увидав поднос, и вовсе хмыкнул.
— Почивать изволит, — Гражина старалась не глядеть родственнику в глаза, вот не отпускал ее полудетский страх — заворожит.
— Рановато она…
Он кинул перчатки на столик с гостевым талмудом. Пристроил рядом тросточку из темного дерева, самую простенькую, если не сказать, вызывающе дешевую. Поправил воротничок серой рубашки.
И решительно шагнул к лестнице.
— Здесь воняет черной волшбой, — сказал он уже на втором этаже и, повернувшись к Гражине, строго спросил: — Ты баловалась?
— Когда?
— Не знаю. Дурное дело — нехитрое.
Матушка тоже частенько это повторяла, особенно, когда взятая в дом горничная вдруг оказалась беременной… ох, скандал тогда был.
— Я не баловалась, — она поджала губы, как делала матушка, желая показать свое недовольство.
— Тогда кто? Не важно… сейчас узнаем, — он поманил Гражину за собой, будто бы так она взяла б и оставила его без присмотру.
— Гражиночка, это ты? — матушка стояла у окна. — Как хорошо, что ты пришла… где ты была?
Она вдруг сделалась строга.
— Дома, матушка…
— Дома… хорошо, что ты пришла… я за тобой посылала!
— Я приходила, разве вы не помните?
Геральд сделал знак продолжать разговор, сам же, скользнув к стеночке, у нее и затаился. Он вдруг слился с этою стеной, и Гражина даже моргнула, избавляясь от наваждения.
— Приходила? Ах, оставь свои глупости, — матушка вскинула руки, уперлась пальцами в виски и застыла так. Лицо ее было бело, а рот мучительно искривился. — У меня голова болит…
— Может, вам стоит прилечь?
Геральд крался.
Он перетекал из тени в тень, и это было одновременно и жутко, и завораживающе. В его обличье осталось мало человеческого. Уродливо удлинились руки, а пальцы и вовсе сделались тонки, нитяны. Выгнулась спина, ноги же колесом стали.
— Прилечь? Что за глупости ты говоришь! Почему ты всегда говоришь глупости? Тебе нужно выйти замуж…
— Замуж?
— Замуж, замуж, — раздраженно повторила панна Гуржакова, понимая, что говорит что-то не то, неправильное. И вовсе… голова разламывалась от боли.
Нет, с ней приключались мигрени.
Иногда.
И больше от баловства и жалости к себе, когда хотелось перин, простыней накрахмаленных и чтобы вокруг все на цыпочках ходили. Теперь же боль была тягостной, ноющей, будто в голову гвоздь загнали. Она даже потрогала макушку, убеждаясь, что этого выдуманного гвоздя на самом деле нет.
Что-то она должна была сделать.
Но что?
Боль отступила.
Замуж… выдать Гражину замуж… это очень-очень важно… немедленно… сегодня же…
Зачем?
Какой нелепый вопрос.
Надо.
Ей так сказали.
— Кто сказал? — ласково спросили панну Гуржакову.
…жених хорош. Молод. Красив.
Богат.
Он увезет их в Познаньск…
Насовсем.
…а хозяйство как же? В Познаньск ей никак неможно насовсем. Дом… усадьба… и не собиралась она Гражину замуж… молода еще… Белялинска со своими глупостями.
Надо слушать.
— Не надо, — раздался вкрадчивый голос, и марево боли взметнулось, поднялось алою стеной, грозя обрушится на панну Гуржакову.
…надо.
…подруга плохого не посоветует.
…вдруг да случится беда с панной Гуржаковой? Кто тогда за Гражинкой присмотрит? Она же тетеха, ничего-то сама не может, не умеет…
— Не слушай, — уже жестче приказал странный голос. И панна Гуржакова рада была бы не слушать, но как, если больно? Если от боли этой в ушах звенит?
…а муж увезет в Познаньск… красивый город… модные лавки… балы… разве ж не хотелось панне Гуржаковой для дочери красивой жизни? Хотелось… и вот мечта исполнится, всего-то надо — бумаги подписать… ныне же вечером.
Нет.
Никаких бумаг подписывать она не станет. Не хватало еще.
От возмущения огненная стена подалась назад, да и само пламя присело будто бы.
— Правильно, — одобрил голос, который ныне вдруг показался удивительно знаком.
