Глава 21. О том, что нечистая совесть до добра не доводит
Глядя на попугаев, воробьи размножаются чаще, у воробьёв летом брачный период и им всё равно, какого птица окраса, главное — приблизительно одного размера…
…из записок пана Неуша, натуралиста-любителя и человека, необремененного личным счастьем.
Пан Штефан же, напротив, во снах маялся.
Бежал, бодро перепрыгивая с кочки на кочку, а за ним, подхвативши кружевные юбки, скакала вдовица, крича:
— Стой, поганец!
В руке у нее был зонт, которым панна Цецилия размахивала, что копьецом, а в другой — букет флердоранжа.
— Нет, не уйдешь! — она приостановилась, чтобы упомянутый зонт метнуть. — Вдовой ты меня взял, вдовой и оставишь!
Пан Штефан присел, уклоняясь от зонта, и проснулся.
Он схватился за сердце, которое стучало, что сумасшедшее. И ныло. И боль отдавала в лопатку, что было вовсе дурным уж признаком.
Холодный пот.
Влажная вялая кожа…
И острое чувство беспокойства. Руку обожгло болью и на тыльной стороне запястья черной вишней набрякла метка.
Как не вовремя.
Пан Штефан метку потер — зудела, паскудина, — и сполз с постели. Огляделся. Прислушался.
Тихо.
Темень за окном непроглядная. И тюремщица его, женой будущей возалкавшая быть, спит сном глубоким. И кот ее тоже куда-то подевался. И разум подсказывал, что сие — весьма даже благоразумно. Метка меткою, но не обязанный пан Штефан по первому зову являться.
О том договоренности не было.
Однако…
Он огляделся. И вспыхнул вдруг в душе гнев, коего прежде пан Штефан лишен был. Смирившийся, он вдруг сам себе показался смешным и ничтожным. Всю-то сознательную жизнь он провел, избегая ссор… и может, оно и правильно, но…
В приступе вольнодумства, от которого беспокойное сердце застучало еще быстрей, а на губах появилась характерная горечь, пан Штефан оделся. Облачался он спешно, но все ж заметил, что костюм его чист и хорошо пахнет, а в шкафу появились свежие рубашки.
Спускался он на цыпочках.
И тросточку прихватил. И сундук с инструментами… и внизу вновь остановился, прислушался. Нет, тихо… разве что храп невестушки его доносится…
А туфли не убрала, стоят, поблескивают, аки новые…
…а может, и вправду…
…никто никогда еще не проявлял этакой от заботы о пане Штефане. И пусть невестушка нравом не кротка, не так молода и не сказать, чтоб красотой одарена сверхмеры, но так что ему с той красоты? Кому, как не пану Штефану, перевидавшему не одну сотню тел, знать, сколь скоротечен женский век?
Он дал себе зарок подумать.
После.
Метка зудела вовсе нестерпимо. И удивительно, что он, человек в высшей степени благоразумный, позволил связать себя кровью.
Ах, до чего разумными казались прежние доводы…
…и деньги нужны были.
…для книги его.
…для работы, про которую никто не знает и вряд ли дознается. Всем-то тут, в захолустье этом, мнится, что пан Штефан — личность ничтожная, никчемная, исчезни он и не сразу спохватятся…
На улице дождило. И он пожалел, что не догадался взять зонт, однако ж не возвращаться за ним. Пан Штефан поднял воротник пальтеца, силясь хоть так защититься от пронизывающего ветра. Этак бы самому не простудиться…
…теплая постель.
…чай на малиновых веточках. Липовый мед, который панна Цецилия привозила с собственной пасеки.
…пышные куличи.
…булки маковые, они отменными выходили, пусть прежде пану Штефану не доставались.
И захотелось вдруг плюнуть на все, вернуться в дом, прокрасться в комнату свою и там, укрывшись пуховым одеялом, ждать утра…
Нет.
Пан Штефан так поступит, но сперва избавится от метки. Конечно, навряд ли его партнер обрадуется, но у пана Штефана найдется, чем его убедить. И вздернувши подбородок — по тощей шее тотчас полоснуло ветром — он расправил плечи.
Именно.
Он взрослый человек и не позволит…
…идти пришлось долго. Пан Штефан свернул на боковую улочку, а с нее — на другую, с каждым поворотом удаляясь от центра. Стало темней. Здесь дома были лишены всякой благообразности. Они липли друг к другу то ли в страхе, то ли в неспособности стоять самостоятельно.
Люди…
Нет, люди тут были. Пану Штефану случалось прогуливаться по сим улочкам и днем, и вечером, и его, можно сказать, тут знали. Не то, что почитали за своего, но памятуя о некоторых… моментах первого знакомства, предпочитали не связываться.
