Глава 19. В которой появляется старый знакомый

На ранней стадии брака супружеский долг исполняется, позже — приводится в исполнение.

Жизненное наблюдение пана Циюна, счастливо состоящего в браке двадцать семь лет.

А небо прояснилось.

И потеплело вдруг, будто то, что произошло в доме, вытянуло все силы у зарождающейся бури. Снег еще шел, но редкий, остаточный.

Хотелось пить.

И отнюдь не воды. Или просто упасть и… в отставку, немедля. И к матушке под крылышко ейное, в дали далекие, за границы, чтоб ни заклятьем, ни приказом, ни каким иным способом извлечь невозможно было. Конечно, порыв сей являлся явственным свидетельством трусости, каковую слуга государев испытывать был не должен, однако Себастьян был далек от мысли о собственном совершенстве.

…матушка.

…тихий аглицкий городок. Непременные чаепития о пяти часах пополудни, да без самовара, но со столиком на колесах, канапе и пустыми разговорами. Визиты дам элегантного возраста, старинных матушкиных знакомиц, каждая из которых всенепременно Себастьяном восхитится. Хорошо, воспитанием связаны, за щечки щипать не станут… и то, не факт.

Зато припомнят всех родственниц подходящего брачного возрасту, ибо неприлично мужчине в столь зрелых годах на свободе оставаться. Это просто-таки свинство полнейшее по отношению к современным идеалам и матушкиным планам.

А безумцы… что безумцы, одним больше, одним меньше…

…получасом раньше Себастьян разломил тревожную палочку.

— Что с ней будет? — на крыльцо выглянула Катарина. — С этой женщиной. Ей помогут?

…два экипажа.

…и позевывающий дежурный, которому по протоколу надлежало бы оставаться в полицейском управлении, однако же он, то ли любопытством мучимый, то ли жаждою продемонстрировать немедля служебное рвение, явился пред начальственные очи. И с ним — с полдюжины молодцев с револьверами.

И при дубинках.

С глазами, в коих читалась готовность немедля оные дубинки в ход пустить…

…не с кем тут воевать.

Панну Белялинску вывели под ручки, благо, ручки эти надежно были скручены шелковыми чулками. Надо же, до чего полезная вещь оказалась. Всенепременно стоит и себе этакую пользительную привычку завести — шелковые чулки в кармане. С другое стороны, и в неприятность вляпаться недолго. Полезешь, скажем, за платочком, а вытащишь этакое непотребство…

— Сомневаюсь. Вы ведь чувствуете?

Он так и не разобрался со странной способностью этой женщины. Там, в доме, она вела себя так, будто видела что-то, чего Себастьян не замечал, хотя глядел в упор. А теперь вот вновь стала обычной.

Или…

Нет, вон, полицейские, которым выпала честь панну Белялинску сопровождать, от нее сторонятся, пусть дара и лишены, а все одно чуют неладное и силятся оказаться подальше.

— Ее будто в деготь окунули, — Себастьян вдохнул прохладный воздух. — С головой… я такое прежде видел… раньше… еще в Познаньске.

…выносили тело пана Белялинского, укутанное в шелковую простыню. Надо будет попросить пана Штефана, чтобы лично занялся. Конечно, общаться с ним удовольствие сомнительного свойства, однако в этом городишке иного специалисту не отыскать.

Некромант?

Чуялось, что этого мертвяка он вряд ли поднять сумеет.

— Я еще актором был… вызвали нас… мол, неладно в доме… громыхает там, молоко киснет. Или мухи повадились… верные признаки. Ведьмаку бы глянуть, но ведьмаков и так не хватает, чтобы каждый кувшин скисшего молока проверять. Пришлось мне ехать.

Зачем он рассказывает эту, в общем-то совершенно безынтересную, даже мерзотную при всей своей поучительности историю?

А она слушает.

Наверное, потому что ей тоже не хочется возвращаться в дом, который предстоит обыскать, хотя и чуется, что вряд ли обыск этот даст хоть что-то.

— Я неплохо чувствую темную силу, — Себастьян поскреб плечо. — Извините, что пришлось…

Пиджак прикрывал рваную рубаху, да и чешуя давно исчезла, но перед коллегой было несколько неудобно.

— Ничего, — она махнула рукой. — Так, значит, молоко киснет?

— Один из первейших признаков… у нас так считают.

— У нас тоже… мне эти рапорты с кислым молоком вот где стоят, — она схватила пальцами за горло. — Я на них ответы одно время писала. Умаялась. Правда, у нас выделяют штатные амулеты проверки. Приходилось на каждую жалобу ездить, проверять… в девяти из десяти случаев пустое.

— Аналогично. Только без амулета. Наши пробовали делать, но выяснилось, что он на любое магическое действо реагирует. Хозяйка там волосы уложила или кремом новым намазалась, а ее — в колдовки… неудобно.

Она сочувственно покачала головой.

Правильно.

Лучше об амулетах, чем о девице, которую пытались допросить, а она то выла, то плакала, то лезла со слюнявыми поцелуями. И возникало нехорошее такое желание — отправить ее следом за матушкой в богадельню местную.

— Вот… и тогда я ехал… да домой ехал. К обеду. Аккурат по дороге было, вот и заглянуть решил, думал, скоренько управлюсь… а у меня прямо на пороге шкура гореть стала. И ощущение такое, будто живьем в кипяток сунули. Мухи… да, были мухи. Весь потолок облепили. Дом-то, к слову, из приличных. Я как сейчас помню. Потолки высокие, белые… только этой белизны не видно по-за мухами… ползают, шевелятся. Жуть такая пробрала… мне бы вызвать подмогу, но я ж молодой, дурковатый…

Признаваться в этом было легко.

И вообще та история ныне казалось не более чем сказкою. Хотя и вправду помнился, что потолок с мухами, что сонный швейцар, дверь открывший и замерший. Не человек — восковой голем, силою напоенный, а потому при всей этой силе равнодушный к тому, что происходит вовне. Он не замечал ни мух, ни почерневших фикусов в горшках.