…не надо сопротивляться. Бумаги… что есть бумаги? Наследство Гражинкино… всякое наследство… хорошо, не то, проклятое… забыть… она сама себе велела забыть, а вот теперь…
— Прогони его.
Пламя?
А разве панна Гуржакова может? В ней ведь ни капли дару… позор семьи…
— Прогони.
И панна Гуржакова велела огню:
— Кыш пошел…
…будут ей тут всякие указывать, что и как делать… и вообще, ее дочь, хочет, замуж отправит, а хочет — и в монастырь.
Она засмеялась.
Да, именно… в монастырь… и все имущество отписать… пусть там отмаливает грехи… какие у Гражинки грехи? Мало ли, вдруг да проснется проклятая кровь… нет, нельзя ее отпускать… и одну оставить никак…
— Давай же, — голос был строг.
…давай, сделай это, — матушка стояла за спиной. Всегда стояла, и ее присутствие оказывало на Делечку удивительное воздействие. Сердце сразу обмирало. Леденели руки. А пальцы становились неловкими. Не то, что узор нанести тончайшею иглой да на серебряную монетку, она и монетку эту удержать не могла. И та падала, катилась по столу, и под стол, и оттуда — под длинную матушкину юбку.
Та никогда не носила подъюбников.
Черная ткань.
Гладкая.
И белая блуза с пышным бантом у горла. Камея-брошь. Волосы зачесаны. Лицо застывшее, будто не лицо, но маска. И в глазах, единственно живых на маске этой, вновь видится разочарование.
— Ты плохо занималась, — говорит матушка и отворачивается…
…у тебя выйдет… на этот раз выйдет, — вкрадчиво обещает голос. — Ты только погляди хорошенько… смотреть-то ты умеешь?
Смотреть?
О да, умеет.
Смотреть, пока глаза не заслезятся. Не моргая. Не двигаясь с места. Не дыша… в стену впериться взглядом… и долго так… до слез кровавых. Только стена все одно стеной оставалась, и ничего-то на ней… и злость такая…
…бездарная.
…не понимаю, — матушкин голос доносится с кухни. В нем звучит растерянность, и тетушки кивают головами, они, рожденные близнецами, как-то совсем уж трепетно относились к своему сходству, берегли его, что матушка бабкин перстень. — В ней ведь есть сила, я чувствую.
…тетушки носили одинаковые юбки, тоже прямые, но из темно-синей ткани. И блузы цвета слоновой кости. Воротники-стойки под горло. И маленькой Делечке казалось, что именно эти воротники, накрахмаленные до жесткости, и поддерживают головы.
…ряды крохотных пуговок.
…серьги-колечки в ушах. Совсем простенькие. Перстенечки. Часики. Тетушки были добры. И смеялись, когда Делечка их путала. А путала она постоянно, потому как очень уж они были похожи.
…они позволяли ей трогать пуговицы. И делать прически, давали играть гребнями и щетками, золотыми цепочками, которые хранили в огромных круглых шкатулках. Цепочки путались, а Делечка разбирала. Ее порой даже звали, мол, иди-ка, помоги тетушке разобраться… она с радостью…
…были еще нити жемчуга.
…а позже — тонкие конопляные веревочки… или ленты… правда, их уже не только распутать надобно было, скорее уж наоборот, сделать так, чтобы эти веревочки-ленточки в узел завязались.
— Не думай о том, что ты делаешь, — тетушка Ада, а может, Аделаида, оказалась вдруг рядом. Она улыбнулась ласково так, как никогда не улыбалась матушка. — Ты слишком уж стараешься, деточка… просто… представь, что это игра… смотри…
…и огненная стена вдруг перестала быть сплошной. Конечно! Как сразу-то не понять было! Ее сплели. Взяли огненные нити, рыжие и еще желтые, самую малость белых, чтоб узор получился, и капельку темно-красных, и перепутали меж собой.
Надо стену разобрать, и тогда…
…возьми голубя. Держи крепче, — тетушкины руки легли поверх ее собственных. — Понимаю, тебе жаль его…
Голубь не пытается вырваться. Он доверчив. Только головой дергает и тонкая пленочка третьего века то и дело прикрывает глаз.
