Глава 20. Где долг перед родиной входит в противоречие со здравым смыслом
Если навстречу вам бежит слон — отойдите в сторонку.
Не ровен час, столкнетесь с тем, от кого он убегает.
Тьма ластилась.
Она была родной, близкой, что любимая тетушка. Так и норовила заключить Зигфрида в ласковые свои объятья. От нее и пахло-то, что мятными леденцами, что лавандою, которой тетушка перекладывала драгоценные свои шали.
Она коснулась пуховкой лица, и в носу тотчас засвербело.
— Не шали, — с притворной строгостью велел Зигфрид.
И тьма отступила.
Притворилась покорной. Это такая игра, и оба знали ее правила. С тьмой, если разобраться, куда как проще, нежели с людьми.
…он собирался быстро. Да и что собирать-то, кроме пары кошаков, которых пришлось оставить на попечение хозяйки, благо, и сама она успела к кошакам привязаться.
Чемодан.
Скудные пожитки.
И юркий человечишко с густыми волосами, зачесанными на пробор. Волосы курчавились, хотя человечишко щедро смазывал их воском. Еще он подкручивал усики и пудрился, силясь скрыть неподобающую стряпчему красноту.
— Вы понимаете, что если дело дойдет до суда, у вас нет шансов! — человечишко дергался и силился казаться выше, чем он есть. — Ваши обвинения смехотворны!
А Зигфрид не понимал, чего от него хотят, и вообще мысли его были заняты двумя десятками склянок, которые он приобрел в ближайшей лавке и теперь маялся, как бы сложить их так, чтоб не побились. Ладно, вытяжка из болиголова только рубашки зальет, но вот ведьмина трехлистка и воняет-то так, что вонь эту не выведешь.
— Мой клиент так добр, что предлагает мировую… он, понимая положение, в котором вы оказались не по своей вине, готов предоставить компенсацию… небольшую…
…полторы тысячи злотней.
…это не взятка, отнюдь, но…
Тьме было интересно. Она готова была слушать Зигфрида, и, прояви он малейшую слабость, забрала бы воспоминания.
Он знал.
И в свою очередь сам желал бы услышать о сокровищах, которые здесь таились.
…нет, не о ржавых крюках, которые помнили времена иные.
…и не о молоденькой колдовке, что умирала, на этом крюке подвешенная… кем? Собственным супругом, не поверившим в этакую любовь.
…не о проклятии.
…не о крысах и узнике, что стал законною их добычей… кем он был? Особой королевской крови, лишним в своем семействе. И этакая малая услуга позволила проклятому роду подняться. Кости его и по сей день лежат здесь, неупокоенные.
Разве Зигфриду не хотелось бы оказать иную услугу уже нынешнему королевскому роду? Ему ведь нужны друзья…
…позже.
…пусть тьма расскажет о том, что происходило сейчас.
И она, послушная, плеснуло в лицо густым запахом крови. А с ним — и криком. Потом засмеялась звонко и сплела полупрозрачный девичий силуэт.
Она стояла на носочках.
Юна.
Обманчиво невинна.
Темные волосы волной закрывали лицо. Тонкие руки тянулись, отнюдь не затем, чтобы обнять Зигфрида. Он ощутил холод, исходящий от призрака.
Надо же… не степенное привидение фамильного замка, которое, пусть и после смерти, а все одно пребывает в плену собственной благовоспитанности. Нет, дикий призрак.
Обиженный.
Жаждущий мести и, что хуже, жизнь. Позволь такому коснуться, и пропадешь.
— Стой, — велел Зигфрид и раскрыл ладонь с выбитой на ней татуировкой. Знак Хельма заставил призрак попятится.
— Дай, дай, дай… — бледные пальчики зашевелились. — Дай, дай, дай…
— Чего ты хочешь?
Впрочем, ответ Зигфриду был хорошо известен. Он вытащил из-за манжета посеребренную булавку.
— Договор? Ты говоришь, что с тобой было. Я позволяю тебе напиться. Три капли.
— Дай! — близость живого лишала призрак остатков разума и воли. Она кинулась было на Зигфрида, но отшатнулась, завыла и, развеявшись было, превратилась в иную тварь.
Темная.
Пожалуй, из тех темных, о которых и ведьмаковские книги пишут с немалою опаской. Длинношеея, с хребтом вытянутым, с ребрами, что виноградными лозами из этого хребта вырастали, переплетались меж собой, шестилапая, тварь была уродлива.
Многоглазая голова ее с трудом держалась на хворостине шеи.
