Глава 18. Где высшая справедливость принимает странные формы
С головой не обязательно дружить. Вот у меня с ней чисто деловые отношения: я ее кормлю, а она думает.
Из ненапечатанного интервью с паном Себастьяном, воеводой славного города Гольчин.
Гостиная.
Свечи. Медный канделябр на столе. И свет отражается на лаковой поверхности столешницы. Впрочем, лак покрыт изрядным слоем пыли, отчего кажется, будто свет этот исходит изнутри темного дерева. Панна Белялинска полулежит в кресле, прижавши ко лбу надушенный платочек. В другой руке она держит флакон с нюхательными солями. Время от времени она приподнимает руку, будто желая поднести флакон к носу, но одумывается, а может, лишается сил или скорее уж изображает несказанную усталость, и рука падает…
Пан Белялинский занял диван.
Он так и не расстался с бутылкой, однако же пить из нее не пытался. Да и видно было, что сия бутылка — не более чем атрибут.
Как зеркальце Марии.
Та сидела, закутавшись в простыню, и лишь изящная ручка с упомянутым зеркалом выглядывала из этого кокона. Да еще и глаза томно поблескивали, стоило взгляду остановиться на Себастьяне. Панночка покусывала губки.
Вздыхала.
Ерзала.
Но покинуть отведенное ей кресло не смела.
Жених ее благоразумно занял место напротив двери, на изрядном расстоянии от невесты, на которую если и смотрел, то с нескрываемым раздражением. И раздражение это копилось, заполняя комнату, грозя вырваться…
Бавнута явилась в дорожном сером платье. Волосы зачесаны гладко, заплетены в косу. Лицо бледное, изможденное. Губы поджаты. Взгляд прямой. Раздраженный.
Последним на зов появился незнакомый Себастьяну, но тем не менее раздражающий видом своим, господин. Причем нельзя было сказать, что именно в облике сего господина вызывает такое отторжение. Грязная ли белая рубаха, бесстыдно распахнутая, обнажающая грудь. Или сама грудь с черно-белым рисунком, который, казалось, был подвижен.
Змей?
Дракон?
Или дело в выражении лица? Надменен? Леноват? И явно не понимает, по какой это надобности оторвали его от дел важных? А вот взгляд блуждающий, этакий пьяноватый…
— И что, позвольте узнать, происходит? — голос низкий и с хрипотцой, заставившей Катарину вздрогнуть. Она, застывшая было у окна, повернулась на этот голос.
Может, нос ему сломать?
Не то, чтобы желание было неестественным, следовало признать, что иные люди самим своим существованием побуждали к насилию, скорее уж несколько неожиданным.
Халат поверх рубахи.
Сетка для волос, сбившаяся на затылок, обнажившая и припухлую полосу лба, и пряди волос, смазанные воском столь щедро, что гляделись они жирными.
Штаны домашние мятые.
Тапочки шелковые с кистями. И томный осоловевший слегка взгляд.
— Это Вилли, мой родственник, — сказала панна Белялинска, одарив родственника взглядом, полным этой самой родственной любви. — Приехал в гости.
— Гости-кости, — Мария рассмеялась собственной шутке. — Родственник… дядюшка… а этот дядюшка… знаете, что он делает?
— Девочке дурно! — панна Белялинска разом передумала изнемогать от неведомой хвори и, подскочив к дочери, обняла ее.
А заодно уж рот открыла.
— Объясните в конце концов, что здесь происходит, — потребовала Бавнута. — Мне собираться надо…
— Уезжает… сестричка уезжает…
— Дорогая, что ты такое говоришь?
— То и говорю, — Бавнута пригладила волосы. — Мне надоело жить в этом безумном доме. И меня ждут…
— Ждут ее… как же… гений живописи наш… куда без нее…
— Заткнись.
— Вот такая моя семья, — пан Белялинский обвел комнату. — Мила и разнообразна… а главное, все преисполнены друг к другу горячею любовью. Впечатляет?
Себастьян кивнул.
Еще как впечатляет. А главное, что сам он едва не стал частью этой пусть и небольшой, но очаровательной семьи. И неизвестно, какому богу свечку ставить, что не стал-таки…
— И все-таки, — Бавнута щелкнула пальцами. — Для чего мы здесь собрались?
— А вы не слышите? — Катарина склонила голову набок.
Сейчас, в полумраке, она казалась много моложе своих лет. Или же, напротив, выглядела аккурат на возраст свой? И залюбоваться бы, да мешает… что мешает?
