Глава 13. В коей герои задумываются о годах преклонных и старости грядущей

Бывают справедливые войны, например, за наследство…

…из воспоминаний некоего нотариуса.

Дорога.

Усталое молчание.

Пограничники, которые, пусть и привыкать стали к этаким визитам, а все одно глядели недобро, будто выискивая причину пальнуть. И на той стороне не лучше.

Хмурые взгляды.

Узкая полоса леса…

…конь, брошенный в Хольме. О нем позаботятся, но… запах керосину и магии.

Холод.

— Все равно не понимаю, — лицо Катарины кажется серым, как и она сама.

— Чего?

Хотелось спать.

Безбожно. Вот просто закрыть глаза на минуту… кому от этого плохо будет? Все одно едут.

— Зачем ему вот это все? Игра, да… показать, что он умнее нас?

— Возможно.

…и вечереет уже.

…пока доберутся, пока… неудобно… нумер в «Короне» заказать надобно, и пусть канцелярия тайная платит…

— Но это можно было сделать куда как проще… к чему вот это все, с границей? — она повернулась к Себастьяну. — Это как-то… неоправданно? Смотри, он буквально тычет нас носом в то, что границы этой для него не существует. Что он, при желании, и человека проведет… переведет… и мы ничего не сделаем… и если только…

— Закрыть границу? — Себастьян потер глаза.

Слезились.

Старость.

А ведь раньше он сутками мог не спать, и ничего, был бодр и весел. Теперь же веселье куда-то да ушло, даже с ностальгией вспоминались ненавистные бумаги, которых, надо полагать, скопилось вовсе преогромное количество…

…в тайную канцелярию отправить, что ли? Пусть Лев Севастьяныч сам разберется, что с ними делать, то ли в ход пускать, то ли камин топить. Причем, Себастьян крепко подозревал, что бы ни было решено, прочие этого не заметят.

— Думаете?

— Пока это самое очевидное… потепление отношений. Торговое партнерство… с вашей стороны наверняка найдется немало народу, кому эта затея не по вкусу.

— А с вашей?

— И с нашей, хотя… у нас мотивы скорее иные были бы, — он откинулся на кресле. — Товары все одно ходят через границу, но… цены.

Он щелкнул пальцами, выловив нужную мысль.

— Те же чулки, если разобраться… это ж мелочь, но у вас за эту мелочь готовы хорошо платить, поэтому и цену можно задрать не в двое, а втрое… вчетверо… спрос рождает предложение. И теперь представьте, что границу приоткроют… слегка… для избранных товаров. В Хольм поедут чулки с духами. К нам — ваши зелья… и кто тогда останется не у дел?

Очевидно.

Просто.

И пригород встречает едкими дымами. Топят щедро, и дым, вырываясь из печных труб, стелется по дворам, покрывает редкие кучки снегу черною пеленой. Здесь и без того довольно темноты.

Кривые улочки.

Куры, копошащиеся в мусорной куче… четверо девиц на перекрестке. Наряды их, слишком легкие для вечера, явно указывали на род занятий. Рядом прислонился к стене паренек невзрачного вида, курил. Палочку ножиком строгал. И по сторонам поглядывал.

Красные фонари зажигались один за другим.

И становится вдруг неловко, будто бы Себастьян сам их повесил.

— Здесь задеты интересы не только лихарей. Они ведь редко бывают сами по себе, точней, те, которые сами по себе, или находят заступника, или… перестают быть.

…девки выходили на улицы.

Позевывая.

Поправляя мятую одежду. Те, которые помоложе, летели к фонарям, пытаясь занять местечко поудобней. Другие напротив скрывались в тени. В ночи все кошки серы и, глядишь, повезет найти дружка…

…в окнах выставляли другой товар.

Подороже.

Покрасивше, для тех, в чьем кошеле звенит серебро, а то и золотишко.

…почему не они? Ведь просто же… здесь продадут любую, были бы деньги… и не спросят, зачем… да и не обязательно к сводне ходить. Всегда отыщется девка, смелая или глупая, главное, что согласная отъехать в тихое местечко…

…а они на вокзале промышляют.

Почему?

Два варианта. Первый — опасаются лезть в криминал, все ж там иные законы, мизинец покажешь и руку отхватят, причем с головою вместе. Вот и думают, что в обход надежней. Второй… второй Себастьяну не нравился категорически.

Меж тем машина свернула на Цветочный бульвар, а оттуда уже и к центру. Надо же, запомнила, куда ехать.

Город же переменился и вдруг, словно вывернувшись на изнанку, отрешаясь от тех, поганых улочек с их шлюхами и котами, ворьем, нищими и прочим сбродом, недостойным даже упоминания. Здесь все было иначе.