А потому тип, заступивший дорогу, стал некоторой неожиданностью.
— Куды прешь? — поинтересовался прохожий с любезностью человека, правую руку которого несколько отягощал кистень.
— К другу, — пан Штефан вытащил бумажный сверток. — И был бы вам весьма благодарен, если бы вы позволили мне пройти…
Тип хохотнул.
И крякнув, кистенем по стеночке ближайшего дома ударил. Этак, стало быть, намекая на нехорошее. Пан Штефан поправил сползшие было очочки и предупредил:
— Если вы настаиваете, то я вынужден буду применить меры…
Кистень вспорол воздух рядом с головой, что было вовсе уж невежливо, и пан Штефан решился. Он кинул сверток под ноги столь невежливой особе, верно, из пришлых, если оная особа с паном Штефаном не знакома, и отступил.
Громила же сделал шаг и, само собой, раздавил своею лапищею сверток.
Сперва-то ничего не произошло. Сердце даже дрогнуло, а ну как повыветрилось заклятье? Но нет. Мгновенье, и из раздавленного свертка пополз черный дым. Он, стелющийся по земле, обрел вдруг плотность. Взметнулись щупальца, облепив ногу громилы.
Сдавили.
— Что за… — тот остановился. Сошлись над переносицею брови, тяжелые, низкие. Рот приоткрылся. Отвисла нижняя губа. И вид у громилы сделался одновременно и обиженный, и растерянный. Он попытался было стряхнуть темную тварь, сплетенную уже не из дыма, а будто бы из спутанных женских волос. Но сидела та крепко, впиваясь в тело незадачливого бандита всеми щупальцами.
И человек закричал, тоненько, испуганно… а спустя секунду и рухнул, вытянулся предсмертною судорогой.
— Я ведь предупреждал, — назидательно промолвил пан Штефан, присевши рядом с телом. Он приподнял веки, проверяя реакцию зрачка.
Глубокий паралич.
И не пройдет часа, как сменится оный паралич естественной смертью… сердце не выдержит. Или легкие откажут? Главное, что к тому времени, как проклятье рассыплется прахом, громила будет мертв… а после… после пойди-ка, докажи, отчего умер.
Пан Штефан поднялся.
Огляделся.
…а удачно получилось. Прямо за поворотом нужный дом… и конечно, сам пан Штефан вряд ли управится, но вот если с партнером. Тот, само собой, будет недоволен. Лишнее внимание… с другой стороны было бы преступным позволить столь замечательному материалу пропасть.
И пан Штефан, подхватив чемодан — вот как чуял, что надо его взять — поспешил.
Его партнер сидел на лавочке, вытянув ноги, и курил. К счастью, он выкурил еще не так много и потому пребывал в сознании.
— А… док… вот и вы… я ждал-ждал… звезды считал. Вы когда-нибудь глядели на звезды? Нет? А я вот глядел… и гляжу… а то подумалось, что живешь, живешь себе… пыль топчешь… перед глазами, что земля разверзтое могилы, что кости, где уж звездам…
— Вставай, — пан Штефан поморщился.
Порой партнер раздражал его неимоверно, настолько, что пан Штефан почти уже был готов облечь свое недовольство в слова. Однако всякий раз слова терялись.
— Звезды прекрасны…
— Тело надо перевезти. У тебя тачка есть?
Он, тощий и нескладный, все ж был силен, однако и громила рост имел изрядный, а потому с тачкой оно надежней будет.
— Сюда?
— Можешь в мертвецкую, официально оформим… потом будем маяться, где заказ взять, — недовольство выплеснулось ворчанием. — У меня времени немного. Чего звал?
— В городе новый некромант, — тачку Йошер выкатил из сарайчика, прильнувшего к дому горкой гнилых досок. Впрочем, хлипкость этого строения, как и самого дома, была обманчивой.
— А ты?
— А я, похоже, старый некромант… уволят… или отстранят… и хорошо. Буду на звезды смотреть.
— Идиот, — пан Штефан покачал головой.
И надо же было…
Когда все только начиналось, Йошер Киннахи показался ему весьма перспективным молодым человеком. Тонко чувствующим. Способным понять всю хрупкую прелесть искусства смерти… и надо же было ему связаться с зельем?
…тело лежало в подворотне.
— Он первым на меня напал, — оправдываясь, произнес пан Штефан. — И на той неделе нам двоих доставили. Помнишь, я рассказывал? Забили до смерти и обобрали… так что все справедливо.
— А тебе так важно, чтобы справедливо? — Йошер с необычайной легкостью поднял тело, перевалив его в тачку. — Разве становится легче?
Вновь эти разговоры.
