Глава 17. О страстях потаенных провинциальных
…и всякое мечтание души мужской разобьется о женскую уверенность, что мечтание оное не способно состояться без ея помощи.
Из записок некоего пана Нуникова, непризнанного гения, о жизни тягостной своей.
Пану Штефану снился преудивительный сон, в котором он, скромный уездный доктор, вдруг становился известен и даже знаменит. Слава, пришедшая из ниоткуда, преобразила его, сделавши выше, стройней и несоизмеримо краше для окрестных панночек.
Они, некогда при виде пана Штефана кривившиеся брезгливо, не скрывавшие своей неприязни, которую не способны были превозмочь ни малая его практика, ни скудное состояние, теперь всячески выказывали свой восторг от знакомства с этакой предостойною особой.
Панночки кружили, что пчелы над стаканом медовухи.
Рыженькие.
Беленькие.
И темненькие. Последние были особенно наглы. Они позабыли о том, что особам благовоспитанным никак невозможны лукавые усмешки, нежные поглаживания и вовсе бесстыдные намеки, что читались в очах панночек. Но пан Штефан при всем обилии искушений оставался слеп и глух, предпочитая со всеми держаться равно вежливо.
За панночками потянулись панны.
Зрелые особы, порой вдовые, но куда чаще — счастливо связанные узами брака.
— Ах, — лепетала панна Шебневска, лениво обмахиваясь узорчатым веером, — если б вы знали, пан Штефан, как не хватает мне внимания и душевного тепла…
Веер не помогал, и крупная капля пота сползала по длинной шее панны, грозя скатиться в пропасть меж пышными ея персями.
Пан Штефан, во сне сам на себя не похожий, — бесстрашный пред ликом особ слабого полу и к ним поразительно холодный, созерцал сие падение со всею задумчивостью, каковую способен был изобразить.
— Не хватает, — вторила панна Кулякова, пухлявая блондиночка, поправляя белый куделечек, выбившийся из прически. — Только вы…
— Вы… — рыжая панна Поржаевская, вдовица, известная все округе строгостью своих нравов, оттеснила обеих панн. — Способны пробудить в остывшем сердце моем…
Кружевной шалик приличного траурного черного колеру стек с покатых плеч, позволяя полюбоваться и плечами оными, что были белее снега, и длинной шеей, и грудью, на которой вызывающе темнела мушка.
Пан Штефан засмущался.
А тот, которым он был во сне, протянул пальчик и, сковырнувши мушку, назидательно произнес:
— Глубокие декольты весьма вредны особам зрелого возраста. Этак, матушка, и застудиться недолго… — он заглянул в упомянутый вырез, — будете потом ходить, лечиться…
— Будем, — с немалой готовностью выдохнули все три панны.
И пан Штефан проснулся.
Нет, не от выдоха их, в коим чудилось нечто такое… может быть, даже готовность презреть брачные клятвы и попрать общественные устои, но от грохоту. Грохот происходил откуда-то сбоку и сопровождался громкою руганью.
Хозяйка.
Пан Штефан вздохнул, смиряясь с долею своей.
Нет, конечно, он давным-давно мог бы позволить себе сменить эту убогую квартирку на приличное жилье, а то и вовсе приобресть собственную — малое дело его оказалось на удивление выгодным, но… мешали страхи.
Люди любопытны.
Вдруг да зададутся вопросом, откуда это простой уездный доктор, про которого весь город знает, что доктор он так себе, взял денег на покупку?
Придумывать начнут.
А там уже одни Боги знают, до чего додумаются.
Нет, поводов для сплетен давать никак не можно… еще годик-другой и пан Штефан попросту продаст практику… не задорого, просто, чтоб избавиться от нее, муторной, обрыдлой.
Наведается в банк.
Снимет деньги со счета.
И уедет куда-нибудь к морю. Там купит махонький домик на окраине какого-нибудь курортного городка, который и оживает лишь к сезону, и уж в том домике займется делом настоящим.
Напишет книгу.
О жизни.
И о смерти.