Широкая мостовая.

Благородная стража фонарных столбов. Редкие господа. И еще более редкие дамы в мехах и перьях, ныне, надо полагать, премодных. Собачки.

Сплетни.

Витрины и кофейни. Коляски… смех… нет, смех Себастьян выдумал.

— Остановитесь где-нибудь, — попросил он.

…а ведь мог бы вот так же прогуливаться. До клуба или от клуба. Или просто так, наслаждаясь вечерним променадом. А потом домой, к камину и рюмочке коньяку. Или не домой, но с вечерним визитом. Салоны. Музыка. Сплетни и дамы ряженые с дочками, изнемогающими от желания составить чье-нибудь семейное счастие…

…и может, нашел бы кого.

…румяненькую и в рюшечках, чтобы ротик бантиком, бровки домиком, чтобы в голове никаких иных забот, кроме как обустройства дому. Салфеточки, гардиночки, обивочка для креслиц… и жил бы в этаком доме-шкатулке, заполненном доверху всякими нужностями. Ходил бы в присутствие, дабы подпись поставить и людей принять, жаждущих уважение выразить.

Носил бы жене омулей и вина.

Отрезы ткани.

Когда и золотишко. Обеды бы посещал званые. И сам бы устраивал, после помогая супружнице пересчитывать серебряные ложечки. А что, гость ныне не тот пошел, так и норовит то ли в супницу плюнуть, то ли рулет из почек заячьих обхаять, то ли серебра семейного спереть. А заскучавши, завел бы любовницу из актрисок, как сие принято в обществе… нет, актриска у него была. Тогда балерину… балерины еще выше актрисок ценятся.

Тьфу.

Себастьян, живо представив себе этакую жизнь и себя, осоловевшего, раздавшегося и с пузом, коие есть явственное свидетельство воистину праведной жизни чиновника обыкновенного, вздрогнул.

Нет уж.

Лучше трупы.

— Скажите, — мысли вернулись на дело. — А это… не может быть обряд?

— Что? — Катарина, собиравшаяся было выйти, замерла.

— Обряд… во имя Хельма там или… погодите. Не спешите обижаться, я в этих вопросах разбираюсь слабо. Да и среди наших вряд ли кто сейчас найдется, кто разбирается. Слишком долго здесь и имя Хельмово поминать не стоило.

Он оправдывался?

Оправдывался. И чувствовал себя при том найпоганейше.

Катарина скрестила руки на груди. И как это мысль, в общем-то здравая, не пришла в голову раньше? Логична же… тем и пугает.

— Я знаю, что ему приносят в жертву людей. Что, чем мучительнее смерть, тем больше он получает. А девочки умирали очень тяжело… и понятно тогда, почему убивали у вас. У нас такой выброс ведьмаки почуяли бы…

— Жертва ведь должна быть чиста? Не в смысле, что девственна… но ведь подходит, верно?

— Нет, — сказала Катарина, но Себастьян ей не поверил.

…а она сразу поняла, что не верит. И это было странно, потому что прежде за собой Катарина не замечала особой проницательности. Скорее уж наоборот, она привыкла людям доверять.

— Не здесь, — попросила она. — Я расскажу вам, почему это… не то, что вы думаете, но не здесь, ладно?

…темно.

…и снега нет, а все одно темно, несмотря на фонари. Ночь, будто нарисованная. Лиловая. И синяя. И черная краски. Смешали и плеснули на небо. Потом наспех мазнули желтою и алой, навесив ожерелье фонарей.

Под фонарем и остановились.

Князь вышел и, обойдя машину, дверцу открыл, руку подал разлюбезнейше, только от этого стало еще горше.

…ей велено…

…она не представляет, как исполнить, что велено.

— К слову, вы не желаете отужинать? — князь огляделся и поманил за собой. — К Белялинским лучше наведаться попозже. Когда люди не ждут визита, они так радуются гостям, что порой говорят больше обычного.

— Вы на это надеетесь?

— Не слишком. Но попробовать стоит, — он вел Катарину мимо витрин.

Шляпки.

Платья.

Ленты… тетушке купить бы в подарок, она обрадовалась бы, не столько самим лентам — такие штуки она полагала сущим баловством, сколько тому, что Катарина о ней вспомнила.

Быть может.