…голубей держат на крыше, и в ее обязанности входит носить им корм. Ей нравится. Она высыпает зерно в кормушки, или вот еще кашу, сама растирает в порошок скорлупу яичную, которую надо к каше подмешивать, и темный порошок тетушкин сыплет… и голуби едят.
Курлычут.
Кланяются ей. А она, кружась, воображает себя заколдованной королевной, как в сказке про Эльзу и братьев ее, в лебедей обращенных…
— Крепче держи… вот так… слышишь, как бьется его сердце? — Ада, все-таки Ада. От Аделаиды сегодня пахнет шоколадом — она пекла печенье, а вот Ада работала, и к ней привязались злые запахи лаборатории.
…раньше сюда не пускали, а вот теперь…
— Умница, а теперь закрой глаза…
…она закрывает, только стена не уходит, где-то в ней, в ворохе нитей, которые Делечка не знает, как распутать, бьется голубь. Теперь она слышит хлопанье белоснежных крыльев, и надо бы помочь.
Только нити обжигают.
Они такие… неудобные.
Зачем ее опять заставляют возиться…
Тетушка убирает руки, но велит:
— Не отпускай. И не открывай глаз.
Она слушает.
Она хочет быть хорошей девочкой и чтобы тетушка похвалила, и быть может, тогда мама перестанет расстраиваться. А голубь вдруг затихает и что-то происходит, что-то настолько страшное, что она не выдерживает, с криком отбрасывает голубя…
…и открывает глаза.
Птица мертва.
Она лежит на столе, меж веточек розмарина и пустынной полыни, прямо поверх странного рисунка, выведенного тетушкой, и рисунок этот воняет.
— Вот так, — тетушка не думает ругать, наоборот, она выглядит весьма и весьма довольной. — Ты умная девочка, ты очень мне помогла…
…голубь здесь. И надо выпустить его сейчас. Это он всегда был рядом с Делей он шел за нею, и он остался даже сейчас, только крылья обгорели…
— Правильно, — этот голос тоже рядом, за спиной, но если обернуться, то за спиной пусто.
Только стена.
— Давай, ты должна сама, а потом я помогу…
Гражина смотрела на мать.
Застывшую.
Страшную. Лицо побелело. Исказилось. Глаза выпучены. Рот приоткрыт. И слюна течет. Смотреть на это не хочется, но Гражина смотрит.
— Что с ней? — она почти видит и черное душное облако, которое окружило матушку.
И облако это живое.
Оно шевелится, то отползая, почти отпуская, то вновь подбираясь. Оно ложится на матушкины плечи этаким страшным меховым воротником, сползает на руки, обвивает талию. Оно уже не мех, но змея, которая вот-вот сожмет кольца, и тогда матушки не станет.
— Проклятье, — Геральд выгляди хмурым. — И серьезное, с подчинением разума. Будь она обыкновенным человеком, то просто исполнила бы то, что приказано.
— А что приказано?
— Откуда я знаю? Но она исполнила бы все, что угодно, а после скоропостижно скончалась. Такие проклятья питаются от жертвы, силой души. Снять их практически невозможно.
— Мама… — страх кольнул.
Не может такого быть, чтобы мама умерла. Нет, она, конечно, порой заговаривала про смерть, начинала требовать к себе то жрецов, то гробовщика, то еще завещание очередное писать усаживалась, похороны свои оговаривая. Волю б дай, и репетицию устроила бы.
Но ведь то — не взаправду!
— Ты… ты можешь…можешь помочь ей?
— Я пытаюсь, — Геральд кривовато усмехнулся. — Но она должна сама, и у нее получается, просто надо поверить, что она сможет.
— А я…
— А ты позови. Скажи, чтоб возвращалась…
…было так просто. Позвать. Только Гражина не знала, как. Она подошла. И черная змея проклятья оживилась, почуяв еще одну жертву.
— Не прикасайся, — велел Геральд, — оно сейчас способно и перекинуться.
И пусть!
Зато мама останется жива. Это ведь просто — руку протянуть и… теперь Гражина видела проклятье четко и ясно, будто оно и вправду было змеею. Никогда-то она не любила змей, а тут… красивая даже. Длинное тонкое тело покрыто мелкой чешуей всех оттенков черного. И чешуя эта переливается, словно драгоценными камнями усыпана.
Глаза красные.