Но пасть она раззявила широко, дабы видны были клыки.
— Дай! — потребовала она, дыхнув на Зигфрида воплощенным страхом. И пожалуй, будь он обыкновенным некромантом, этого хватило бы, чтобы остановить.
Ненадолго.
Но ей бы хватило и малости. Призрачные клыки твари способны были впиться в плоть, выдрать горло, выпуская темный кровяной поток.
Только Зигфрид не был обычным.
Он отступил.
И снял с пояса плеть. Плел ее еще когда-то батюшка, из колдовкиных волос и плетей безвременника, который кличут нечистой травой, потому как растет он исключительно на могилах самоубийц. Плеть змеей скользнула в руку, и тьма отшатнулась.
Кровь.
И правильный заговор. И еще кое-что, не совсем законное и в те времена, когда батюшка был в самой силе, а ныне и вовсе запретное.
Тьма отшатнулась.
А вот тварь не сочла плеть тем оружием, которого стоило опасаться. Клацнув зубами, она взвыла и кинулась на человека.
…такого теплого.
…сладкого.
…живого.
И беззащитного. И тем обидней было, когда человек, отступив в сторонку, просто перетянул тварь по хребту чем-то горячим.
— Не шали, — велел Зигфрид, захлестнув плеть вокруг тонкой шеи. — Будешь дергаться, голову оторву, а это нам обоим добавит ненужной работы.
Тварь скребла когтями, оставляя в камне глубокие борозды. Все-таки интересно, как это у призраков получается, будучи нематериальными, действовать в тварном мире?
Зигфрид кивнул сам себе. Тема была интересной и, пожалуй, стоила работы. А если так, то упокаивать тварь пока нельзя. Пригодится.
Он затянул петлю, перекрывая энергетические каналы, и тварь застыла. Даже полубезумная, она все-таки не лишена была своеобразного чувства самосохранения. И оно подсказывало, что человеку стоит подчиниться. Пока…
…пусть решит, что победил.
…успокоится.
…расслабиться.
…а она подождет. Призраки, в отличие от живых, могут позволить себе долгое ожидание.
…былинка в руках Катарины вспыхнула, показывая, что путь свободен. И все-таки темное нутро подвала не вызывало желания его исследовать. Напротив, захотелось вдруг сказаться слабой и беззащитной, а то и обморок изобразить, лишь бы не соваться туда.
Но Катарина решительно встала.
— Если хотите, — князь, кажется, почувствовал ее нежелание. — Нет необходимости лезть туда обоим…
— Нет, — согласилась Катарина, — но я пойду… а то как-то…
— Понимаю.
Нет, она отнюдь не подозревала его в желании сокрыть какие-то важные факты, но отпускать одного…
— Я первым. Вы за мной. И об одном умоляю, — князь сложил руки. — Только не пристрелите…
— Постараюсь.
Она выдавила вялую улыбку. И револьвер убрала.
Тьма расступилась.
И сомкнулась за спиной Катарины. Она была плотной, тяжелой, что бархатная портьера в школьном зале… на постановки Катарину не приглашали. Таланта у нее не было.
…никаких талантов не было.
…и нет.
…старик Петер ошибся, связавшись с нею… соседская девчонка… эксперимент… как приручить… приручают животных, а она, Катарина, и была зверенышем. Любопытным не в меру, но столь же бестолковым.
…он бы не стал тратить на нее время, будь у него выбор.
…не было.
Тьма шептала. Она всколыхнула все страхи Катарины, обрушив на нее шепот и шепоток… сотни голосов… упреки.
Не сумела.
Не отыскала. Возомнила.
Хрипловатый смех Кричковца… обманули дурочку… обманули…
…плач Нинель… ведь предлагали же… чулочек жалко стало? Чистой захотела остаться? И что теперь… голоса роились, множились, в какой-то момент Катарина остановилась, понимая, что еще шаг и заблудиться в круговерти их.
Она растерялась.
И наверное, потерялась бы, если бы не князь. Он просто оказался рядом и взял Катарину за руку.
И голоса исчезли.
Лестница оказалась не такой и длинной, ступеней десяток и те скошенные, вытертые многими ногами. Низкий потолок. Влажноватый камень. Скобы, в которые, надо полагать, вставляли факелы. И подтверждением догадки — пятна сажи. Узкая горловина коридора. И двери.
У последней сидел некромант.
Прямо на полу сидел. Ноги скрестил. Руку правую на колено положил, а левой удерживал тонкую, что нить, веревку. Веревка же тянулась к бледной девушке, что стояла пред некромантом на коленях.