Ничего.
Просто… шкура чешется этак, нехорошо, предупреждая, что того и гляди прорежется неприличная для человека светского чешуя. А там и до крыльев недолго, что вовсе некомильфо-то будет. Себастьян тихонечко отступил к стене и потерся плечом, пытаясь утихомирить зуд. Приворотное? Отнюдь. Всплеска симпатии к кому-либо из находившихся в комнате он не испытывал, скорее уж желание немедленно оную комнату покинуть.
И не только комнату, но и дом.
Побыстрей.
Пока не поздно…
— Что мы должны услышать? — поинтересовалась Бавнута и, подобрав юбки, направилась к дверям. Но те закрылись и так резко, будто кто-то стоявший за порогом, захлопнул их. Звук ударил по нервам, и крылья едва не выстрелили, укрывая Себастьяна от неведомой опасности.
— Вой, — Катарина потрогала мочку уха.
Не проколоты.
И серег не носит, как и цепочек, браслетов, а ей бы пошли браслеты, руки у нее красивые, с тонкими запястьями и длинными кистями. Пальцы тонкие…
— Ветер, — нервически произнесла панна Белялинска и повторила, сама себя убеждая, — это всего-навсего ветер. По осени здесь частенько ветра бывают.
— Думаете?
Улыбка Катарины Себастьяну совсем не понравилась. Этакая… с легкой безуминкой, а еще с сожалением, будто бы знала она что-то, ему недоступное. Не только ему, но и прочим, в комнате собравшимся. Пан Белялинский поежился и проворчал.
— Из окон тянет.
— Я же говорю, ветер. А вы тут… устроили…
— У них фантазия богатая, — поддержал супругу пан Белялинский. — Представляешь, заявили, что будто бы я занимаюсь контрабандой!
— А вы не занимаетесь? — поинтересовался Вилли который занял самое дальнее кресло, сдвинувши его в угол. И ногой этак качнул, едва не потерявши тапочек.
— Нет, конечно! — не слишком искренне возмутился пан Белялинский.
— А зря…
Катарина вздрогнула и жалобно поинтересовалась:
— И теперь не слышите?
…далекий скрежет. И стон будто бы, протяжный, тяжелый. Вздох. И совсем рядом — дробный стук, то ли каблуков, то ли когтей.
— У нее слуховые галлюцинации, — Бавнута дернула головой, — а мы тут должны это вот…
С подоконника скатилась вазочка. Дешевенькая, из тех, которые продают по три медня. Даже удивительно, как вазочка эта очутилась здесь. Она катилась обманчиво медленно…
Упала.
Рассыпалась прахом.
— Сильно сквозит, — воскликнула панна Белялинска. — Но сквозняки — это еще не преступление…
— Сквозняки — да, — Катарина проводила вазочку прахом и повернулась к Себастьяну, — но вот…
Вздохнула.
И тихо произнесла:
— У вас есть еще шанс.
— А эта лапочка откуда? — Вилли лениво потянулся. — Такая строгая… люблю строгих…
— Этот урод опять наширялся, — произнес Анджей брезгливо.
— Кто бы говорил…
— Господа, пожалуйста, не надо ссориться…
— А мы не ссоримся, мамаша, — Анджей ковырнул ногтем меж зубов. — Мы так… исключительно по-родственному… значит, в контрабанде обвиняют?
— Пока не обвиняем, — уточнил Себастьян и заставил-таки себя отойти от стены.
— Пока — это хорошо…
— Вы виновны, — голос Катарины звучал глухо, надсадно.
— В чем? Простите, но я не намерена выслушивать подобное в собственном доме! — панна Белялинская вскочила, но Себастьян велел:
— Сядьте.
И она подчинилась.
Катарина разжала руку и, подняв, продемонстрировала револьвер. А потом положила его на подоконник. И повернулась к Себастьяну.
— Это гончие Хельма… сперва я думала, это наведенное… демоны… но мой демон притих. И пахнет. Ощущаете запах?
Мокрой шерсти?
Только после того, как она сказала, Себастьян явственно ощутил этот запах псины. Резкий. Хищный.
…ветра.
…ветивера.
…камня и пламени. И присутствие чего-то иного, чуждого, стало явственным.
— Забавно, да? — Катарина обращалась к Себастьяну, и глаза ее отливали желтизной. — Только сегодня мы говорили о Его справедливости, и теперь вы увидите ее воочию…
— Что несет эта дура? — брюзгливо поинтересовался Вилли.