О тщетности человеческого бытия… и тогда действительно, быть может, станет известен всемирно. А панны с панночками обождут.
С этой вдохновляющей мыслью пан Штефан спустил ноги. Пол был, конечно же, холоден. Тапочки сгинули… вот каждый вечер пан Штефан ставил их возле кровати, а поутру оказывалось, что тапочки исчезали. Нет, не насовсем, но оказывались то под табуретом, то вовсе у подоконника, а одного разу и вовсе отыскались на кухне.
Пан Штефан точно знал, что виноват в том рыжий наглый кошак, которого панна Цецилия любила куда сильней жильца. Кошак умудрялся непостижимым образом проникать сквозь запертые двери, пакостил и исчезал, свидетельством своего визиту оставляя клочья рыжей шерсти.
Обычно спокойный, пан Штефан вдруг почувствовал, как душит его гнев.
В конце-то концов, сколько можно?! Разве не заслужил он малой толики уважения! Двенадцать лет… двенадцать лет квартируется он здесь и, как жилец, он безупречен!
Ни разу ни на день не задержал оплату.
Никогда не жаловался, даже если панна Цецилия в своем стремлении сберечь лишний медень становилась вовсе уж невозможна, как той зимой, когда решила топить печь сушеным навозом, купленным задешево, и провоняла весь дом. Он пользовал бесплатно и ее, и шумных подруг, которые все как одна страдали от безделья и неумения занять себя чем-то иным, помимо выдуманных болячек… так разве многого он желает?
Всего-то лишь, чтобы тапочки стояли на положенном им месте!
Один отыскался на подоконнике, и дохлая мышь, бережно сунутая в шелковое нутро его, стала последней каплей, переполнившей чашу терпения. На кухне ж вновь громыхнуло.
Этак крепко громыхнуло.
И пан Штефан, подхвативши тапок, ринулся туда, дабы предъявить вещественное доказательство своих, так сказать, претензий.
Панна Цецилия, несмотря на ранний час, пребывала в отменнейшем настроении. Она надраивала медный таз, в котором не так давно варила яблочный джем из поздних яблок.
Она напевала.
И отнюдь не вполголоса. Впрочем, панна Цецилия никогда и ничего не умела делать наполовину.
— Вот, — пан Штефан швырнул дохлую мышь аккурат в таз.
И панна Цецилия пение прекратила. Двумя пальцами она оную мышь подняла за ниточку хвоста, покрутила да и произнесла низким грудным голосом.
— Пан Штефан, ежель ви с подарком, то другим разом прикупите лучше пастилы.
— Я с претензией!
Панна Цецилия, надо сказать, была росту невысокого, но весьма обширна, особливо сзади.
— Та ви шо! — синие очи панны Цецилии округлились, а три подбородка задрожали от душевной обиды.
— Ваше рыжее отродье, — пан Штефан к обидам остался глух, более того проявил изрядную душевную черствость и ткнул пальцем в кота, который с видом к скандалу непричастным возлежал на банках с тем самым, недавно сваренным яблочным джемом, — вновь пробралась в мои покои. И испоганило мою обувь!
Выдержать тон не удалось.
Голос вдруг дал петуха, и проклятая тварь осклабилась, будто насмехаясь над паном Штефаном.
— Горе-то какое, — панна Цецилия взяла тапочек, покрутила, понюхала и, послюнявивши палец, потерла некое, одной ей заметное пятнышко. — Он же ж не нарочно.
Вот в этом-то пан Штефан изрядно сомневался.
А погрызенные в том месяце бумаги? Или вот клок рыжей шерсти, явно срыгнутый поганцем, на новенький пиджак, который весьма — редкость неимовеная — неплохо сидел на пане Штефане? Или его манера леживать на свежепостиранных рубахах?
— Ах, пан Штефан, — панна Цецилия руки о передник отерла и, взявши жильца под локоток, потянула его к столу. А когда панна Цецилия кого-то куда-то тянуло, сопротивляться было бесполезно.
От и пан Штефан смирился.