Тонкие руки.
Белое личико.
Темные глаза, в которых застыли слезы. Губы дрожат… и неужели Катарина столь жестока, что не поможет? Не защитит?
Она моргнула, прогоняя видение.
Дух. А духи могут быть опасны.
— Умная, да? — дух склонил голову к самому плечу. — Не жалко меня? А меня убили! Сиротинушку убили! Девочку обидели…
Она говорила мерным речетативом, заморачивая, завораживая.
— Душеньку погубили… я ль у маменьки росла… я ль у папеньки была…
— Тихо, — некромант дернул веревку, и призрак заткнулся. — Меня Евстафий Елисеевич прислал. Сказал, что вам некромант нужен. А мне вот работа… она бы вас сожрала.
— Не шлеплявь! — призрак переменился.
Исчезла хрупкость, кожа потемнела, покрылась мелкими язвочками. Глаза запали. Губы сделались пухлыми, синими. Нижняя лопнула, выпуская ниточку крови, которую призрак слизала.
— Приперлись? А где лягши были, когда меня мордовали? — она уперла руки в боки. — Ишь! Гоголистый! Ходит! Шкеря гладенька. Морда сладенька! Уж я б с таким замиловалась!
— Успокойся, сказал…
— А не то что?
Некромант дернул за веревку, и призрак упал на колени, вцепился себе в горло, хрипя и матерясь изрядно. Впрочем, никого это не тронуло, и она скоренько успокоилась.
— Ее тут недалеко убили, — сказал он. — Жестоко. Она злится. Кости там…
Странным образом присутствие некроманта успокаивало. Вдруг собственные страхи показались донельзя глупыми, девичьими даже. Голоса? Что голоса… мерещатся, не иначе. И Катарина, спеша доказать себе же, что не боится, первой ступила за дверь.
Она ожидала увидеть кости.
Белые.
Опутанные паутиной и остатками истлевшего одеяния, но никак не тело. Изуродованное, оно лежало огромною сломанной куклой. Темные волосы залепили лицо, но вот вывернутая рука, иссохшая и какая-то темная, будто вырезанная из дерева.
Нога оголившаяся.
Растопыренная ладонь и переломанные пальцы… месиво, в котором, как показалось, копошились мухи… нет здесь мух. Откуда?
Катарина зажала рот рукой и подумала, что, быть может, тому, кто мнит себя учителем, это зрелище понравилось бы. Оно столь же отвратительно, сколь и завораживающе.
Она сглотнула вязкую слюну и заставила себя подойти.
— Здесь холодно и довольно сухо, поэтому тело не разлагается, — некромант оказался рядом. Он по-прежнему держал на поводке скулящего духа, который утратил всякую грозность. Он визжал и хныкал, умоляя увести его отсюда.
— Она…
— Судя по тому, что я вижу, — некромант присел рядом с телом и приподнял прядь. Она показалась твердой, будто склеенной, — ее убили не так давно. Неделя, может, чуть больше… забили до смерти чем-то тяжелым…
Он поискал взглядом, но не обнаруживши предмета нужного, повторил.
— …но смерть наступила не сразу. Видите, как лежит? Будто в комок желает сжаться. Это вполне характерная поза защиты…
Тошнота подкатывала к горлу, и Катарина любезно предоставила князь возможность подойти поближе. А она… она послушает.
— Избили… и проломили череп. Так она умерла. И в любом ином случае, на этом было бы все, — некромант ослабил поводок, позволяя призраку отступить к двери. — Однако само это место, если позволите заметить, весьма и весьма древнее. И отнюдь недоброе. Правда, не настолько недоброе, как сие возможно…
…в его словах Катарине почудилась насмешка.
Конечно, почудилась.
Что может быть смешного в чужой смерти.
— Здесь и прежде умирали, — некромант провел сложенными щепотью пальцами по лицу мертвой девушки. И ведь не брезгует же… — Не своей смертью. А чистить дом не чистили. Непростительная беспечность, хочу заметить…
Призрак зашипел.
— Ее удерживали остатки чужих душ, тех, которые не получили свободы. Сперва. А потом… рассказывай, что было.
— Нет! — взвизгнул призрак, пытаясь перевоплотиться в нечто жуткое, но обессиленный, он вернул прежнее обличье. — Нет, нет, нет… нельзя, нельзя… она пришла… пришла она… принесла… сказала, ешь… сказала, мне… крови мне!
И заныла вдруг.