Ни старушки, которая застыла в кресле и, судя по запаху, преставилась пару дней как, ни махонькой болонки, что не то от голода, не то от безумия — а дом был пропитан им — смачно грызла хозяйскую ногу…

…мертвая ворона на лестнице.

…чей-то хохот.

Двери… тревожная палочка, которая сама собой распалась, ибо дурь дурью, а находится здесь самому было страшно.

Холод.

И жар.

И нестерпимое желание подняться на крышу.

— С крыши меня и сняли. Вовремя подъехали. Я уж взлететь собрался.

— А вы… не можете? — робко уточнила Катарина.

— Увы. Пробовал как-то, да неудачно… говорят, слишком тяжелый для полета.

— А крылья тогда зачем?

Себастьян подумал и ответил.

— Зимой вместо плаща можно… или вот, когда подстрелить хотят… пару раз спасали.

— Удобно.

— А то… — он поймал языком снежинку. Сладкая. — Там-то все было куда как тяжелей. Некая девица, имевшая богатого любовника, решила за этого самого любовника замуж выйти. Но сперва, само собой, надо было от жены его избавиться. Он-то все врал, что чахоточная супруга, того и гляди отойдет, и потому ни развестись, ни бросить ее не может. Жалеет… вот она и заказала один обрядец. На крови, между прочим…

…комнаты, некогда роскошные. Мухи.

Жирные.

Мясные. Они залепили не только потолок, но стены и окна, и пол. И даже не пытались взлететь, когда по живому этому ковру пошли люди. Хрустели под ногами мушиные тела. И рой лишь гудел беспокойно, но…

— …только женщина та оказалась весьма… набожной, — Себастьян щелкнул пальцами. — Так мне потом ведьмак наш объяснил. Сказал, что проклятье — вещь такая, не за каждого зацепиться способна… и вот когда не выходит, оно откатом и возвращается.

Чернота.

Удушающая. Уродливая.

И женщина, застывшая перед зеркалом с ножом в руках. Она была жива. Она смеялась и чувствовала себя совершенно счастливой.

Баночки и скляночки.

Фиалы с духами и притираниями. Едкий запах крови.

Пятна рвоты на шелковом пеньюаре.

Пеньюар она не тронула, но руки изрезала.

— Посмотрите, — она повернулась к Себастьяну, и тот с трудом удержался, чтобы не отшатнуться. Разрисованное порезами лицо женщины было отвратительно. Рот-расщелина. Содранная со скул кожа. Срезанные брови. Раскуроченный нос. — Разве я не красавица?

Позже сказали, что она чудом осталась жива.

…было расследование.

…и швейцар угодил в больницу, а с ним и две дюжины жильцов, повинных лишь в том, что выбрали неправильное место.

…старушку схоронили, а после хозяева дома долго судились с ее наследниками, жаждавшими компенсации за жизнь невинно почившей матушки, которую, впрочем, при оной-то жизни не больно жаловали… многое было.

— Заклятье, возвращаясь, набирает силу. Оно расплескивается и разрастается. С каждым темным словом. С каждой темной мыслью. Чем больше, тем сильней. И тянет из людей силу. И многие не понимают, что происходит, а потом им становится все одно.

…тот дом, кажется, в итоге продали с молотка. После еще раз и еще, и все-то в нем не было удачи, пока новые хозяева не устроили там то ли спиритический салон, то ли игорный дом, то ли еще что-то столь же непотребное.

— Так что, можно сказать, ей повезло. Ведьмак почистит, — впрочем, в этом Себастьян был не особо уверен, как и в том, что панне Белялинской стоит возвращать разум. — Полечит… и дальше видно будет.

— Понятно.

— А вы ничего не желаете объяснить?

Она повела плечиком, а лицо сделалось несчастным, как у гимназисточки, которую поймали за воровством варенья. Катарина потрогала невзрачное колечко, и Себастьяну подумалось, что прежде этого колечка на ней как раз и не было.

Впрочем, о подобной безделице он тотчас думать забыл.

— Его забрали гончие Хельма, — жалобно произнесла Катарина. — Вы их не видели… а я видела… они приходят, когда кто-то…

— Вы рассказывали.

— Да. И за ним… и тут ничего нельзя сделать. Даже жрецы не спасли бы… и не стали бы… если гончие, то… то он виновен, понимаете?

— Понимаю.

— А я не понимаю! Они… они не просто так пришли… их пригласили к нему! Я почти уверена, что пригласили и… пусть ваши камешек посмотрят. Тот, который он в руке держит, ладно?

И Себастьян согласился.

А что, ему не сложно.

С приходом полиции дом ожил.

И даже не то, чтобы ожил, скорее очнулся от прежнего полусна.

Желтые пятна фонарей.

Тени.

Люди.

Суетливые. Громкие. Не дающие себе труда вытереть ноги. И вот уже на пыли забытых коридоров появляется новый узор — чужих следов.

Руки чужаков бесстыдны. Они шарят по шкафам и комодам, вытряхивая содержимое их на пол. Перебирают простыни и прочее белье, не брезгуя даже женскими кружавчиками. И бледнеет Бавнута, прижимая кулачки к губам. В полголоса матерится Анджей. Этот следит за полицией внимательно, будто подозревает их всех в желании вынести из дому то малое ценное, что еще осталось здесь.

Ничего не осталось.

— И как долго это будет продолжаться? — а вот Вилли спокоен. Он курит трубку и сладковатый запах травы мешается с ароматами полежавшей лаванды и дурмана.

Перекладывать белье дурман травой… кому такое в голову придет?

Причитает единственная горничная, она же кухарка, она же просто старуха столь древняя, что не рассыпается, кажется, единственно потому как не позволяет ей развалиться черное бумазейное платье. Ткань давно уж лоснится от старости, но кружевной воротничок бел и накрахмален, как и тяжелый чепец старухи.

Она всхлипывает.