Пыл его боевой разом угас. И он позволил усадить себя за стол. Принял слегка зачерствевшую плюшку и кружку недопитого вчера кофею, которую панна Цецилия то ли не успела, то ли не пожелала мыть, мысля этакий расход напитку вовсе невозможным.
— Это же ж кот, а не отродье Хельма, — примиряюще произнесла она. — Скотина безмозглая и бессловесная. Нам ли за него ссору поиметь?
Ссориться пан Штефан больше не желал.
Но и уйти просто так…
— Вы его…
— Ах, дорогой ви мой, — панна Цецилия не без труда устроилась напротив. Для внушающих уважение форм ее стул был маловат, как и стол, который, принявши тяжесть объемной груди, лишь жалобно скрипнул. — Это все с одиночества… с тоски изрядное… мой супруг, пусть примет его Иржена, был еще тем поганцем… но о мертвых плохо не принято, я и молчу, да…
Она всхлипнула.
И прижала отнюдь не трепетную длань к груди.
— Как помер, так я все одна и одна… смотрю и вы один одинешенек…
Этот разговор был каким-то… неправильным.
И пан Штефан забеспокоился.
Вспомнился вдруг давешний сон с обильными панночками и славой… будто предупреждение… и захотелось сгинуть с этое кухни, но панна Цецилия, будто чувствуя этакую нехорошую слабость в жильце, поспешила накрыть руку его своею. А рукою панна Цецилия цитроны выжимала до последней капли сока.
— Сколько уж мы друг друга знаем? — продолжила она вкрадчивым баском.
— Д-долго…
— Вот, — она улыбнулась, блеснувши заманчиво золотом передних зубов. — Долго. И я от подумала, отчего б нам и дальше…
— Я не собираюсь съезжать, — соврал пан Штефан, прикидывая, что с идеею этой воистину здравой он несколько опоздал. Коль вздумается ныне ему сменить квартирку, то новую искать надобно будет в другом городе.
…а у него тут не все дела решены.
…самая малость осталась…
— Так я и радая, — панна Цецилия легонько погладила жертву. — Ой, вам и не сказать, до чего я радая… я за вами давно приглядываю. Хороший ви человек, пан Штефан. Аккуратный. Ученый…
Он смутился.
Нет, оно, конечно, пан Штефан отдавал себе отчет, что похвала сия неспроста, однако же… его так редко хвалили в этой жизни.
— Не то, что иные… и все-то сами и денно, и нощно в трудах… совсем себя не жалеете… — панна Цецилия покачала головой, выражая легкую укоризну. — Вона, как сбледнули…
— Что?
— Прям-таки высерели с лица. И схуднули. Это все от одиночества…
— Думаете? — одиночество пана Штефана отнюдь не тяготило, скорее уж он лишь наедине с собой ощущал себя комфортно.
— Знаю, — панна Цецилия отобрала кофий и ватрушку.
Вместо черствой появилась вдруг найсвежайшая, едва ль не горячая.
И вареньице к ней в высокой стеклянной вазочке.
Мазнуло по столешнице полотенчико, смахнув крошки и белые крупинки сахару на пол. А панна Цецилия, выпутавшись из объятий воистину необъятного фартука, вновь присела на табуреточку.
— Вот и подумалось мне, а чего искать?
— Чего? — осторожно поинтересовался пан Штефан, прикидываючи, что до двери с кухни ему далече, да и путь к оное двери аккурат мимо панны Цецилии пролегает, которая выглядела, пусть и задуменною, но всяко не готовою упустить добычу.
— Вот и я вам говорить имею! Чего?! Есть ви. Есть я. Мы живем давненько… уж сколько я вашего бельишка грязного перестирала, не каждая жена этаким похвастается.
— Я… простите, но я не готов…
— Ты булочку-то кушай, — панна Цецилия, дотянувшись до пана Штефана, погладила его по лысоватой голове. — Ишь какой… не готовый… я от подумала, что твоей готовности ждать, так и помереть недолго.