— Они не тронут невинных. А виновным оставят шанс для покаяния… сейчас и здесь.
Что-то коснулось ноги Себастьяна, а в раскрытую ладонь ткнулся горячий влажный нос. Стоило немалого труда не заорать. И руку не убирать, когда ее осторожно прихватили острые зубы.
Неужели они ничего не ощущают, эти люди, уверенные в собственной безнаказанности?
— Патетично. И не страшно, милочка…
— Это пока не страшно, — с грустью произнесла Катарина.
Панна Белялинска лукавила.
Страшно было.
Жутко даже.
И она изо всех сил уговаривала себя, что, мол, жуть эта происходит исключительно от богатого ея воображения. И еще от тонкости души. И от иных, не связанных с прочими делами.
Пугают.
Нашли кого. Панна Белялинска нервическим движением взбила волосы и велела себе успокоиться. Воет? Ветер воет. Буря вон, что не удивительно. На границе погода всегда была особенно скверною, и потому мысль о море, которое ее ждет, окрепла.
Завтра же…
Или послезавтра… надобно сумки собрать будет. И документы оформить… и… или задержаться на пару дней, себя пересилив?
Взвыло как-то вовсе уж надсадно, и по ногам что-то скользнуло. Сквозняк?
…под юбки пробрался?
…нет, мерещится все…
…из-за девки этой. Стоит. Выпялилась. И в глазах читается то ли сожаление, то ли упрек. Ей ли панну Белялинску укорять… к совести взывает. А у самих-то… если разобраться, то ничего дурного панна Белялинска не делала.
Убивала?
Тот раз не считается. На нее затмение нашло. Других же она не трогала.
Вывозила? Не она… супруг ее, который будто бы придремал в кресле, вывозил…
Обманывала? А кто не лукавит прислуге… обещают одно, спрашивают другое, а платят и вовсе за третье… чисты руки.
Она и поглядела на них, убеждаясь в этой чистоте. И вздрогнула, потому как белую кожу — даром что ли столько времени тратила она на ванночки с лимонным соком, луковые притирки и восковые обертывания, силясь удержать ускользающую красоту — покрыла вдруг будто бы корка.
Черная.
Ссохшаяся.
И только увидев ее, панна Белялинска ощутила, как стягивает эта корка кожу, и удивилась вяло, отчего раньше не заметила, что измазалась.
Краска?
Где только влезла… или это братец, сволочь изрядная, воспользовался женской слабостью, втерся в доверие… и толку-то? Если б не панна Белялинска…
Она с раздражением вытерла руку о юбки, забывши, что за юбки эти еще не уплочено, и на светлой ткани осталась багряная полоса, а вот ладонь чище не стала. Да что ж это творится?! Или… конечно, это все шуточки хольмской девки.
Вон, улыбается.
— Прекратите, — потребовала панна Белялинска. — Не знаю, как вы это делаете, но прекратите немедленно! Пан Себастьян, прикажите ей?
— Что приказать?
…а прежний воевода в дом заглядывал частенько. Усаживался вот в креслице у камина, милостиво принимая подношения из коньяка да соленых огурчиков, которыми имел привычку коньяк закусывать. Он целовал ручки девочкам, шутил беззлобно и готовность изъявлял служить… не за даром, конечно, но…
…уж лучше платить установленную мзду и жить спокойно.
Как все люди.
— Пусть прекратит!
— Что прекратит?
— Вот, — панна Белялинска показала свои руки
— Не понимаю я вас, — Себастьян к рукам наклонился. — Перчатки шелковые…
…не перчатки! Как не видит он! Корка уже и не корка даже, а жижа будто бы… темная, густая, но сочится прямо из кожи, и капает на пол…
…и капает.
…и пробирается сквозь дубовый паркет… и камень… и ниже… ниже… камня много… пещера… темнота… жижа-жижа… капля за каплей… этак панна Белялинска вся вытечет, изойдет на эту отвратительную…
— Прекратите же! — взвизгнула она, вытеревши руки о юбки. Ее больше не заботила чистота их, но лишь собственное здоровье, которого немного осталось.
И все прекратилось.
Вправду.
Ненадолго. Она только вздохнула, увидев, что руки ее обыкновенны, что и вправду на них — перчатки шелковые укороченные да на пуговке жемчужной. На тыльной стороне запястья крохотная розочка вышита…
…красной нитью.