И тут же успокаивается. И начинает ругаться каркающим голосом, грозить кому-то сухим кулачком, но… пусто. Она не знает ничего о делах хозяйских. Нет, не потому как слепа и глуха, хотя и поэтому тоже, костяной рожок, который она вставляет в ухо, чтобы расслышать вопрос, вряд ли помог бы ей узнать что-то и вправду ценное.

Она ленива.

И кости болят, особенно на осень. А осень ныне на редкость стылая, поганая. Кости болят все время, потому старуха редко поднимается на второй этаж. Лестница крута. Ступени скользки. Этак и упасть можно. И в подвалы она не ходит.

Хозяйка не велела.

И конечно, в прежние-то времена этот запрет старуху не удержал бы, но теперь… колени не гнутся, спину и вовсе приходится оборачивать поясом из собачьей шерсти. Хозяин подарил. Он-то человек хороший, только с женой не повезло…

…стерва и тварь.

…и ему изменяла. Почему? А потому… особенно в последнее время. Вовсе страх потеряла. Вон, только он уедет по делам торговым в Хольм, а ездить много приходилось, ибо дела эти не ладились. Распродаться пришлось… вона, скатерти и те ушли, а хорошие были, льняные да с прошивкой. Или вот серебро…

Что? Хозяйка? Как есть стервозина. Никогда доброго слова не услышишь, только и пеняет, то не так, это… сама-то приоденется в платье какое. Морду размалюет и из дому шась… и день не кажется, другой… на третий аккурат объявится и этак, гоголицей, пройдет.

Дочки знали да молчали.

Чего с них? В мамашу пошли. Старшая вона хвостом крутит, то с одним, то с другим, а замуж не идет. Оно и понятно, кому жена-шалава надобна… еще поглядите, бросит ее ейный женишок. Еще тот паскудник… а младшая задуменная. Сядет у окна и выпялится… подвал?

А чего подвал?

Сказано ж было, не ходила она туда. Ноги не гнутся. А дверь на замку. У хозяйки ключ. Небось, ценное чего прятала, что хозяин возил. Чего уж тут… подвалы-то в доме знатные. Раньше вона прислуга шепталась, мол, незаконное там ховают. Так и пущай, ежели человек хороший, то сильно незаконное не будет… а он хороший…

Чего?

Нет, не выносили… может, конечно, чего и было, так ить она ж старая, слепая… и спать вохотку. Ночью-то бессонница крутит, лежишь, вертишься на топчане, слухаешь, как дом скрипит и сквозняки шарапонятся, а днем от этого слабость накатвает.

…тоже вздумала сродственника своего да Гуржаковскую девку сватать. Он-то рожей смазливый, а все одно гнилой человечишко. И Гуржаковы, пусть не такие шляхетные, а живехонько разобрались, чем от женишка смердит, вот фигу и скрутили.

Когда?

А от давече и были. Приему устроила. Наняла девок, чтоб в гостиных блеску навели. Со всего дому стащили вещички. Пылюку подтерли. Окны помыли… своих вон заставила работать. И фыркали. Носами крутили. А против мамки не пошли.

Стирали.

И вытирали.

И наверсе сели курами и сидели тихонько. Ну, чтоб, значится, на наряды не тратить. А то ж как это, когда девки в старых нарядах… хозяйка-то больно гоноровая была ж. Другая б давно подруженькам поплакалась по-бабьи, а эта… так от, Гуржаковы чайку похлебали, а этот ейный родственник бухнулся на колено и давай предлагать. Чего? Вестимо чего, руку с сердцем, как оно у благородственных заведено. Только ж Гуржаковская девка, даром, что телушка телушкой, глазищи выпучит, ресницами шлеп-шлеп, а все одно не дурней иных оказалась.

Она-то сама не знает, вестимо, хозяйка за стол не покликала, не та честь, однако ж девки пришлые языками только так молотили. Ни стыда, ни совести. Да чтоб она сама в ихние годы так себя вела?! Ныне б осталась без крыши над головою б… а то ишь… так говорили, что девка ответствовала, что, мол, титул титулом, да женишок не по сердцу. Так что бывайте здоровы, а мы себе другого глянем.

Чего хозяйка?

А злая была, что собака иная! Прям с лица вся сошла. После еще ругалась со сродственником. Об чем? Так ить на ухо совсем туга она стала, потому и не слыхала, только как верещит и усе. У самого попытайте… не, в подвал он не хаживал.

И хозяин не хаживал.

Старшая? А кто ж ее знает. Девка-то засиделась, в самым соку, такой бы своим домом и деток, чтоб было чем заняться, а не сракой перед мужиками крутить. Все мамка виноватая их…

…простите, господа, но пан Вильгельм не имеет ни малейшего представления о том, что происходило в доме. Да, он не станет отрицать, что прибыл в этот захудалый городишко по приглашению родственницы. Нет, до этого они давненько не общались. Ни писем там, ни карточек к именинам, ни прочих глупостей. Ганна была практичной женщиной, и раз уж в жизни ей повезло, то везением этим с родней она делиться не собиралась.

В чем повезло?

В замужестве. Вы ведь не в курсе, верно? Родители Ганны, которых пан Вильгельм не помнит, потому как во времена, когда семья была едина и огромна, пребывал в нежном юном возрасте и интересовался совсем иными вещами, изволили отбыть из Познаньска. Что-то там не поделили, не то прабабкино наследство, не то прадедовы долги, что легли неподъемным грузом на плечи всего семейства, десять лет выплачивать пришлось, распродались едва ль не до последнего поместья.

Так вот, родители Ганны думали, что, коль уж на наследство не претендуют, то им не достанется, однако же должен был прадед людям серьезным, которые сами и постановили, чего с кого брать и сколько. Вот и вышло, что сбежать сбежали, да не от того… а может, и вправду с торговлей не сложилось. Главное, что по переезду вскорости разорились они.

О чем это?

О Ганне, вы же сами спросили.