— Крови, кровушки… капельку… капелюшечку… все-все знаю… все-все расскажу…
— Не обольщайтесь, князь, — посоветовал некромант. — Знает она не так и много, поскольку еще молода и привязана к месту своей смерти.
— Сволочь!
— Рассказывай уже…
— Больно! — захныкал призрак. — Она пришла… она взяла… пальчик взяла. Резала-пилила… копала… куру принесла черную… черную-сладкую.
Она облизала губы.
Сглотнула.
Глаза закатила. И в этот миг она выглядела до отвращения живой.
— Ритуал проводили вон там, — некромант указал в угол комнатушки. — Не самое удобное место, но к превеликому удивлению своему я вынужден признать, что эта женщина все сделала верно. Я не ошибусь, полагаю, сказав, что у нее имеется опыт…
…растерзанная тушка курицы, которая выглядит до того жалкой и отвратительной, что Катарине вновь приходится успокаивать себя, дыша глубоко, ртом.
Пара оплывших свечей из прозрачного воска. Такие, кажется, зовут слезливыми и льют, добавляя в жир свечной весьма специфические ингредиенты. Рисунок на полу. Сухие листья.
Пара камней черного угольного цвета, будто случайно попавшие сюда. И махонькая чашка с водой. Во всяком случае, Катарина надеялась, что использовали все-таки именно воду.
— Слеза мертвеца? — спросила она, не сомневаясь, что странный этот человек, который не спешил развеять душу, предпочитая держать ее на привязи, знает точный ответ.
— Она самая, прекрасная панна, — некромант поклонился. — И я полагаю, она успела воспользоваться…
…темное знание.
…запретное.
…и то, что Катарина узнала ритуал. Здесь трое и… и вряд ли князь обратит внимание на такую безделицу, как знания, которых у нее не должно было быть… а некромант? Смотрит с усмешкой и по нему невозможно понять, что он видел.
Что скажет…
…дядя Петер и его блокноты.
…он потом спрятал те, особо опасные… или не спрятал, а сжег, как говорил?
…о демонах… и подчинении.
…о ритуалах, которые влияют на душу… и пометки, те маленькие, аккуратные, сделанные тончайшим карандашом. Он сам их стер позже, только карандаш продавил бумагу и, при желании, пометки можно было прочесть. А желание у Катарины имелось.
Умений тоже хватало.
— Жертва уже известна? — поинтересовался некромант.
— Да, — князь разглядывал останки вполне равнодушно, верно, случалось ему видеть и более уродливые. — Только… насколько я успел понять, она не совсем, чтобы жертва. Ей удалось скинуть заклятие.
Некромант впервые посмотрел на князя с удивлением.
— У вас святые завелись? — и этот вопрос отнюдь не был насмешкой.
— Да… не то, чтобы святые…
— Тогда колдовки. И сильные, — некромант поднялся. — Я тут зачищу, а потом наведаюсь, если, конечно, вы не будете против…
…против князь не был.
Ольгерде казалось, что она умерла. Точнее, она точно знала, что жива, но вот все вокруг решили, будто она мертва.
— Милочка, — произнесла с упреком старуха Вызнятовска, которая прежде вовсе предпочитала делать вид, что Ольгерды не существует. — Разве мертвые ведут себя этак неприлично?
Ольгерда хотела возразить, что она жива, но панна Вызнятовская лишь отмахнулась веером.
— Я лучше знаю! — сказала она тоном, не оставляющим сомнений, что она и вправду знает лучше, жива Ольгерда или нет. — Вы только посмотрите на себя!
И зеркальце, крохотное, из тех, что к вееру цепляли забавы ради, Ольгерде сунула.
А в зеркальце…
Нет, Ольгерде случалось бывать на похоронах, хотя, говоря по правде, всякий раз являлась она на сие мероприятие с большим опозданием и, отдарившись цветами, исчезала, здраво полагая, что притворные ее сочувствия никому особо не надобны. Приличия соблюдены?
И довольно.
Однако не в приличиях дело, но в том, что покойники на тех малых похоронах изволили выглядеть достойно. Они лежали в гробах, разодетые и нарумяненные, а вот Ольгерда…
Она, не веря глазам своим, провела пальцами по синеватой коже, украшенной россыпью темно-зеленых бляшек. Тронула потрескавшиеся губы.
Закрыла глаза.
Открыла. И вяло удивилась, что глаза эти желтоваты и лишены обычного блеска.
— Теперь понимаете, милочка, о чем я говорю? — панна Вызнятовска зеркальце отобрала и вытерла платочком. — Вам нужно вести себя сообразно!
— Как?