Пасть приоткрыта.
Язык раздвоенный мелькает.
Змея ждет и…
— Подумай, — Геральд прислонился к стене, — ты точно не справишься. Ты сильна, но пока ничего не умеешь, в отличие от твоей матушки. Поэтому сгинешь. Она-то очнется, да… долго ли проживет, зная, что тебя убила?
Правда.
Или… очередное испытание? По лицу не понять? Надо выбор сделать. И тогда Гражина узнает. Или она все-таки боится?
Боится.
Она с детства трусихой была. Собак боялась. И пчел с осами. И вообще… а тут проклятье смертельное. И Гражина, протянув к змее руку, строго сказала:
— Уходи.
Та качнулась, поднялась, раздувая капюшон. Зашипела.
— Уходи! — повторила Гражина строже. — Немедленно.
Ах, ей не хватало уверенности. И змея знала.
— Уходи, или я тебя уничтожу…
…голубь бился, опаляя крылья. И она решилась. Протянула руки и не закричала, хотя огонь обжигал. Она взяла голубя и, вытащив его из тенет, прижала к груди.
— Тише, — сказала Деля, — успокойся, пожалуйста, я больше не позволю тебя обидеть. Никому.
Перья потемнели.
И ясно, их ведь опалило огнем…
…девочка идеальный проводник, — голос тетушки звучал ясно, пробиваясь сквозь ватнее одеяло. И слезы высохли. А может, она просто устала плакать. — Удивительный талант…
— Ты преувеличиваешь.
— Нет, Анна, ты должна признать, что подобное встречается редко. Даже у тебя не получится взять больше двух третей, а девочка изъяла все! И все же отдала… мы должны…
— Нет!
Мамин окрик заставляет съежиться и зажать руками уши.
Снова недовольна.
Что она сделала не так?
— Послушай, я понимаю…
— Она еще ребенок!
— Она не останется ребенком, но… сколько силы она может сберечь? Нам не придется так часто…
— Нет!
— Анна…
— Я не позволю… она ребенок и…
…тетушкин голос вползает в сон. Надо же, а она и не заметила, что заснула.
— Что…
— Тише, — тетушка прижимает палец к губам. Ада или Аделаида? В темноте их и вовсе не различить. — Не надо никого тревожить. Пойдем. У меня к тебе есть очень важное дело. Ты ведь хочешь помочь мне?
— С голубем?
— Нет, дорогая… не с голубем… мне тоже жаль голубя, но иначе нельзя, — она сама надела тапочки на ноги Делечке. И шаль свою накинула. — Голубь умер, но сила его ушла в амулет. А амулет мы отдадим маленькой девочке, которая очень сильно болеет. И девочка выздоровеет. Ты ведь хочешь помочь ей?
Нет.
Ей было жаль голубя. Голубя она кормила. И привыкла к нему, а другая девочка… ей не разрешали играть с детьми.
— Конечно, ты еще слишком мала, чтобы понять, насколько это несопоставимо, но мы справимся. Идем, — теткины пальцы сдавили руку, и Делечка захныкала, но тетушка, которая всегда утешала, лишь сердито велела: — Успокойся. Или ты хочешь разбудить маму?
…нитки запутались. Врезались в пальцы, а голубь на груди затих.
…во дворе трава, на траве роса, и тетушка снимает обувь. Ступает, морщится. Все же холодно. Но следом на траву падает и халат, а за ним — длинная белая рубаха. Тетушка остается нага и, повернувшись к Делечке, с неудовольствием спрашивает:
— А ты чего ждешь? Раздевайся немедленно…
Вытоптанный круг.
Камень кривоватый, черный. От него тянет плесенью и еще чем-то, и ей не хочется приближаться, но тетке нельзя перечить. А та идет к камню.
— Привела? Умница. Деточка, не надо дрожать. Поверь, все будет хорошо. Нам очень нужна твоя помощь. Ты же поможешь?
…за алтарем привязана овечка.
Она стоит смирно, будто неживая, но Делечка чувствует, как быстро колотится овечье сердце.
— Тебе только и надо, что рядышком постоять… мы все за тебя сделаем…
— Ада…
— Не все сразу, Ида, — тетушка убирает пряди, прилипшие к лицу. — Не нужно пугать девочку…
Натянутая улыбка.