— Это… это ужасно, — панна Белялинска пошатнулась, но была подхвачена князем в притворной заботе. Он наклонился и…
…не князь.
…тварь уродливого свойства, костюм человеческий напялившая. Ишь скалится. Харя длинная, крысиная. Нос пуговкой. Усищи дергаются, а в пасти — зубы преострые. Того и гляди, вцепится…
— Не трогай меня! — панна Белялинска ручку-то выдернула, пока тварь в нее не впилась и ридикюлем мерзотную огрела. — Не смей! Феликс, ты позволяешь, чтобы…
— Он ничего уже не позволяет, — сказала девка, из-за которой все и началось. — Он умер.
— Что?
Панне Белялинской показалось, что она ослышалась.
Умер?
Ее муж взял и умер?
Именно сейчас, когда ей понадобилась его поддержка? Когда она рассчитывала на эту поддержку, а он взял и умер?! Никогда нельзя было положиться на никчемного этого человечишку. Всю жизнь свою, все годы этого бестолкового брака — ах, не стоило соглашаться на предложение первого попавшегося дурака — панна Белялинска только и делала, что подвигала его на свершения… и вот теперь он взял и умер?!
— Его забрали, — девица подняла юбки. — Странно, что только его… хотя…
Она наклонила голову и уставилась на панну Белялинску.
— Хельм… не милосерден.
А глаза-то у твари желтые.
Желтые-желтые.
Как злотень.
И вправду, не глаза — злотни. Яркие такие. Новехонькие… чеканка свежая… а ведь не только у нее… вон, сидит Мария в кресле, смехом заходится, а глаза тоже золотые! У всех глаза золотые! Панна Белялинска крутанулась — где-то в комнате зеркало было — и обнаруживши его в углу — что оно там делало? — застыла. У нее тоже глаза были золотыми!
Разве не чудесно?
Этот шепоток раздался в голове. И панна Белялинска поспешно согласилась: конечно, это чудесно! Это просто замечательно! Никакой кровавой жижи на руках — жижа, это отвратительно — но лишь благородное чистое золото… и не одно! Теперь, если вдруг захочется ей заплатить, скажем, за новую шляпку, достаточно будет вытащить глаз.
— Что вы делаете? — ее схватили за руку, но панна Белялинска решительно вывернулась.
Она должна убедиться!
Вытащить злотень…
— Прекратите…
Супруг умер.
У женщины горе, так отчего ей не позволено просто взять и погоревать, лезут всякие тут, мешаются… а ей погоревать надобно… и пересчитать злотни! Их же не два, их много больше… просто надо один за другим… один за другим… вытащить и пересчитать… пока не украли!
Ужасная мысль заставила замереть.
А ведь и вправду…
…теперь надо быть осторожной. Очень-очень осторожной, потому что злотни в глазах не спрячешь, и теперь каждый, с кем панна Белялинска встретится, будет…
Катарина знала, что в этом доме им делать больше нечего.
И когда огромная тварь замерла перед ней, почувствовала, как останавливается сердце. Гончих Хельма описывали уродливыми созданиями, чей облик сводил с ума людей, а эта была прекрасна.
Белая.
Снежная.
Будто вытесанная из полупрозрачного льда. Узкое тело. Спина горбом. Лапы столь хрупки, что удивительно, как держат ее. Змеиная шея. И вытянутая голова.
Шерсть? Скорее изморозь с тонкими ледяными иглами.
Катарина протянула руку. Она осознавала, что идея не самая лучшая, этак и без руки остаться можно, но тварь лишь усмехнулась.
Клыки полупрозрачны.
Язык вот темен, он скользнул по ладони, оставляя клеймо…
— Забери, — попросила Катарина шепотом. — Демона… забери, пожалуйста… я не хотела их убивать.
Гончая склонила голову на бок. Она, если и явилась за Катариной, не спешила исполнить приговор. Нет… конечно… Катарина слишком самоуверена… кто она такая, чтобы присылать за ней это чудо…
— И допросить не позволите?
Рядом возник еще один пес, он легонько куснул первого и растворился… и стало вдруг тихо. Время исчезло, а с ним исчезла и сама Катарина. И все, что еще недавно было важным, тоже перестало существовать. Сколько это длилось, Катарина не знала… а когда очнулась, то поняла — все, чему суждено было случиться, произошло.