А может, приняв подарок, сухо бы кивнула и спрятала треклятые ленты в буфете, где складывала всякие, по ее мнению, не слишком нужные вещи, выбросить которые, однако, ей не позволяла жадность. Она бы налила чаю, настоенного на двух чаинках, и белого хлеба нарезала бы. Масла… масло было только для гостей, как и сахар…

…а вот принарядить бы ее, в платье вот такое, белое с полосочкой, чтобы корсаж расшитый да с медными пуговицами в два ряда. Рукав-окорок и узенькая полоска манжет по краю. Воротничок-стоечка.

Шляпка.

Прелесть, а не платье… на этом месте Катарина споткнулась, все ж и в королевстве тротуары были не столь уж ровны.

— О чем вы задумались? — поинтересовался князь, придержав за локоть.

— О платье, — Катарина отвела взгляд.

Было… неудобно?

Они убийцу ищут, где уж тут о платьях думать…

— А я сегодня о шубах все утро, — князь не стал смеяться или закатывать очи, видом своим показывая, что только женщина в легкомысленной манере своей станет отвлекаться от дела.

— И как?

— А никак… что-то передумалось. Кстати, мы пришли…

Это место мало походило на ресторацию, где ее любезно угощали завтраком. Не было оно похоже и на хельмские кафе. Конечно, Катарина была далека от мысли, что все кафе одинаковы, и быть может где-нибудь в столице и сыщется подобное, но…

Дерево.

Стены накатом. Столпы-подпорки с тележными колесами на них. Потолок закопченный. Солома на полу. Столы будто бы грубые, сработанные наспех, но стоило присесть и коснуться дерева, как Катарина убедилась, что впечатление обманчиво. Столешница была гладкою, что шелк.

Шумно.

Людно.

И при том никто-то на них не глазеет. И хорошо, Катарина слишком устала, чтобы выдержать чужое внимание.

— Рекомендую вепрячье колено… хотя, — князь помахал рукой, и мигом возле столика возник подавальщик. — Что сегодня?

— Суп на заячьих потрошках, — он был степенен и даже солиден в своем нарочито простом одеянии. И белоснежное полотенце, перекинутое через руку, казалось этаким тайным символом принадлежности его к великому племени половых. — Зайчатина в горшочках со сливками тушена. Для дамы — самое оно. Вепрево колено печеное с кислою капустой. Дичина копченая. Сальце… колбаски из лосятины, очень рекомендую…

— А неси все, на месте разберемся. И запить… квасу. Есть?

Ему величественно кивнули, в том кивке выражая легкое презрение: как можно было усомниться, что в месте столь высокого классу да не сыщется этакой малости.

— Мне воды… — опомнилась Катарина.

— Как пожелаете…

Он ушел, и Катарина вновь осталась наедине с князем. Надо было что-то сказать… молчание становилось неудобным, неуютным, а он не торопился начинать беседу.

— Принести человека в жертву не так и просто, — Катарина не выдержала первой. — И не только человека… вообще жертву… я покупала при храме голубей… раньше. Надо бы еще, но как-то вот… времени нет… сейчас действительно другие времена. Я помню, как с мамой… мама еще была жива, и мы ходили в храм часто. Каждое воскресенье… и молились. И она платила медяшку за общую жертву.

Она отвернулась.

Тяжело рассказывать об этом чужаку. Что он знает о храмах?

Ничего.

Они все похожи друг на друга, и не в том дело, что выстроены по одному проекту — огромные пирамиды из черного камня — но самой сутью своей.

Узостью дверей, проходя через которые взрослому человеку приходится наклоняться. Полумраком, расцвеченным россыпью свечей. Белые. Красные. Желтые огоньки. И синие… синие стоили дорого, матушка покупала их раз в году, на поминовение…

Были еще зеленые, тем, кто оплатил большую жертву.

Имена не назывались.

Перед Хельмом все едины, дети его, сотворенные из плоти и крови, живущие одолженной жизнью и обязанные эту жизнь чтить…

Запах крови.

Тогда она не знала, что это именно кровь, но… стоило переступить порог, и этот запах шибал в нос, заставляя отворачиваться, зарываться в пышные мамины юбки. Сбежать бы, но мама держит крепко.

Служба.

Ритмичные удары барабанов, которые отзываются в самом сердце. И в какой-то момент исчезает все, остается лишь мягкий голос жреца…

— Жертва — это дар… подарок… и главное, чтобы он шел от чистого сердца… поэтому и приносят жертву жрецы, — сложно объяснять то, что знаешь с детства, человеку, которому само это знание кажется странным. — Раньше… да, раньше приносили людей… часто… это дань времени. У вас вот сжигали…

— У нас сжигали, — подтвердил князь меланхолично. — У вас резали…

Почему-то почудилась насмешка, хотя он оставался серьезен.

— Сейчас… иначе. Смерть по приговору… не так часто они выносятся, но есть… и еще те, кто сам ложится на алтарь.