…ложь.
…всюду ложь, и голубка с опаленными крылами затихает. Она лишь смотрит, часто-часто моргая, не веря, что получится выбраться.
…мама, — кто-то говорит, кто-то очень близкий.
…мама пришла уже после того, как кровь несчастной овцы пролилась на камень. А Делечка даже не могла бы объяснить, что же с нею произошло. Она вдруг словно бы стала этой овцой.
Беспомощной.
Не способной даже закричать от ужаса. И холод ощутила. И то, как медленно с кровью уходит жизнь. И лед камня. И того, кто был заточен в него…
Небо крутанулось и упало.
…нитей слишком много.
…мама, послушай меня, пожалуйста…
— Послушай меня, — мама сидела у постели. Строга и печальна.
Все та же белая блуза. Все та же юбка из зеркального шелка. Черная лента на волосах.
— Тебе придется уехать, — она провела холодными пальцами по щеке. — И чем скорее, тем лучше…
— Мы все равно считаем, что ты не имеешь права… — за двоих сестер говорила Ида.
Они обе держались в тени и выглядели отражениями друг друга.
— Заткнитесь, — жестко обрезала мама. — Мне бы вас выгнать…
— Ты не можешь.
— Не могу.
— Мама…
— Нет, дорогая. Тебе здесь не место…
…нигде не место. Их было множество, мест, в которых она побывала… сначала с сухой строгой женщиной, которую матушка выбрала на роль опекуна. Та курила вонючие сигареты и постоянно пребывала в каком-то состоянии полусна, едва ль замечая происходящее вокруг. Ей не было дела до Делечки и приходилось все делать самой.
Она научилась.
Отплакала.
…потом была встреча с мужем, тогда еще молоденьким офицером… чем привлек? Своею искренней любовью, которой так не хватало. Она и не знала, что не хватало, пока он не появился.
…гарнизоны.
…поезда и вокзалы, порой огромные, как Краковельский, а порой и вовсе махонькие станции, где поезд останавливался на минуту-другую.
Казармы.
Городки, где все обо всех знают. Комнатушки казенные и тщетные попытки навести уют. И только-только обживешься, как тебя вновь отправляют…
…рождение сына.
И похороны.
И горе необъятное, в котором она растворилась…
…как в огне.
…мама, ты ведь слышишь меня? Мама, пожалуйста…
…они помогли, тетушки… на той безымянной заставе посреди полынной степи. Год. И ковыль, который распускал на ветру тонкие цепкие косы. И запах дурмана, что появлялся под вечер, когда солнце уже касалось горизонта, а тени становились длинны. Она тогда полюбила смотреть на тени. И на солнце это. Садилась под сухим деревом, что росло за кладбищем, и сидела часами.
Тетки появились без приглашения.
— Совсем расклеилась, — сказала Ада, которая с возрастом сделалась строже и жестче.
— Бедная девочка, — проворковала Ида.
Они по-прежнему старались походить друг на друга, но теперь получалось не слишком хорошо. Во всяком случае, Деля их различила с легкостью.
— Ничего, дорогая, скоро тебе станет легче, — Ида коснулась губами темя. И стало вдруг легко. Горе, в котором она спряталась от прочего мира, треснула, словно скорлупа. — Вот увидишь, все еще образуется…
— Мама…
— Она не захотела приехать, — Ада раскрыла кожаный саквояж. Она перебирала склянки, доставая то одну, то другую, чтобы потом покачать головой и спрятать. Наконец, выбрав нужную, она вытащила зубами пробку и велела. — Пей.
Деля выпила.
Честно говоря, ей снова стало все равно. Трещина зарастала, и это было правильно.
— Нельзя было тебе уезжать, — Ида присела рядышком и обняла, а после накинула на плечи широкое крыло вязаной шали. — Мы говорили твоей матушке, что твое место в семье, но она так упряма. Разве послушала бы… испугалась… и чего, спрашивается?
Чего?
Камня? Той овцы… детские страхи теперь казались такими нелепыми. Ей ведь приходилось убивать, пусть и не овец, но огромных лобастых карпов, которых продавали живыми, а кухарки, чтобы сделать грязную работу, не было. Еще куры… с курами пришлось повозиться, пока она не приноровилась…
— Вот видишь, — тетушка Ида поцеловала в щеку.