Она стала видеть как-то иначе.
Комната.
Раздробленные грани кристалла, внутри которого находится она, Катарина. И в каждой грани — по человеку.
Кресло.
И хозяин дома, навсегда застывший в этом кресле. Он мертв и в то же время жив. Приоткрытый рот. Застывшая нить слюны, будто кто-то пытается этот рот зашить. Побелевшие пальцы и круглый камешек в них. Ужас в глазах.
Он видит их.
Гончих.
Отнюдь не прекрасных существ, выглянувших с той стороны мира. Нет, для него это отвратительные твари, которые…
…голова правой исчезла в животе жертвы, а левая выглядывает из груди ее. Пена на клыках розовая, с кровью, и ошметок тряпки какой-то виднеется. Гончие не трогают тела. Им души хватает. И Катарине не хочется думать, что будет с этой вот самой душой.
Она заставляет себя отвернуться.
Еще грань.
И девушка, одурманенная запретным зельем. Теперь она выглядит неимоверно старой, хотя на лице — ни морщинки…
…еще одна…
…эта не стара, но… как она смотрит. Тоже видит? Не то, что Катарина, но взгляд жадный, если не сказать, жаждущий. Приоткрытые губы. Кончик языка выглядывает змеиным жалом.
…безумец, зажатый меж двух зеркал, распластанный на них. Он — словно лягушка, которую вот-вот препарируют во имя науки, и понимает это, и радуется. Его безумие лезет наружу, хотя он тщательно скрывает его.
…второй выглядит… черным.
Обугленным?
И это тоже что-то значит, но Катарина не понимает, что именно. Она словно во сне и сон этот тяжел, неподъемен для разума. Катарина поворачивается к князю, и это движение забирает у нее почти все силы. Она готова увидеть князя… каким?
…прежним.
Он не изменился?
…все заканчивается резко.
Звон на грани слышимости, будто где-то там, на крыше, а то и дальше, рассыпался прахом хрустальный бокал. И следом за ним — заклятье, которым их всех связали, внушив, что они едины…
Вернулась способность дышать.
И…
Смех.
И хохот даже. Это Мария заходится, а из глаз ее текут слезы. Жених, устав слушать безумие невесты, просто отвесил ей пощечину, но это не помогло. Смех только стал тише.
— Прекратите! — потребовала хозяйка дома, и Катарина не сразу поняла, что обращаются к ней. Женщина со сморщенным лицом меж тем раздраженно повторила:
— Не знаю, как вы это делаете, но прекратите… немедленно! Пан Себастьян, прикажите ей?
— Что приказать? — поинтересовался князь.
Женщина же топнула ножкой и прекапризным голосочком повторила.
— Пусть прекратит!
— Что прекратит?
— Вот, — панна Белялинска вытянула руки, пальчики раскрыла.
— Не понимаю я вас, — Себастьян к рукам наклонился. — Перчатки шелковые…
Шелковые.
Красивые.
И руки тонки. И платье хорошее, такого у Катарины никогда не было и вряд ли будет.
…будет, если она поведет себя с умом.
Всего-то и надо, что послушаться Нольгри. В упрямстве нет ни смысла, ни выгоды. Князь есть, а потом его не станет, в отличие от дознавателя, который не потерпит самовольства… и Катарине ли не знать, как легко переступить тонкую нить закона.
Была следователем?
Была.
А там… и ладно, если просто осудят. Но ведь могут отправить и в лечебницу… дядя Петер про лечебницу вспоминать не любил. Только если случалось напиваться — а иногда на него накатывало вдруг — то мрачнел, наливался глухой злобой. Он не ругался. Не проклинал. Просто сидел и раскачивался, обнимая себя. И если случалось Катарине появиться в такой вот неудачный день, то говорил:
— Лучше в петлю, чем лечится…
…в петлю ей не хочется.
Это ведь совсем несложно. А если и сложно, то надо лишь попросить, и демон поможет. Демону будет в радость поиграть…
— Нет, — прошептала Катарина.
Почему псы не забрали перстень? Не могли? Не захотели? Или дело в том, что это — испытание Катарине? Поступи правильно, и тогда душа твоя останется при тебе…
…возможно.
Меж тем панна Белялинска вдруг взвизгнула и, подхвативши юбки, крутанулась.
— Не трогай меня! — взвизгнула она. — Не смей! Феликс, что ты позволяешь, что…
— Он ничего уже не позволяет, — Катарина никогда не умела преподносить подобные новости. — Он умер.