Ее-то пытались к родственникам отправить, да только кому оно надобно? Тем более все-то на это бегство обижены были. Вот и разругались в конец… что с ними стало? Так кто знает… вы, если любопытно, архивы поднимите, небось, сыщутся какие записи…

Пан Вильгельм это говорит, чтоб вы поняли, Ганна рано осознала, что в жизни этой о ней заботиться некому, вот и нашла идиота, за которого замуж и выскочила. Почему идиота? Потому что только идиот позволит женщине собой управлять. Этот же… да, влюблен был… все говорили.

Что?

Приехал… когда… да уж пару дней как приехал. Признаться, удивлен был, письмецо получив… нет, мне невеста, если подумать, не особо нужна. А с другой стороны, девица неизбалованная вниманием, Познаньские-то переборчивые, чуть у которой пара тысяч злотней за душой, то и мнят себя миллионщицами… тьфу… а эта тихая, книги любит. У меня ж потребности.

Вы, как мужчина, понять должны, пан воевода.

Какие?

Всякие… карты? Что дурного в хорошей игре? И да, клуб… женщины… никто ведь не чужд чувства прекрасного. А пан Вильгельм не настолько лицемерен, чтобы клясться, будто женитьба разом его переменит. Никого еще не меняла, и он не собирался становиться исключением. Он бы с ней неплохо поладил.

Она здесь.

Пан Вильгельм в Познаньске. Встречи раз в пару месяцев… нежные письма. В письмах пан Вильгельм был бы очень внимателен к супруге… да… девушка отказала? Случается.

Ганна?

О да, разозлилась… не просто разозлилась, она побелела прямо. Сказала, что ей в душу плюнули… могла ли? Не знаю. Сами разбирайтесь, чего она могла, а чего нет. Это дело полиции.

Подвалы?

Ключи?

Нет, на глаза не попадались. А самому спускаться, помилуйте, что пан Вильгельм там забыл? Ему и наверху неплохо жилось… даже жаль, что придется покинуть сей город…

…задержаться?

…следствие?

…право слово, не знаю…

…ах, полиция настаивает? Применить особые полномочия… пан воевода, вы же взрослый человек. И один взрослый человек вполне способен договориться с другим без всяких там полномочий и иных угроз. Поэтому сделайте милость, не пугайте.

Это утомляет.

А про подвал лучше Анджея спросите. Почему? Мне кажется, ответит… если спросите правильно.

…этот на вопросы отвечал неохотно.

Медленно.

Пережевывая каждое слово, будто боясь ненароком сболтнуть лишнего. И подобная неговорливость гляделась донельзя подозрительной. Впрочем, что в этом доме было не подозрительно?

Панна Белялинска?

Само собою, знакомы… и давно знакомы. Прежде-то она соседкою была. С маменькой приятельствовали, конечно, не так, чтоб уж совсем близкие подруженьки, все ж разные они, о чем панна Белялинска никогда не позволяла забыть.

Потом?

Замуж вышла. У мужа дело… и когда срок пришел, то маменька ходатайствовала, чтоб на работу взяли. Да… пришлось… что поделать, норов у Анджея дурной, а в младые годы и вовсе удержу не знал. Из университету выгнали, деньги проигрался, вот и пришлось возвращаться под матушкино крыло. Ей бы за ремень взяться, да она ж любит…

…работу искал, мыкался, пока она к подружке не сходила. Та-то, конечно, не особо рада была, но не отказала. Думала, небось, он чего-нибудь да учинит, за что выгнать можно.

Только он сам уж осознал, что пора за ум браться.

Работал потихоньку… кем?

Да то одно, то другое. В лавке убирался, заказы разносил. После, когда уж пан Белялински гробы стал делать, то ездил в Крево за тканями всякими, там оно дешевле брать. Или еще за лаками, гвоздями и молотками.

…искал опять же баб, чтоб венки плели или там цветы из ткани делали, они дешевле выходят, чем живые. Потом то одно, то другое… третье… так и вышло, что в приказчики выбился.

Ну и Мария помогла, конечно.

Нет, любви тут особой нет. Сперва-то он увлекся, не без того. А что, девка видная, красивая. Только скоренько раскусил, что она крепко на передок слаба. Стыдно? Чего тут стыдного, когда правда одна. Она отойдет и сама о том поведает.

С чего?

Ну так… договоренность у них. Анджей тоже не без греха, так чего ему на другие пенять? Первый раз, когда с конюхом застал, то думал кулаками полечить, да… она правильно сказала, что каким боги создали, таким и жить. Ей это дело паче еды надобно. Ему де… что ж, жили бы, друг другу не мешая, чем не счастливый брак? Дети? Так… у нее детей быть не может. Она по молодости лет какую-то болячку подцепила, и вот… оно и к лучшему. Дети Анджею надобности. А вот дело ее отца очень бы пригодилось.

Он знал?

Нет, само собою. Он-то, конечно, мужиком был деловитым, да только слепым, что крот.

Вот… об чем это? Ах да, невестушку пославши и без места остаться можно было. А так-то сыновей у Белялинского нет. Сердечко пошаливает, стало быть, долго он не протянет. Вот и сплошная выгода.

Про дела?

Гробы мы возим. Наши в Хольм, ихние — нам. Смех один. Бывало, когда повезти не успеваем, то просто ставим табличку, мол, в Хольме сделано, и цену даем втрое супротив обычной. И стоят два гроба с одной мастерской, так народец ходит, головами качает, цокает, мол, сразу разницу видать. В Хольме-то делать умеют, а наши, стало быть, грубы и занозисты.

Тьфу…

Помимо гробов?

Что ж, не стану лукавить, случалось нам и иное возить. Скажем, ботинки. Запонки. Духи там или прочие бабьи притирания. Бельишко всякое. Да кто, помилуйте, этим не балуется-то? Главное что? Главное, не попасться… хозяин-то давно на тропе стоял, всяких знакомцев имел во множестве, вот и закрывали глаза на мелкие шалости.

Оттуда?

Тоже везли. Правда, что — не скажу, тут хозяин стерегся…

Дела плохо шли?

Так дела-то нормально шли, то хозяйка совсем край потеряла. Она ж деньгам не знала счету, ей, что злотни, что пыль… все пускала.

То платье.

То мебель новая.