— Простите…
— Сядь, — было велено пану Штефану голосом престрогим. — Я ж тебе не просто так… у меня и приданое имеется…
Не надобно пану Штефану было ее приданое. И накопленная ныне сумма вдруг показалась вполне достаточной, чтобы немедля отбыть из негостеприимного города, который и без того пана Штефана недолюбливал, а ноне и вовсе этакую от штуку сотворил.
Ныне же вечером…
И нет, не вечером, но ближайшим поездом… и вещей брать не будет, разве что любимый набор инструментов от «Кюхнера» прихватит. И чековую книжку, само собою…
— Дом от. Дачка за городом. Хорошая дачка. Крепкая… — панна Цецилия глядела на потенциального жениха ласково, как жаба на комара. — Летом таки ездить станем.
— Простите, но…
— Не спеши. От счастья не уйдешь, — с некоторой угрозой произнесла панна Цецилия. — Сонечку помнишь? Ай, хорошая девочка… варенье-то как варит крыжовенное… и хозяйственная. Только замуж собралась. И не за простого человека, — панна Цецилия смахнула с женихова плеча махонькую ниточку. — Вот он и разузнал по-свойски… пятьдесят тысяч злотней — хороший капиталец…
Что?
Пан Штефан заледенел.
Откуда она… о нет, Боги милосердные… по-свойски?
Что за дикая страна!
Что за нравы?!
А как же тайна банковская?
Да он жаловаться будет! Немедля! Наверное, на лице его что-то этакое отразилось все ж, если панна Цецилия с укором в голосе произнесла:
— Что ж ты, обиделся? Да какие промеж родственниками обиды? И жаловаться не надо… от ты на Додика пожалуешься, что он такой, нехороший, карьеру мальчику поломаешь, жизню Сонечке попортишь. А я от возьму и на тебя пожалуюсь…
— Кому?
— А хоть бы пану воеводе. Говорят, видный мужчина. И женщин слухает. Оно-то, конечно, не всякую слухать надо. Вот Шимазовска, та завсегда брешет. Но я-то с правдою. Приду и скажу, мол, пан воевода, а что такого с моим жильцом? Зело я за человека переживаю. Уходит затемно. Всю ночь гуляет где-то. А возвертается, так матерь моя покойница…
…сам виноват.
…привык к ней, глуповатой шумной тетке, которая, казалось, ничем-то не интересуется, кроме кота, варений и родственничков многочисленных… и вот как теперь быть?
— …и главное, не с пустыми руками возвращается. Золото приносит. А порой и работу на дом береть. Руку там… ногу… зубов склянку целую. Чьих? А мне того не ведомо. Тетушка Цецилия — человек маленький, у ей один интерес — было б по закону все. Вот пан воевода пускай и проверит…
— Хватит! — тоненько воскликнул пан Штефан и кулачком по столу ударил. — Вы меня шантажировать вздумали! Нет! Не бывать тому! Я… я немедля…
— От и мой так… накатит граммулечку и давай кричать, — панна Цецилия подперла щеку кулаком. — И весь такой грозный… как каплун в курятнике…
— Я…
Пан Штефан почувствовал, что задыхается.
Он вскочил.
И хотел заявить, что уходит немедля, а если панне Цецилии вздумается его остановить, то на помощь позовет и… и еще что-то… точно собирался… только потолок вдруг качнулся, пол и вовсе дыбом встал, а гладкая, натертая до блеска столешница метнулась к лицу. И впечаталась бы аккурат в перносицу, когда б ни была остановлена могутною рукой панны Цецилии.
— От же ж, дуровин, как и мой покойный… все-то вы рветесь кричать… доказывать, — она подхватила обеспамятовавшего жильца на руки легко. А и то правда, весу в нем, горемычном, осталось меньше, чем в мешке с сахаром. А мешков оных панна Цецилия для варений покупала изрядно.
— А ты, — обратилась она к кошаку, наблюдавшему за хозяйкою с тех же банок, — чтоб больше тапочки не трогал. Видишь, переживает человек. Здоровье у него слабое.
Кот отвернулся.
Пан Штефан пришел в себя не скоро.