Признаться, Ольгерда несколько растерялась. Все ж не каждый день узнаешь, что ты умер! И как ей надлежит поступить?
— Лягте в гроб, — панна Вызнятовска снизошла до объяснений.
Она вообще любила поучать людей, здраво полагая, что прожитые годы наделили ее изрядной мудростью, которую было просто-напросто бесчеловечно держать в себе.
— Я не хочу лежать в гробу! Гроб жесткий.
— Экая вы капризная! Другие покойники не жалуются…
Ольгерда нахмурилась. Она — не другие…
— Это все исключительно от вашей беспечности, — панна Выжнятовска разглядывала Ольгерду сквозь монокль. — Иные люди к собственным похоронам загодя готовятся! А вам ныне придется все в спешке делать…
— Зачем?
— Помилуйте! Что значит, зачем? А само, с позволения сказать, действо? Соберутся гости, а вас нет… или есть, но не в гробу. Не знаю, как уж принято у вас там, а здесь этакого пренебрежения традициями-с не поймут. Так что извольте не капризничать, а лечь в гроб… если жестко уж очень, не знаю, перинку там подстелите, одеяльце…
И чуть в сторону брюзгливо проворчала.
— Экий нежный покойник ныне пошел…
…и вот уже Ольгерда в гробу.
Гроб неудобен.
Тесен. И спину она отлежала. И руки, на груди сложенные, перевитые узорчатой лентой, затекли. Мизинец чешется. И надо бы встать, почесать, но нельзя.
Неприлично.
А людей вокруг собралось множество превеликое. Весь театр явился. И рыжая стерва, которая на Ольгердино место метила, первою подошла. Наклонилась к самому уху и прошептала.
— Видишь? И к чему было упрямиться?
А не она ли Ольгерду извела?
Из зависти?
Рыжая меж тем коснулась губами щеки и слезу пустила.
— Ах, какой талант погиб… ушла во цвете лет…
…и директор театру, паскудник и сластолюбец, подхватил стервозину под ручку, запел блеющим голосочком что-то такое, про талант и судьбу горькую. И правды в его словах не было ни на медень, но слушать Ольгерде было приятно.
Следом потянулись прочие.
Становились возле гроба. Вздыхали. Говорили что-то такое, вежливое и пафосное одновременно. Кто-то смахивал притворные слезы. Кто-то, из третьего состава, не иначе, даже трубно высморкался, подчеркивая тем глубину своей печали…
…Ольгерда лежала.
А вот и тетушка.
Эта разглядывала пристально и хмурилась. Не верила? И правильно. Ольгерда-то живая! Мысль показалась донельзя смешной. А изрядная шутка выйдет, однако! Соберутся ее нести на кладбище, а она встанет…
— Опять все врешь! — с упреком произнесла тетушка. — Не стыдно тебе, Ольгерда?!
Стыдно? А от чего ей должно быть стыдно?
Она ж не сама.
— Всю жизнь врала, и после смерти снова…
Когда это она врала?
— Мальчика моего оговорила. А он хороший… и это ты во всем виновата!
— В чем? — не выдержала Ольгерда и села в гробу, впрочем, никто из гостей этого не заметил. Они пили шампанское, закусывали маленькими бутербродами. Кто-то, уже набравшись, — видно явился нетрезв, — затянул песню.
И подумалось, что похороны — это почти день рождения, разве что именинник мертвый.
— Во всем! — тетушка была строга. — Ты сломала ему жизнь!
— Но он…
— Не оправдывайся! Теперь-то все изменится. Тебя закопают, а он, наконец, заживет так, как должен…
Ольгерда не успела ответить, как тетушка отступила и растворилась в толпе гостей. А место ее занял двоюродный братец. Он был нетрезв и весьма доволен. И по-свойски присев на край гроба, поинтересовался.
— Ну и чего ты, дурочка, добилась?
— Чем? — Ольгерда попыталась избавиться от ленточки, связывавшей руки, но оказалось, что та приросла к коже.
— Своими инсинуациями… матушку расстроила, шантажировать пыталась. Нехорошо, Ольгерда…
— Это ты меня убил?
— Я, — не стал отрицать братец. Он поднял хрустальный фужер. — За твое посмертие… мне даже жаль. Немного. Но ты сама понимаешь, после того, что ты устроила, я не мог иначе… категорически не мог…
— Я лишь хотела свободы.
— А кто свободен, Герда? Я? Я тоже зависим, вот теперь еще больше… я, быть может, давно уж душу заложил и недолго ждать осталось. Скоро потребуют долга… а ты пойдешь за проценты.