То кружавчики-чулочки-сумочки, и все без удержу. На этакое никаких денег не хватит. Он-то потакал, платил по всем счетам, только ж никакого доходу не хватит, чтоб эти дыры да заткнуть. Вот и выходило… а ерунда выходила.

Потому-то со свадьбою и не складывалось. Оно-то одно дело, когда невестушка с приданым, и другое, когда от этого приданого одни воспоминания того и гляди останутся. Теперь и вовсе…

Бавнута стоит.

В руке карандаш и в карандаш этот она вцепилась крепко, будто опасалась, что полиция его отберет. Личико беленькое. Губы поджаты. На щечках ямочки. Хороша?

Миловидна.

…мамочку жаль… и отца… отца больше. Она их любила. Это ведь нормально, любить собственных родителей, пусть и несовершенных.

Взять, к примеру, папочку.

Он был замечательным человеком. Очень добрым. Мягким. Славным. Слабым. У него никогда не хватало духу ответить матушке отказом.

А она?

Да, жесткая, порой и жестокая… в чем? В том, что касалось творчества. Ей было категорически не понятно стремление дочери развивать свои способности. Стать художницей? Помилуйте, разве девушка из благовоспитанной семьи может быть какой-то там художницей? Ее задача — выгодно выйти замуж… вы простите, пан Себастьян, за ту шутку… матушка придумала. А Бавнута все-таки хорошая дочь и не хотелось родителей огорчать.

И замуж тоже не хотелось.

Именно поэтому и выбрали Марию. Она славная. Невезучая только… но мы же о матушке… она всегда вела себя так, будто бы сделала отцу огромное одолжение, согласившись выйти за него замуж.

Тратила?

Да, тратила матушка много… смешно. Уже понятно, что денег нет, что счета накопились пачками, а она в благотворительном комитете председательствует и на последнее выписывает чек, потому что иначе о ней станут думать дурно. И выходило, мы тут последнее продавали и тайно, не приведите Боги кто дознается, а она на благотворительность…

…в подвал?

Нет, не спускалась. Что там делать-то? Мрак и ужас… во мраке есть своя красота. Мама картин не понимала. Ей казалось, что если ты девушка, то писать надо исключительно акварельные пейзажи. Или там натюрморты. А душа иного требует, запретных страстей… простите, это в книге какой-то вычитала.

Про страсти… вы с Марией поговорите.

С ее женихом, вижу, уже перемолвились? Дрянной человек. Не знаю, почему матушка предложила его. Да, конечно, это была ее идея. И отцу она пришлась не по нутру. Он вообще, говоря по правде, Анджея недолюбливал. Дело передать?

Кто вам сказал такую глупость?

Дело отец планировал продать. Даже искал, кому бы, а вырученные деньги пошли бы на приданое мне и Марии. Матушка не знала…

Гуржаковы?

А что с Гуржаковыми? Свадьба? Простите, но какое отношение… нет, мне не сложно. Да, Вилли приехал. Он тоже весьма сомнительных душевных свойств человек. Не знаю, что от него матушке понадобилось, скорее всего хотела, чтобы панна Гуржакова от вас отстала. Что поделать, пан Себастьян, она очень целеустремленный человек. Но теперь-то все переменится. Бавнута вот уедет. Планировала, говоря по правде, сегодня, но придется задержаться.

Отца похоронить.

Дом продать или хотя бы выставить на продажу. Деньги понадобятся.

…дела?

…нет, Бавнута в дела не лезла, ей это было не интересно. Вы лучше у Марии спросите. Или у жениха ее. Он точно знает куда больше, чем говорит…

Мария забралась в кресло, закрутилась в шаль. Огромные глаза. В них тоска и еще эхо безумия. Может, и вправду стоило отправить ее с матушкой? Как знать, не задело ли проклятье?

Мертв?

Папа мертв?

Удивление.

И слезы, которые катятся по щекам. Впрочем, вскоре остывают. И губы растягиваются в глупой улыбке.

— Теперь я свободна, да?

Она гладит себя по шее, а потом спохватившись, впивается ноготками в горло. И приходится удерживать, выкручивать тонкие руки, вязать.

Как это все надоело.

А дом… дом будто нарочно огромен. Он готов проглотить и дюжину полицейских, и две, и самого Себастьяна, буде вздумается тому заглянуть, куда не просят.

К примеру, в подвал.

Ему ведь интересно, что там, за тяжелой дубовой дверью. Ведь не зря ж на этой двери и щеколда, и новехонький блестящий еще замок. Замок манит черным глазом, дразнит, мол, попробуй открой.

— Позвольте, — Катарина присаживается рядом. — Он несложный…

Какая женщина носит в ридикюле помимо кружевного платочка, пудреницы и иных исключительно женских мелочей, связку отмычек? И сколь Себастьян успел убедиться, отмычек великолепнейшего качества, мало хуже, чем его собственные.

— Трофей, — слегка зардевшись, сообщила Катарина.

— Понимаю.

О собственных, бережно хранимых в особом тайном кармане пиджака, Себастьян упоминать не стал. Оно, конечно, отмычки — вещь зело полезная, иногда даже спасительная, но не та, которую пристало иметь воеводе.

Замок не долго сопротивлялся. Щелкнув, повис на дужке. А со щеколдой вот повозиться пришлось, до того оная щеколда вросла в дерево.

— Дверь давно не открывали, похоже, — заметила Катарина и поежилась.

Из черного провала тянуло плесенью.

Сыростью.

И такой от характерной вонью, которую случается издавать падали, ежели оную падаль кто-то взял да, презревши королевский указ о поддержании порядку, забыл на солнцепеке.

Хорошо забыл.

Денька этак на три.

— Знаете, я вот даже не уверена, что нам стоит спускаться, — Катарина прижала к носу платок.

— Если хотите, то…

— Нет-нет, что вы… это просто минута слабости.

Ничего. Женщине позволено быть слабой.

Подали фонарь на длинной ручке, и странное дело, полицейских в доме вилось, что ос над гнездом, каждый, кому случилось нынешнею ночью вызов принять, так и норовил на глаза начальству попасться, а лучше не по разу, и чтоб всенепременно в делах и заботах… кто-то что-то писал.