Он лежал в своей постели, на накрахмаленных простынях, раздетый и укрытый пуховым одеялом. И не старым, от которого отчетливо воняло плесенью, но новехоньким, легчайшим да в цветастый пододеяльник обряженным.
Лоб холодил резиновый мешок со льдом.
Под руками обнаружилось теплое полотенчико.
Панна Цецилия сидела у постели с вязанием.
— Совсем ты себя не бережешь, — произнесла она с упреком. — Этак и помереть недолго.
— Все мы там будем, — пан Штефан прикрыл очи.
— Оно-то да, оно-то понятне, но от торопиться ж куда? Не надобно торопиться…
Пан Штефан прикрыл очи и смирился.
Уехать?
Этак он далеко не уедет. И поблекли разом красоты курортного городка вместе с улочками его тихими, пляжами да лежаками, панночками и прочими милыми сердцу прелестями. Он вздохнул, и панна Цецилия истолковала сей звук по-своему.
— Этаж розуму иметь не надобно, чтобы этак надрываться. Совсем ты, пан Штефан, себя не бережешь… мой супруг покойный тоже все сам да сам… — в руках ее появился хорошо знакомый блокнотик, про который пан Штефан думал, что надежно заперт он в ящике стола. А выходит, что вовсе не надежно, что ныне и блокнотик со всем содержимым, и сам пан Штефан пребывают всецело во власти этой ужасной женщины. — Он же ж уездным доктором был… аккурат, как ты.
Панна Цецилия листала странички.
Хмурилась.
Языком цокала.
— Ишь ты… и вправду только десятку дают? Пан Штефан! Как можно! — воскликнула панна Цецилия.
— Простите, но у меня не было иного выхода, — пан Штефан отвернулся к стене, не желая видеть эту ужасную женщину, которая взяла и разрушила все планы его на прекрасное будущее.
— Как можно так дешево… — продолжила панна Цецилия. — Да приличный набор зубов втрое стоит! Уж поверьте мне…
— Что? — ему показалось, что он ослышался.
— И за кости… да тебя обмануть, что дитя обидеть… нет, я этим займусь, самолично… когда встречаетесь?
— Т-третьего дня, — сопротивляться не было сил.
Обманет?
Или… и вправду отправится на встречу?
А потом… потом деньги прикарманит… и…
— Лежи, — панна Цецилия взбила подушки. — И не думай ни о чем… я от супа с флячками сварила. Сейчас принесу. И колбасок печеных…
— Мне нельзя…
— Ай, брось, кому колбаски печеные во вред шли?
— Язва…
— Я ныне твоя язва, — с немалой гордостью произнесла панна Цецилия, — потому меня слухай. Овсяночка, она поутру хороша. И льняное семя надо запаривать, пить…
Эта женщина будет его учить, что с язвою делать? Да он доктор, если подумать…
— Эх ты, горемыка, — панна Цецилия поправила одеялко. — Отдыхай… мой покойный супруг тоже этаким от промышлял… только поменьше… кости там, зубы…а ты ишь как… молодец. Не переживай, я местных хармальщиков знаю. А если не я, то дядя Йося сподмогнет… у дяди Йоси много полезных знакомых… а ты от глаза закрывай. Поспи.
Пан Штефан послушал.
Он закрыл глаза и как-то легко и сразу провалился в сон. Где-то на грани его еще он ощутил, как упало на ноги нечто тяжелое и живое. Придавило. Заурчало.
И стало вдруг так хорошо.
Тепло.
Спокойно.
Панна Цецилия, оглядев приснувшего жениха, улыбнулась. Гляди ж ты, не обманула Сонечка, хорошее зелье… дай-то Боги, не выветрится до завтрего, пока в храм, а там… там уж Цецилия сумеет убедить супруга, что это ему немалое счастье выпало.
Главное, чтоб не окочурился до срока.
…поберечь.
…ишь какой слабенький, беленький… умненький… ничего, она уж как-нибудь да откормит, обиходит… это раньше он жильцом значился, человеком посторонним, ныне же — свой, родный…
Цецилия удовлетворенно кивнула.
Жизнь ее заиграла новыми красками.