— Я не хочу…
— Никто не хочет умирать, маленькая, — он даже смахнул слезы с ее щеки. — Но иногда приходится. Веди себя прилично, не позорь семью…
— Помогите!
Шум стих.
И люди, собравшиеся в зале обернулись. Нахмурилась рыжая, вцепилась в рукав директора. А тот, закашлявшийся было, скоро взял себя в руки, расправил шейный платок и строгим голосом произнес:
— Многоуважаемая Ольгерда, извольте исполнять условия контракта!
— Какого контракта?
Директор вытащил из рукава бумагу, которую сунул под нос Ольгерде.
— Вы сами его подписали, надумавши помереть. Вот, пункт третий. Покойник обязан вести себя сообразно новому своему статусу, сиречь быть тих, смирен и не устраивать скандалов. А также присутствием своим всячески украшать мероприятие.
Глупость какая!
Не бывает подобных контрактов! А если бы и существовали, Ольгерда в жизни не подписала бы… или…
Ее рука.
И подпись какая-то…
— Кровью, милочка, — рыжая оскалилась, показывая мелкие острые зубки. — А вы как думали? Только кровью и никак иначе…
— Я не собираюсь…
— А придется, — директор толкнул ее. — Лежите же смирно и улыбайтесь!
И Ольгерду утянуло в гроб. Она хотела кричать, но не сумела раскрыть рта. И пошевелиться… тело ее больше ей не принадлежало.
…двоюродный братец наклонился и поцеловал в лоб. Прикосновение его губ обдало жаром, и даже когда он отстранился, жар остался. Он проникал в Ольгерду, пускал корни…
…и разбудил.
Она не сразу осознала, что виденное было всего лишь сном. Ужасающе ярким, какие с ней случались редко, но сном. И поняв, рассмеялась от счастья. Подняла руки… пошевелила пальцами…
Конечно, тело ее принадлежало ей и только ей.
…натопили.
…бывает.
…или от кошмару этакого в жар бросило… нет, надобно распрощаться как можно скорее и с театром, и с городом этим…
Она подошла к окну и не без труда распахнула отяжелевшие створки. Холодный воздух принес облегчение, правда, недолгое. Жар не думал никуда исчезать. Он расползался по телу предвестником скорой болезни.
Как, однако, не вовремя…
В «Короне» гостей встречали по одежке, здраво полагая, что оная прямо свидетельствует не только и не столько о благосостоянии человека, сколько о готовности его расстаться с кровными злотнями. А скаредность в сем заведении почиталась едва ль не величайшим из грехов.
Себастьяна окинули придирчивым взглядом, от которого не укрылись ни попорченный пиджак, ни изрядно изгвазданные туфли, ни уж тем сомнительного виду спутница. А где это видано, чтобы приличные дамы, мало что разгуливали по вечерам в мужской компании, так еще и вид имели пренепонятный.
На благообразную панночку Катарина не походила, впрочем, как и на содержанку, а потому швейцар несколько растерялся. И дверь приоткрыл. И поклон изобразил, одновременно и любезный, и снисходительный, мол, мы-то вас примем и вид сделаем, будто рады, но вы-то знаете, что не по чину лезете…
Первым, кого они увидали в «Короне», был Порфирий Витюльдович, устроившийся под пальмою в кадке. Над пальмою висел электрический фонарь, подсвечивая не только глянцевые, слегка запылившиеся листья, но и купеческую макушку, и газетенку в руках.
— Пан Себастьян! — Порфирий Витюльдович отложил «Охальника» и поднялся, раскрыл объятья, увернуться от которых не вышло. — Панночка Катарина… премного радый вас видеть… однако же… устали? Вижу, что устали. День такой… а я от о жизни думаю. Протрезвел и думаю…
— И как? — вежливо поинтересовалась Катарина.
— А так… выходит, что жить надобно, пока оно не того.
Сия философская сентенция была глубока и широка, как местная речушка на разливе. И Себастьян кивнул, показывая, что всецело с оным утверждением согласен.
А то ведь в правду бывает, что оно и того, и этого.
…и в нумер бы.
Сняли.
Лев Севастьяныч обещал позаботиться. Вон, и портье спешит с поклоном…
…конечно, для новобрачных.
…иных не осталось.
…и взгляд прехитрый. А Катарина темнеет, поджимает губы, только скандалить не спешит. И выражение лица делается таким… с таким лицом только подвиги свершать.
Себастьян фыркнул.