…смотри, видишь, этот человек решил отдать себя, — матушкин шепот мешается с шелестом толпы. Люди расступаются, пропуская старика в белых одеждах. Он бредет, стараясь не смотреть по сторонам, и все равно жутко, вдруг да увидит.

Схватит.

Потянет за собой.

Этот страх заставляет сильней цепляться за мамины юбки, и та хмурится.

— Добровольная жертва — это великое благо… — вот только словам ее не хватает убежденности.

…а стоят они слишком далеко, чтобы видеть алтарь.

Мама пытается пройти сквозь толпу, но люди смыкаются стеной.

— Иногда… людям нужна сила. Скажем, чтобы исцелить близкого человека… или деньги… или еще что-то… — Катарина потерла глаза. В словах все казалось таким… приземленным? — Хельм щедр к детям своим. И на семью добровольца снисходит его благословение…

…а еще, помнится, льготы, уже не от Хельма, но от государства…

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно! — она вспылила вдруг и сразу же устыдилась этой вспышки. — У вас другие боги! Они не требуют ничего, кроме веры или вот цветочков… я бы тоже с радостью приносила в храм цветочки, но ему нужна моя кровь!

Она замолчала.

Огляделась.

Ничего.

Ни взглядов заинтересованных. Ни осуждающих. Будто вовсе никто и не заметил гневного ее всплеска.

— Ваши боги… иные… они могут и не отозваться. А он… он всегда отзывается. Нужна помощь? Приди в храм. Помолись. Принеси жертву. Сам или заплати, но все одно… ты можешь купить голубя или барана… или своего принести, но в храме дешевле, они разводят их специально. А мясо отдают тем, кто не способен купить. Мяса столько не нужно… ты морщишься, думаешь, что это все равно мерзко?

— Непривычно, — спокойно заметил князь.

— У нас нет нищих. Есть бедные, но нищих нет. И тех, кто голодает… при храме всегда накормят. Найдут работу. Помогут. Сироты? Если бы не тетка, я бы росла при храме. Все наши приюты — храмовые, и за счет храма содержатся.

Перепела на блюде, в гнездах свежайшего салата, на листьях которого роса не обсохла. А может, обсохла и сбрызнули эти листья то ли водой, то ли уксусом ароматным, для вида и вкуса.

Миска с мочеными яблоками.

Капуста.

И блюда подносили, подносили… противоестественное изобилие. Разве ей нужно все это? Да и не только ей… вдвоем не съесть, и значит, все пойдет… куда?

В мусор?

Вряд ли хозяин трактира раздаст остатки еды неимущим.

— И убить именем Хельма… просто взять и убить, значит навлечь на себя гнев его, понимаешь?

— Не очень, — князя подобное изобилие отнюдь не смущало.

— В моей практике был… один случай. Когда я только начинала… не мое дело, само собой. Кто мне чего серьезного доверил бы…

…музыка.

…скрипач ходит меж столиков. Он худ и выглядит несчастным, а может, оттого, что это скрипка печальна? И на самом-то деле у старика все неплохо.

— Тройное убийство. Мать и двое детей. Семь и двенадцать лет… убийцу нашли сразу. Он и не запирался. Муж и отец… рабочий… сказал, что принес их в жертву. Во славу… и потому неподсуден. Сослался на древний закон… был такой, его потом отменили, но ведь был… и получилось, что его выпустить обязаны.

— И?

Князь выглядел заинтересованным.

— Выпустили. Только… суток не прошло, как он сам прибежал, каяться начал… ему виделись псы оттуда… всю ночь гнали. И только в отделении отступили. Не исчезли. Он их и там видел… он рыдал… умолял о прощении…

Неприятно было вспоминать.

А вот в храм заглянуть бы стоило. Просто зайти. Не обязательно покупать свечу или приносить голубя… или вообще делать хоть что-то.

— Он умирал несколько ночей. Кричал. Наши пытались помочь… жрецов пригласили, но те, только заслышали про псов, как сразу отказались. Он лучше знает, кого наказывать… поэтому… ты не прав. Если бы кто-то решился сделать подобное его именем…

Князь не стал спорить.

Катарина ожидала возражений. Или хоть чего-то, а не молчания, которое опять длилось и… и в какой-то момент, она поняла, что молчание не так уж и утомляет. Напротив, ей нравится эта тишина, и место, и запахи странные, непривычные, которые и дерева, и соломы… и скрипка тоже нравится.

И много позже, когда они покидали трактир, князь проронил:

— Есть один нюанс. Возможно, наш с вами общий недруг просто знает, как делать правильно…