Кто-то глаза пучил, работу мысли изображая.

Кто-то с видом строгим и презадумчивым колупал побелку на стене. Но вот желающих начальство прелюбимое сопроводить в подвалы что-то не наблюдалось. Напротив, стоило запаху расползтись по кухоньке, как количество полицейских, на оной сгрудившихся, изрядно уменьшилось.

— И все-таки, — Себастьян принял и связку свечей, фонарь — дело хорошее, но свечи лишними не будут, — стоит обождать некроманта.

И тише добавил:

— Если эта скотина не появится через пять минут, я лично…

…он не успел подумать, что именно сделает с некромантом, который если и боялся чего, то отнюдь не Себастьянова гнева, когда дверь хлопнула.

Выразительно так хлопнула. Дом явственно желал сообщить, что на пороге его появился человек воистину достойный почета и уважения.

Мелко задребезжали стекла. А то, что сидело в подвале, взвыло дурным голосом, напрочь отбивая последнее любопытство. И даже подумалось, что стал Себастьян слишком стар, если не влекут его приключения.

Меж тем на кухне объявилась новая персоналия, каковая разом вытеснила всех прочих, поелику неприязнь к ней оказалась сильней благоговения, испытываемого чиновником обыкновенным пред начальственным ликом. Не сказать, чтобы оная персоналия была и вправду так уж страшна. Нет. Ежель отрешиться от неприятнейшего ощущения, которое охватывало при взгляде на этого молодого человека, то следовало признать, что виду он был преобыкновенного.

Среднего росту. Виду слегка заморенного, будто бы не так давно случилось ему перенести тяжелую болезнь, последствия коей по сей день сказывались на несчастном.

Кожа его была смугла, с желтизною.

Глаза запали, да и синие круги под ними не прибавляли гостю здорового виду.

Длинная шея.

Острый кадык.

Серебряная серьга в форме птичьей лапы. И само ухо престранное, вытянутое к верху. Знать, отметились в родословной парня пресветлые. С другое стороны, тем удивительней, что, невзирая на альвийскую кровь, выбрал он все ж темный путь.

— Доброго вечера, — вежливо поприветствовал Себастьяна ночной гость. И потянувши хрящеватым носом воздух, уточнил. — Не для всех, как я понимаю? Изволите темными искусствами баловаться?

И сказано сие было с немалою укоризной, от которой Себастьян пришел в смущение и даже поспешил оправдаться:

— Это не мы.

— Вижу, — гость протянул руку. И та оказалась тонка до прозрачности, этакую не то, что пожать, тронуть страшно, а ну как раздавишь ненароком. Однако пожатие оказалось крепким, а рука не такой уж хрупкой на вид. — Зигфрид. Если вы часом запамятовали…

— Ну что вы, как можно… то знакомство сложно было забыть. Это старший следователь Катарина…

— Из Хольма, — а вот глаза у парня пустые, вымерзшие будто бы. Ни удивления. Ни возмущения. Ничего-то в них нет. Не глаза — стекляшки.

— Имеете что-то против?

И пусть взгляд остался равнодушен, но почудилось вдруг, что стоит пареньку пальцем шевельнуть, и сам Себастьян прахом рассыплется, и Катарина, которая тоже, видать, ощутила что-то этакое, если сглотнула и от двери попятилась. Но Зигфрид усмехнулся, при том усмешка вышла кривою — левая половина лица поднялась, а правая осталась бездвижно — и произнес:

— Ничего. Нижайше прошу простить меня. Увы, некоторые воспоминания моего детства и, скажем так, затянувшейся юности, имеют дурное обыкновение негативно сказываться на моем настрое. Уверяю вас, я ни волей, ни неволей не причиню вам вреда.

И прижав руки к груди, он поклонился.

— А теперь убедительно прошу оказать мне любезность и позволить спуститься… одному, — уточнил он. И с некоторой толикой поспешности добавил. — Живым там делать нечего. Пока. Я подчищу, а дальше вы…

…здесь было почти как дома.

И речь шла именно о том доме, который так долго держал Зигфрида в плену, не позволяя умереть, но и отравляя каждое мгновенье жизни. Тогда, раньше, ему казалось, что, если выпадет хотя бы малейший шанс сбежать, причем не важно, в жизнь ли, в смерть ли, Зигфрид им воспользуется.

Но его освободили и оказалось…

Оказалось, что мир переменился. И в новом, перекроенном по каким-то вовсе безумным лекалам, Зигфриду не осталось места.

Его род исчез.

Забыт.

И имущество его отошло, что к дальней родне, которая вовсе не обрадовалась возвращению Зигфрида и поспешила объявить его самозванцем, что к короне. Та тоже не обрадовалась и учинила проверку.

Дознание.

И еще одно дознание.

Зигфрида смотрели. Щупали. Заглядывали в глаза и в рот, и в уши. Святые братья орошали его святою же водой, заставляли произносить слова молитв, которые для Зигфрида давно уж утратили всякий смысл. И это длилось, длилось… и быть может, закончилось бы иным заключением, он чуял, что именно к тому все идет. Нет, не тюрьма, но монастырь.

Тихий.

Удаленный.

Закрытый. Самое место для того, кто столь долгое время един был с тьмою первородной. И все душеспасительные беседы подводили его к мысли об этом, Вотаном благословенном, месте, в котором отыщет он покой.

Покоя не хотелось.

И Зигфрид всерьез начал подумывать о побеге, когда однажды к нему не появился гость.

— Я тебе верю, — сказал он с порога и взмахом руки отослал храмовника. А тот, пусть и недоволен, но подчинился. И это уже было удивительно. — И я не думаю, что ты представляешь опасность для общества.

Гость был нехорош.

И не сказать, чтобы черты его лица были вовсе уродливы, скорее уж складывались они так, что лицо это становилось дисгармонично. Нос крупноват. Рот широковат. Губы тонки.