— А вы голодные? А то целый день в заботах… а я вот запил изрядно… давненько со мной этакого не приключалось, — Порфирий Витюльдович с бодростью человека, напрочь лишенного природою столь ненужной вещи, как чувство такта, приобнял Себастьяна. — И так, знаете, крепко запил, вот прям сердце из груди рвалось, до того тоска… хоть волком вой.
— И выли? — Катарина огляделась.
Гостиница была утомительно роскошна.
Лепнина.
Позолота. Зеркала. Электрические фонари.
Телефонный аппарат на стойке, и не обыкновенный, но отделанный костяными пластинами. Слуховой рожок серебром оправлен. И лик лакея, поставленного за ценностью бдить — цена ценой, но постояльцы всякие случались — печален и строг.
— А после-то осознал… Гердочка явилась… вы уж извините, пан Себастьян, но я на ней женюся, если вам без нужды?
— Без нужды, — подтвердил Себастьян.
…телефон — это хорошо.
И телеграф по слухам тут имелся, что было вовсе уж отлично. И надобно отбить Евстафию Елисеевичу пару слов благодарных за некроманта…
— …на свадьбу я вас не покличу, — Порфирий Витюльдович пальцем погрозил. — Вы уж не обижайтеся, но что люди скажут?
— От всей души желаю вам счастья, — Себастьян был вполне искренен. — А теперь, если позволите… нам бы отдохнуть.
— Ага… — Порфирий Витюльдович утер бороду. — Оно-то да… оно-то это… самое оно.
И подмигнул.
От этого подмигивания Катарина вздрогнула.
…все было неправильно.
Место это.
Оглушающая роскошь его заставляла Катарину ощущать себя ничтожной. Вдруг вспомнилось, что служебный серый наряд и без того скушен, а на ней и вовсе сидит плохо. Да и за день измялся, сделался несвеж. Блуза пропотела.
Волосы растрепались.
Сама она пропахла пылью и подвалом. Соблазнительница… на этакую не то, что князь, и нормальный-то мужчина не позарится. А все одно… номер для новобрачных… глупость какая! Неужели в городе нет иных гостиниц?
Или…
Конечно, у него свои инструкции, а Катарине еще отчет писать. И про этот злосчастный номер для новобрачных, к которому она идет, что на каторгу.
Узкий коридорец.
Дверь двустворчатая, резная. И вырезаны-то лебеди, шеями перевившиеся. Экая пошлость, хотя исполнена с душой. А ручка позолочена.
— Прошу, — князь любезно распахнул дверь. — Осваивайтесь, а я ужин пока закажу. Вы ведь не будете против отужинать в номере? На ресторан у меня сил нет…
…он подтолкнул Катарину и сам исчез.
Нумер… да этот нумер на три поделить можно и с него не убудет. Огромная гостиная в розово-золотых тонах, причем розового больше.
Розовый шелк козеток.
Темно-розовые гардины, перехваченные золочеными шнурами. Бледно-розовое великолепие ковров и покрывал. И зефирная нежность фарфоровых статуэток, изображавших парочки…
Ванная комната с жемчужиной ванны.
И халаты.
И полотенца, столь пышные, что само к ним прикосновение казалось святотатством.
…спальня.
…темно-розовые, в полоску, обои. Круглое ложе, кое именовать кроватью язык не поворачивался. Балдахин. И бессчетное количество подушек с подушечками, укрывавших не только кровать, но и пол.
Огромные вазы.
Букеты цветов. Тяжелый и душный аромат роз…
— Да уж, — князь возник за спиной. — Вы не будете против, если я окно открою? А то этак и задохнуться недолго…
— Нет. Конечно. Открывайте.
Катарина не стала спорить, и когда содержимое ваз отправилось в упомянутое окно. Его князь не просто открыл — распахнул настежь, ветром прохладным вымывая запах. Дышать стало легче.
— Ужин скоро подадут и… вы не против компании? Надеюсь, что не против?
Катарина покачала головой.
Нет.
Не против. И… и дальше-то что?
— Советую принять ванну. Или позволите…
— А вы домой не собираетесь?
— Нет, — совершенно искренне ответил князь.
— Но может быть…
…у него совесть есть? Или он настолько уверен в собственной привлекательности?
— Видите ли, — князь вытащил розу на длинном колючем стебле. — Если я пойду домой, то выспаться мне точно не позволят. То одно, то другое… опять же Тайная канцелярия со своими отчетами. С вас не требуют?
Катарина стиснула розовое полотенце.
Он издевается?
— Требуют наверняка… мне вот поручили вас соблазнить.