Князь приподнял бровь.
Удивлен?
Нет, скорее играет удивление. Мария вновь рассмеялась и от смеха у нее мелко и часто тряслись плечи, а потом смех перешел в икоту, икота — в слезы, и очередная пощечина жениха оборвала рыдания. Жених же вытер пальцы платочком и пробормотал что-то.
Ему жаль?
Ложь.
Младшая дочь нахмурилась.
— Как не вовремя, — пробормотала она, и Катарина удивилась, что услышала эти слова, произнесенные даже не шепотом.
Но ни удивления в них.
Ни сожаления.
— Надо же, какая печаль, — громко произнес Вилли, потягиваясь. И голую грудь почесал. — А то у нас тут свадьба… как бы не пришлось отложить.
Сказано это было явно с намеком. Но кому он адресовался? Панне Белялинской, больше некому. Только она не слушала. Она вдруг отшатнулась от князя и повернулась к стене. Уставилась в эту стену, будто видела что-то, иным недоступное.
Шелковые пальчики скользнули по щеке.
Замерли.
И ткнулись в глазницу…
Панна Белялинска вздохнула. Стянула перчатку зубами и потом, всецело сосредоточившись, не ведая занятия иного, более важного, попыталась вырвать себе глаз.
Князь не позволил.
— Что… что она делает? — слабым голосом поинтересовалась Бавнута, изрядно растерявшая прежний апломб.
— Сходит с ума, — любезно пояснил князь, скручивая панну Белялинску.
И благодарно кивнул, когда Катарина подала шелковые чулочки. Оно, может, и не веревка, только не хуже стянет руки. Панна Белялинска верещала и трепыхалась пойманною рыбкой.
А уж какие слова говорила… не в каждой подворотне такие услышишь.
— Это… это все вы виноваты! — младшая Белялинска заломила руки. — Вы нарочно, да? Вы… вы взятку у них вымогали! А когда папа отказался, убили его!
Она сорвалась на визг.
И Анджей на пламенную эту речь ответил парой вялых хлопков.
— Браво, родственница дорогая будущая… давай-ка и без того здравую мысль разовьем. Вы не против, князь? А если и против, какая разница… итак, что мы имеем? Мой будущий тесть скоропостижно скончался после разговора с вами, пан Себастьян. Экая незадача. Моя будущая теща сошла с ума…
— Его убили гончие… — Катарина понимала, что влезать в этот разговор неразумно, однако и дальше молчать терпения не хватало.
— Гончие? Как любопытно… хольмская штучка? А это даже лучше… преступный сговор… вы, пан Себастьян, привели сюда особу, которая убила моего тестя с помощью хольмского чародейства. Заметьте, не просто какого-нибудь там побродяжку, но известного в городе купца.
Он оскалился.
А Катарина ощутила легкое дыхание за спиной.
Она оглянулась. Так и есть, ледяная гончая не исчезла, она села и сидя, оказалась почти в рост Катарины. Гончая улыбалась. И взгляд ее сизых талых глаз был разумен.
Ей смешно?
И над чем она смеется?
Или над кем? Над этим человечишкой, которому вздумалось запугивать князя? При том напуганным князь отнюдь не выглядел, скорее уж утомленным и заодно разочарованным, будто бы большего ждал от людей. Или над Катариной с ее демоном и демоновыми сомнениями? Над безумной панной Белялинской, которая все никак не желала успокоиться и ерзала, поскуливая, норовила вытянуть руку из шелково-чулочное петли.
Как знать?
Но если гончая не ушла, то…
Почему?
Не всех забрала? Или же…
…гончая подошла к мертвецу и, ткнувшись носом в руку с круглым камешком, заскулила.
— Скандал-с… одного убили, другую лишили разума… да с дюжину человек присягнут, что еще ныне утром моя дорогая будущая теща была более чем в своем уме. А тут вдруг…
— Меньше запретной волшбой баловаться надо, — веско произнес князь и, не выдержав, потерся спиной о стену. — Извините… у вас тут дома такая чернота, что меня попросту тянет в крылья завернуться.
Он стянул пиджак, который бросил на спинку стула, и далее не умея себя сдержать, выпустил-таки крылья.
…невозможно.
…гончие приходят от имени Его…
…или ей было позволено так думать? А если…
Гончая потерлась о камень, который стал просто камнем, будто подернулся изморозью, и исчезла.