Горячая какая.
— Ничего… что сделано, то сделано… она тебя отослала, но если вдруг захочешь вернуться, мы всегда будем рады.
Нет.
Не хочет.
Там… там мама, которая точно не обрадуется… и что ей делать дома? Она, если честно, этот дом почти забыла… ей казалось, что забыла… старый… стены плющом затянуло, и глянцевые листья норовят закрыть и окна. Свет проникает неяркий, разбавленный, он будто дразнит людей…
…травяные ароматы.
…старые статуи, которые оживают по вечерам. А может, это все игра воображения? Библиотека, куда ей запрещено входить. Гостиные… ими редко пользуются… лаборатории… и тетушкина коллекция камней… куклы… их слишком много для одной девочки.
Белоснежный мезонин.
Чаепития на веранде.
Старый ворон, который изредка позволял себе говорить. Нет, не с девочкой, та слишком ничтожна, чтобы обращать на нее внимание, но с матушкой…
— Вот видишь, — шепот тетушки Иды проник в самое сердце, — ты все помнишь… ты наша…
— Не торопи, — это уже произнесла тетушка Ада, — к слову, и мужа своего возьми, если, конечно, не испугается с колдовками жить…
…нет…
…не это… она задумалась, запуталась и забыла, что должна развязать красные нити, а те, поганки, вновь запутались. И только голубка у сердца курлычет.
…мама…
— Что ты, дорогая, — тетушка Ида успокаивает. — Опять выдумываешь себе какие-то страхи? Никто тебя не заставляет. Мы просто подумали, что вам будет спокойней… мы хотим помочь…
— Твоему ребенку нужен дом, чтобы выжить, — это вновь Ада. — Ида, не морочь девочке голову. Все просто… мы живем там, потому что в ином месте жить не способны. Такова цена силы, детонька…
И снова склянка.
Темный пузырек, от которого отчетливо пахнет мятой. Мята сладка, и значит, содержимое пузырька на самом деле весьма противно, вот и пытается Ада его спрятать за этой прохладною свежестью.
Пускай.
— Если бы твоя матушка не была столь безответственна…
— Ах, Ада…
— Я правду говорю. Кто-то ведь должен… или, думаешь, если я привыкла к этой тюрьме, то мне она стала нравиться? Я бы тоже уехала с превеликим удовольствием, но кто ж меня отпустит…
…нити свиваются змеями, и вот уже она не распутывает сеть — как она вообще могла подумать, что справится с нею? — но вязнет. И каждое движение, каждый вдох лишь крепче привязывают ее к этой проклятой сети.
…видишь ли, деточка, Ада, пусть и несколько… бесцеремонна…
— Кто бы говорил…
— Но права… некогда наш предок…
— …чтоб ему икалось на том свете…
— …заключил сделку с тем, чье имя всуе поминать не стоит…
— …особенно по нынешним временам…
— …он боялся лишиться сил…
— …идиот кромешный…
…не надо их слушать. Это проклятье… где она подцепила его? Когда… потом, сначала выбраться… успокоиться. И не дышать. Здесь легко не дышать. Ее ведь учили… начинали учить… а она бесталанной оказалась.
Врали.
…он получил в залог камень… ты помнишь наш камень? Конечно, его никак не забудешь, даже если очень захочется… и силу… небывалую… только за все надо платить…
— Какое неожиданное открытие!
— Ада, не язви, тебе не идет. Мы не можем надолго покинуть дом. Сразу слабеем. И не только в силе, жизнь уходит.
— Еще поплачь…
— Я не плачу, Ада, я лишь объясняю девочке. Ей повезло, ее отпустил камень… но все равно… у тебя не будет детей здесь, милая… а дома… дома, быть может, если отпустил тебя, то и твою дочь…
— Почему дочь?
…дочь…
…Гражина… у нее есть дочь… розовый младенец, ручки-ножки в перевязочках… щеки пухленькие, а носик-кнопка… сладкий запах молока.
Надо возвращаться…
Геральд наблюдал за женщинами, застывшими в липкой сети чужого проклятья. Устав стоять, он развернул тяжелое кресло. Хмыкнул — гобеленовая обивка была один-в-один с домашней — и уселся. Вытянул ноги.
Глаза прикрыл.