И главное, портрет-то узнаваем, пускай и минули сотни лет, а династия-то не сменилась.

— Матеуш, — представился гость.

— Зигфрид, — ответил ему Зигфрид. Кланяться не стал.

Зол был.

— Мой прапрадед велел бы тебя сжечь, — сказал королевич, закинув ногу на ногу. — Просто на всякий случай. Он многих жег, то ли характер был таков, то ли со страху… мой прадед кострами не баловался, но объявил бы самозванцем…

— Я не самозванец.

— А это не важно. Дело не в том, кто ты есть, а в самом прецеденте. Знаешь, сколько ныне исчезнувших родов? Сотни. И вот представь, объявился якобы утраченный потомок одного из них. И корона признала его право на имя, на собственность… а вот теперь вопрос, сколько через год объявится других таких вот…

— Таких больше не будет.

— Хорошо, — миролюбиво согласился королевич, — тогда других. Воистину самозваных. На самом деле довольно сложно определить, правду ли человек говорит или же… у вас в роду имелись особые приметы. Да и печать на тебе.

Зигфрид смотрел.

Королевич молчал. И тоже смотрел. Разглядывал. И странное дело, его внимание, в отличие от пристального назойливого даже любопытства, что ведьмаков, что храмовников, не вызывало злости.

— Так что, — Матеуш первым нарушил молчание, — если подумать, то нам проще избавиться от одного истинного наследника, чем возиться с сотней-другой ложных. Мой дед не стал бы долго колебаться. Конечно, не костер, но, скажем, внезапная кончина… сердце там не выдержало испытаний. Или еще что… допускаю, тебя бы даже в родовом склепе похоронили. Все ж дедушка был незлым человеком, по-своему даже сочувствующим…

Он кивнул сам себе и, уцепившись пальцами за жидковатый ус, потянул.

— Мой отец… колеблется. Он почти готов согласиться с храмовниками.

— Монастырь?

— А то… тихий и дальний… ты будешь жить…

— Я уже жил в клетке, — Зигфрид сжал кулаки. В монастырь он не пойдет. Чего бы ему это не стоило, но…

— Вот и мне показалось, что ты не обрадуешься. Кроме того, храм требует половину твоего имущества, которое было отчуждено короной. Раз уж ты пойдешь в монахи…

— Я не…

— И я думаю, что обнаглели они совершенно, — королевич улыбнулся широко и искренне, так у Зигфрида и прежде не получалось. — Поэтому предлагаю иной вариант…

…возвращение имени и титула.

…восстановление записи в родовой книге.

Но взамен — отказ от имущественных претензий на земли, за исключением родового поместья, которое никому-то не нужно, поелику находится на проклятых землях.

…государственная компенсация в размере двадцати тысяч злотней и еще одного поместьица, ибо как можно при титуле и вовсе без земли? Конечно, понимать надобно, что поместье ему выделят отнюдь не самое лучшее, скорее уж из числа тех, которые за казною числятся, доставляя казначею головной боли…

…и компенсация невелика, но…

…с родичами, если вздумает Зигфрид судиться, то дело его личное.

Он слушал.

И не мог поверить, что его все-таки отпустят… имущество? Плевать… он все одно понятия не имеет, что ему с конопляными заводами делать, с верфями и старою свечной фабрикой, со стадами овец тонкорунных, с конями и коровами…

Торговаться? Верно, можно было бы вытянуть и тридцать тысяч, и сорок, но… он устал сидеть взаперти, и от молитв тоже, от храмовников…

И потому просто подписал бумаги.

— Что ж, — Матеуш первым протянул руку. — Добро пожаловать в мир…

…мир был недружелюбен.

И в прежние-то времена Зигфрид избегал общества, а ныне и вовсе стал изгоем. Родня, которую отнюдь не обрадовало королевское решение — все ж монастырь виделся всем куда более приемлемым вариантом — избегала встречи. А по Познаньску расползлись самые удивительные слухи. До Зигфрида они доходили стараниями квартирных хозяек, которые, поначалу радовавшиеся, что жилец их тих, спокоен и некапризен, вскорости узнавали правду…

…о том, что чудище он на самом-то деле в человеческом обличье.

…и убивает.

…и кровь пьет.

…и творит многое, за что приличному человеку и от дома отказать не стыдно.

Отказывали.

Снова и снова, пока не выселили в Пьяную слободку, где, как известно многим, порядочным людям делать нечего. Впрочем, обитатели этого места отличались поразительным равнодушием к своим соседям и уж тем паче к слухам, оных окружавших. Нет, Зигфрида попытались ограбить.

Обокрасть.

Обмануть… и лишь когда он, потерявши всякое терпение — у некромантов оно все ж не бесконечно — проклял очередного умельца кожной гнилью, то успокоились.

Приняли за своего.

Так бы он и жил, перебираясь изо дня в день, бродил бы по Познаньску, не способный принять его, изменившегося.

…улочки.

…мостовые.

…девицы с компаньонками и подружками. Лицеисты. Гимназисточки в одинаковых платьях, которые бы матушка, несомненно, сочла б даже интересными, хотя… без корсету платья — это почти неприлично…

…дворы.

…дома.

…белизна и чистота. Степенные городовые. Коляски. Лошади.

Телефон и телеграф чудом технической мысли. Выставка в королевской Академии, на которой он окончательно потерялся и осознал, сколь отстал от жизни… попытка отыскать работу. Деньги имелись, но тоска изводила.

Только кому нужен чужак?

Опасный.

Неприятный с виду. Живущий, Хельм знает где… и как знать, не мошенник ли он? Нет, бумаги ему выправили, только кому и что они докажут? А родня все не успокаивалась.

И однажды заявился троюродный племянник, лысоватый господин с чековою книжкой в руках. Он хмурился. Грозно шевелил пышными усами. Говорил пространные речи, смысл которых сводился к тому, что со стороны Зигфрида было крайне непорядочно взять и воскреснуть, когда его не только схоронили с почестями, но и возвели даже памятник из дорогого карасского мрамора.

На могиле он не был?