— И вы…
— И я намерен воспользоваться ситуацией, — он вдруг оказался рядом и, приобняв, наклонившись, прошептал. — И нормально выспаться. Что и вам советую.
Катарина почувствовала, что краснеет.
С чего бы?
— Ванна там, — князь развернул ее и подтолкнул в спину. — Халаты в шкафу…
…склянки и скляночки.
Мыло, перевязанное шелковой ленточкой.
Банка с розовой — кто бы сомневался — солью, от которой мягко и приятно пахло травами. Горячая вода и какая-то странная покорность судьбе. Катарине стало вдруг смешно… выходит, и ему поручили? Конечно, разве такой обратил бы внимание на не слишком-то красивую — мягко говоря — женщину, если бы не поручение…
…выспаться.
…спать и вправду хотелось. Усталость накатила, как бывает, сразу, и тело сделалось неподъемным, а голова — тяжелой. В ней не осталось вдруг места мыслям иным, кроме как о треклятой кровати, которая была близка и наверняка мягка… и еще одеяло… забраться бы под него с головой, как в детстве, и глядишь, сгинут все страхи.
Живот заурчал, напоминая, что ела Катарина не так давно, но мало.
— Надеюсь, вы любите паштеты? Здесь повар отменнейший, — князь выглядел до отвращения довольным. — И рекомендую попробовать салат нисуаз, пока не остыл… а я, простите, покину вас на некоторое время…
…ну да, ванна, куда еще…
…а салат хорош. И паштеты в крохотных мисочках тоже. И кажется, она проголодалась куда сильней, чем думала.
Жаркое.
Рыба.
— У вас хороший аппетит, — князь бросил полотенце на спинку стула. — Это радует. Знаете, сейчас, конечно, не время говорить о делах, но меня не отпускает чувство, что мы не оттуда начали.
— А откуда надо? — ей не хотелось думать о деле.
Вообще думать.
Она осоловела от сытости и тепла, и даже присутствие князя больше не смущало. И вправду, глупо смущаться, когда тебе почти тридцать и любовники имелись, и отнюдь не все — по огромному чувству…
— Пока не знаю, — князь сунул в рот лист салата и захрустел, при том вид у него был презадумчивым. — Но утром, надеюсь, пойму… в любом случае, сейчас мы играем по его правилам…
— А должны по своим?
— Нет, — дожевав лист, князь облизал пальцы. А раньше он этакой травоядностью не отличался. — Должны вообще выйти за рамки игры.
Пожалуй, в этом имелось зерно здравого смысла.
— Идите- ка спать, — велел Себастьян.
— А вы?
— И я пойду.
— Куда?
— В кровать. Она большая. Вдвоем поместимся.
Катарина широко зевнула. Да уж, соблазнительница из нее получилась. Впрочем, князь не лучше. В махровом халате, столь объемном, что в него троих князей завернуть можно было бы, он выглядел домашним и обманчиво безопасным.
И зевком на зевок ответил.
— Я просто подумал, что раз уж нас друг другу поручили, то грешно этим не воспользоваться… вы напишете в отчете, что изо всех сил меня соблазняли. Я сочиню что-то подобное… может, слегка более героическое…
Что героического может быть в соблазнении?
— А сами ляжем и выспимся.
В этом было зерно здравого смысла.
— Прямо теперь?
— Так а чего тянуть-то? Третий час ночи…
Он поднялся и руку подал.
И Катарина приняла.
Кровать была велика, пожалуй, слишком велика, в этакой кровати и заблудиться недолго. Пуховые перины, воздушные одеяла. Подушки, которые князь просто-напросто смахнул на пол. Он рухнул на кровать, как был, в халате.
— И что, совсем меня соблазнять не будете? — Катарина присела на свою сторону.
От кровати пахло розами.
— А вы соблазнитесь? — князь приоткрыл один глаз, черный и лукавый.
— Нет.
— Тогда к чему силы тратить?
И он повернулся к Катарине спиной.
Наверное, стоило бы порадоваться, но… откуда это горячее желание взять и пнуть беззащитного человека… ладно, не человека и не совсем, чтобы беззащитного, и не пнуть, то хотя бы выпихнуть из-под кровати.
Катарина легла.
На бок.
Прямо.
Дернула одеяло, которое не дернулось, поскольку держали его крепко. Она потянула. И еще потянула. И отчаявшись отвоевать кусок более-менее пригодный для укрывания, со вздохом подвинулась ближе. В конце концов, не укусит же ее князь.
Хотя…
Уснула она мгновенно. И сон ее был на удивление спокоен.