Будет обидно, если девушка погибнет. Он ее предупредил, но…
Марево колыхалось.
Оно тянулось то к одной женщине, облепляя ее с ног до головы, то отступало, будто вспоминая, что есть еще одна жертва, которую никак невозможно оставить без должного внимания.
…старшая умрет. Скорее всего.
…это будет печально, но удобно. И главное, что сам Геральд в этой смерти не виновен. Он даже не без удовольствия отыщет ту, что наслала проклятье.
Накажет.
И привяжет вторую. Если она выживет…
…тетушка не обрадуется. Она изначально была против, но возраст… и силы… слишком много отдавала, вот и состарилась до срока. Мама права, скоро отойдет… может, месяц, может, год… а ведь могла бы еще сотню-другую прожить, не будь столь щепетильна.
…с другой стороны оно и к лучшему.
Матушка займет то место, которое причитается ей по праву рождения. А он… он сумеет доказать свою полезность роду. И всего-то нужно — подождать…
Гражина решила, что она умерла.
Сперва.
Было больно.
И холодно. Однажды она, распахнувши окно зимою — ах, хотелось тогда холодного свежего воздуха глотнуть — застудилась и слегла с кашлем. И вот тогда, это она помнила распрекрасно, в груди образовался точно такой же тяжелый ком, который на сердце давил.
Ком топили теплым молоком, мешая его с медом и барсучьим жиром.
Жиром же натирали грудь, укутывая поверху клетчатым шерстяным шарфом. Мазали пятки. И отступило.
Холод вдруг сменился жаром, и Гражина разозлилась: колдовка она или как?
…слабая.
…матушка всегда повторяла, что Гражина слаба, бестолкова, ленива… и в том есть правда… ей все-то неинтересно было. Науки, конечно, давались кое-как, особенно арифметика, но…
…она заставила себя сосредоточиться, как некогда сосредотачивалась на преглупых задачах с землекопами и соседскими яблонями…
…колдовка.
…и сила есть. Умений нет, но ничего, справится. Если нет, то матушка умрет… Гражина, превозмогая боль — грудь будто железным обручем стянуло — сделала глубокий вдох. И обруч затрещал. А марево превратилось в клубок путаных нитей.
Протянув руку, Гражина тронула одну.
И зашипела — нить поранила палец. Как ни странно, но малая эта боль вновь вызвала гнев.
Да как смеют они…
…она!
Панна Белялинска со своим женихом… матушка с нею встречаться ездила, чтобы отказом порадовать… только, мнится, вовсе не обрадовалась дорогая соседка… и Гражина, зацепив горсть нитей, рванула. Больно?
Потерпится.
Она смяла их, скатав в махонький шарик, и с удивлением обнаружила, что нити не оторвались, но… надо продолжить… она катала этот шарик в ладонях, наматывая сразу десятки нитей… сминая пальцами, сплющивая, вылепливая из них нечто…
…дом.
…матушка строга. Постарела-то как. А колдовки ведь не стареют? Так говорят люди. Неужели обманули?
Дорожка, выложенная речным камнем. Розы разрослись, затянули беседку колючей стеной. Пахнут хорошо, но под пологом их и душно, и влажно.
— Зачем ты приехала? — мама пьет чай.
Старый самовар. Еловые шишки в деревянном коробе. Пузатые кружки расписаны золотыми цветами. Сушки. Варенье. И осы не смеют тревожить покой колдовки.
— Ты не рада?
Ей почему-то представлялось, что матушка обрадуется… всенепременно обрадуется. Обнимет. Поцелует. Скажет, какою красавицей Деля стала. А она лишь нахмурила седые брови.
— У тебя получилось уехать однажды. К чему рисковать?
— Я хочу ребенка.
— Зачем?
…стена редеет.
…и голубка вновь оживает в руках… не о том надо думать, но…
…снова дом. И комната, в которой она провела детство. Здесь еще остались куклы, великое множество кукол, тряпичных и фарфоровых, деревянных и сплетенных из темной соломы. Старых и вовсе древних, но одинаково неприятных.
И новая, привезенная ею самой, садится в уголке.
Кровать маловата. И перину давно не выветривали. Она сделалась комковата, неудобна, и за ночь всю спину намозолила.
Зеркал нет.