А зря, памятник хорош… его, к слову, частично из казны оплатили, в память о героической жертве. И как теперь быть? С памятником. С титулом, который вдруг взял и, вместо того, чтобы быть в семью возвращенным, о чем уже не один десяток лет ходатайства писались — а и вправду, чего добру пропадать-то — оказался занят.

Пожалуй, именно это обстоятельство и возмущало дорогого родственника куда сильней, нежели угроза суда и потери имущества. Благо, пронырливые стряпчие с имуществом дело давно уже решили и так, что ни один суд не подкопается…

…а вот титул…

— Двадцать тысяч злотней, — предложил родственник и поморщился, все ж претило его натуре отдавать деньги за то, что могло быть получено, если не бесплатно, то все ж меньшей ценой.

— Идите в задницу, — вежливо ответил Зигфрид.

Воспитание воспитанием, но он и вправду дошел до грани. Появились даже трусливые мысли вернуться. На Проклятых землях, каковыми бы они ни были, он чувствовал бы себя куда спокойней.

— Мальчишка!

— Я постарше вас буду.

Родственничек запыхтел, отер чело платочком, в который же и высморкался, громко, с чувством.

— Тридцать. И девку.

— Какую девку?

Девок ему еще не предлагали.

Кур вот черных. Или ворон. И даже пару кошаков, которых местные мальчишки отловили, движимые желанием и подзаработать, и посмотреть вживую на страшного некроманта. А если получится, то и на зловещий кровавый обряд.

Куры отправлялись кухарке.

Вороны получали свободу. Кошаки прижились при доме и, пожалуй, были единственными, кто отнесся к Зигфриду по-человечески.

— Хорошую, — родственник почесал мизинчиком кончик носа. — Замуж.

— Я не хочу замуж.

То есть жениться… глупость какая. Хватит с него, что любви, что… уже была одна невеста, и чем все обернулось.

— Так, — родственничек поерзал. — У меня дочка есть. Женишься. Потом сынок родится. Ты ему титул, а мы тебя в люди.

И сам разулыбался, до того удачной показалась эта, кажется, неожиданная мысль.

— Нет, — сказал Зигфрид.

И родственничек огорчился.

Конечно, он тут со всей душой, а ему отказывают. Он, если подумать, к отказам не привык. У него, пусть и не титул, но миллионы за спиной. И дочке своей, младшенькой, единственной непристроенной пока, он жениха купить способен наилучшего. А этот вот…

…все мысли читались на круглом лице. И захотелось вдруг сделать так, чтобы эта гневливая гримаска сползла, а с нею и снисходительность, с которою родственничек обращался к Зигфриду, и брезгливость легкая, и…

— Гляди, пожалеешь.

— Уходите, — и Зигфрид позволил тьме выплеснуться. Он так давно держал ее… он не собирался причинять вред человеку, все-таки отец бы не одобрил этакое, да… черная лужа возникла на полу, растянула щупальца, норовя коснуться чужой тени.

И родственничек заверещал.

Что-то там про полицию, про проклятие… про… многое верещал, грозился, убегая, а Зигфрид разглядывал тьму, и кошаки, почуявшие ее, тоже подобрались к черной луже, гляделись в нее, что в зеркало. Старший, матерый с рваным ухом, даже осмелился лапой коснуться.

И верно.

Тьма сама по себе никому не вредила.

А вечером за Зигфридом пришли. Пятеро. Полиция. Ведьмак. И храмовник с благословенною печатью на толстой цепи.

Сопротивляться Зигфрид не стал.

Только хозяйку попросил, чтобы кошек не обижала. Кошки не виноваты, что люди меж собой договориться не способны. И пару злотней оставил, на печенку.

…он даже почти смирился с неизбежностью суда и приговора, который вряд ли будет справедлив, да и ему ли справедливости желать, когда в камеру, куда его засунули, явился человек полный, пожалуй, чересчур уж полный.

Он был лысоват и краснолиц.

Зажат в тиски благообразного костюма, который — и это становилось очевидно — был ему тесен и неудобен. Он то и дело трогал костяные пуговицы, щипал широкий бант галстука и горестно вздыхал, не смея этот бант распустить.

— Бестолочь ты, — сказал он первым делом. И Зигфрид согласился: как есть, бестолочь.

Уезжать надо было.

Познаньск? Нечего ему в Познаньске делать. Не тот это город, чтобы принял потерявшегося во времени некроманта со снисходительностью, не говоря уж о какой-никакой симпатии.

— Вот ты понимаешь, что этот твой… — человек уселся-таки на стул, поерзал, пытаясь уместиться и вновь вздохнул. — Он же ж людям моим покоя не даст. Будет писать клязу за кляузой. Бумагу переводить. Время мое отнимать… тьфу.

Он растер плевок ногой и поморщился: лаковые штиблеты сияли.

— И чего мне с тобой делать?

— А чего хотите, то и делайте, — Зигфрид уставился на пол.

Или вот на штиблеты.

Длинные, с вытянутыми клювастыми носами. Неужто не натирают такие? Или натирают, и с того человек недоволен? Оно понятно. Зигфрид тоже был бы недоволен, если б его этакою обувкой пытали.

— Гордый, значит… гордый и бестолковый… на от, — человек протянул лист. — Пиши.

— Что писать?

— Заявление… ты ж работу, мнится, искал? Так мол и так, челом бью, прошу принять меня… на должность штатного некроманта.

Зигфрид тогда подумал, что толстяк шутит, но тот подтолкнул лист и повторил:

— Пиши, кому говорят, а то приказ уже составлен, и будет неладно, если в архив пойдет без заявления.

— А как же…

…троюродный племянник с его тысячами и кляузами? Вряд ли он обрадуется.

— А никак… обойдется, — человек-таки потянул за галстук. — В конце концов, будут тут всякие полиции угрожать. Только в Познаньске я тебя не оставлю. Но есть один хороший человек, которому зело некромант толковый нужен… ты ж толковый?

Зигфрид кивнул.

И еще подумал, что, наверное, затем его в Познаньск и послали…