Во всем доме нет ни одного зеркала, зато есть мальчишка, получается, двоюродный братец? Чей он сын? Иды или Ады? Они одинаково заботятся о нем, а он не делает меж ними различий.
— Наша надежда, — говорит Ада.
— Хорошо бы, если бы у тебя была девочка, — вторит Ида, поглаживая живот Дели. Он еще не так и заметен, но это прикосновение неприятно. — Были бы жених и невеста…
— Не говорите глупостей, — матушкин голос скрипуч. Она появляется из ниоткуда, всякий раз именно тогда, когда заводят эти разговоры о девочке и женитьбе. — Вы знаете правила. Она сама выберет…
…легче…
…дышать становится легче. И память тускнеет. Дни сливаются в один, длинный, в котором уместилось и сливовое варенье — его тетки варят и ссорятся, кидать ли корицу или же имбиря тертого щепотку, или еще чего — и первый затяжной дождь. Жухлые листья на дорожках парка.
Камин.
Плед.
Надоедливый мальчишка с рогаткой. И постаревший ворон с подбитым крылом…
…день все тянулся…
…роды.
Боль. И страх, живой, явный, вдруг да опять…
…пищащий комок, который суют в руки, присюсюкивая. Тетушки рады, а она… она боится взять этот комок в руки, потому что если возьмет, то непременно привяжется, прикипит сердцем. И сердце это не выдержит, случись что…
…ее дочь все плачет, не способная успокоиться, и наплакавшись, наоравшись до хрипоты, замолкает, впадая в странное подобие полусна. Тетки хмурятся. Мать молчит. И все к Деле так ласковы, что и врач не нужен, чтобы приговор вынести.
Врач не поможет, а вот…
…черный камень.
Холод под ладонью. И просьба, обращенная к тому, кто в камне. Она пришла сюда от отчаяния, не веря, что просьба эта будет услышана. Да и вправе ли она просить, если…
…он помнит ее.
…и ту овцу… и силу… и муку, которую Деля приняла на себя. Он помнит и отзывается теплой тьмой, а следом приходит понимание — теперь все будет хорошо. Надо лишь…
…ребенок на камне. И матушка тут же…
— Зима, — говорит она очевидное, и Деля понимает, что действительно зима.
Холод.
А она младенца на камень положила. Голого. И та не кричит, лишь смотрит темными пока глазенками, будто ждет… чего?
— Он… он не навредит… он поможет… — Деля протягивает руку к камню.
Тепло.
Вокруг зима, а от камня исходит тепло. И это он убаюкал Гражину…
…да, именно Гражину.
Имя родилось из камня. И Деля приняла его, как приняла и дитя. Подняла. Прижала к себе…
— Что ж… ей повезло, — в голосе матери нет уверенности. — Наверное…
…на следующий день Аделаида уехала. Она точно знала, что здесь не место ни ей, ни дочери. И тетки, вышедшие провожать, не пытались остановить, но при том выглядели настолько счастливыми, что сердце кольнуло подозрение.
Нет.
Прочь подозрения. И сомнения прочь. Она теперь свободна.
Она забудет обо всем. Дом? Нет у нее дома… мать? Дорогой супруг считает ее сиротой и, может, оно к лучшему. А старую троюродную тетку не обязательно навещать, хватит с нее и открыток.
…она ими камин растапливать будет.
Вдох.
И выдох.
И страх, который нет-нет да оживал, особенно на полную луну, когда вдруг представлялась она же, желтая, отраженная на гладкой поверхности камня. Луна будила сомнения.
А если Гражина…
…обычная.
…матушка, которая все ж явилась однажды, нарушив шаткое перемирие, подтвердила… силы нет… глухая ветвь. И радоваться надо бы, радоваться…
…а еще голубя держать, а то ж вырвется и не поймаешь.
…нити катались.
Клубок становился больше, но Гражина обминала его, словно тесто. А когда нити вовсе истончились, она даже испытала нечто, похожее на огорчение. Вот так и проклятье…
Она спешно домотала клубок.
Подкинула на ладони.
А потом, усмехнувшись, — пусть будет, как оно будет, но подобные шутки Гражина никому не собиралась спускать — приказала ему вернуться. Пусть найдет хозяина и… и пусть тот, кто повесил проклятие на матушку, дальше сам с ним и разбирается.