Легче… по совести… а раз у иных людей совести вовсе нет, то почему у пана Штефана она быть должна? К тому же, он не убивает никого… почти не убивает… нынешняя встреча — несчастный случай. Именно так… и если бы пан Штефан не использовал заклятье, то самого его нашли бы поутру, обобранного до исподнего и с раздробленною головой.
Йошер катил тачку сам, и в подвал тело тоже он перенес. Уложив его на оцинкованный стол, весьма, к слову, изрядного качества, некромант зажег лампы.
— Может, подождешь, пока он совсем… — поинтересовался некромант, заглянув в глаза громиле. — А то как-то неудобно выйдет…
— Времени нет ждать, — пан Штефан привычно отер руки тряпкой, смоченной в спирту.
…батюшка, верно, пришел бы в ужас, узнай, чем сын промышляет. Впрочем… недалекий неумный человек, и жена его такова же… и сводные братья с сестрами, которые делают вид, будто с паном Штефаном вовсе не знакомы…
…и этот тоже.
Некромант. А ишь, кривится брезгливо…
— Он все одно парализован. Боли не ощутит. А почки будут свежайшие… — пан Штефан улыбнулся, осознавая, до чего ладно все получилось. Вот и заказ исполнят, а он и не чаял. Конечно, имелась некоторая вероятность, что образ жизни, далекий от здорового, скажется на качестве материала, но громила, судя по зубам — пан Штефан не постеснялся заглянуть в рот — выглядел достаточно крепким.
— А ты зачем позвал?
— Говорю же, некромант в городе новый, — произнес Йошер, забираясь с ногами на старый диванчик. Махонький, тот сохранил разве что остов. В некогда нарядной обивке его зияли дыры, а конский волос давно уж растащили мыши. И сам вид этого дивана внушал отвращение, но пан Штефан мирился, как мирился и с тонкими сигаретками, которые некромант курил, и с последующим забытьем… и даже, стоило признаться самому себе, молчаливым и тихим, погруженным в собственные грезы, партнер был ему куда более симпатичен.
— И что?
— Хороший некромант… мои тени к нему сбегут…
Он сделал первую затяжку именно тогда, когда пан Штефан сделал первый надрез. Тряпкой же стер кровь. А другую кинул на лицо громиле. Все-таки ему следовало уже полностью потерять сознание. А он пялится.
Мешает.
Пан Штефан остановился.
Убить легко… одно движение скальпеля… или укол в глазницу хотя бы длинным гвоздем, которых в подвале имелось. Но все ж он не был готов собственной рукой лишить человека жизни. И скальпель отложил.
Погодит.
Минут десять ничего не изменят.
— Тени не станут молчать… как и он… пойдет, доложит… я бы на его месте доложил.
Дым не поднимался к низкому потолку, на котором сгрудилось множество теней, но происхождения самого обыкновенного. Они, порожденные электрическим светом, дрожали, порой дергались, но не прикрывали уродливой убогости этого места.
И пусть стол был хорош.
И столик для инструментов имелся. И заговоренные коробки для материала, только и ждущие, когда же наполнят их этим самым материалом, но… земляной неровный пол, который подметали редко.
Бочки.
Сор.
Ветошь и грязная одежда, которую некромант не удосуживался убирать, а ведь стоит тряпье сжечь. Тени? Помнится, тени свидетельствовать в суде не способны, а вот одежда…
…попробуй докажи после, что работал пан Штефан исключительно с мертвыми.
Он приподнял тряпку и вернул на место. Ишь ты… злится… уже почти мертвец, а все одно злится…
— Надобно будет прибраться, — пан Штефан вернулся к скальпелю. — И так, чтобы следа не осталось. Понимаешь?
— Звезды… звезды хороши… я их теперь вижу… а ты видишь?
Нет.
И не желает видеть.
Пан Штефан решительно продолжил дело, которое и вызвало его среди ночи. Похоже, придется все самому. И он, кажется, знал, как поступить. И пусть знание это приводило его в ужас, но руки оставались крепки.
…почки.
…сердце хорошее, которое он уложил в коробку бережно, полюбовался работой и крышку закрыл.
…печень.
…кишечник… желудок… костная ткань.
Работа успокаивала и наполняла уверенностью, что все-то он сделал верно. И когда от человека, лежавшего на столе, осталась малая груда мяса, пан Штефан вытер руки.
Подошел к Йошеру, убеждаясь, что тот всецело погрузился в грезы.
…коробки уместились на тачке. Неудобно, но…
…до кладбища недалеко. А там в склепе, в хранилище превращенном, полежат…
Он вывез все во двор.
Вернулся.
Плеснул из бутылки спирта на стол с останками, на пол, на одежду спящего некроманта. Пнул канистру с керосином, остатки которого расплескались по полу.
Вышел.
И, подпалив лоскут ткани, кинул его в окошко…
Он до последнего опасался, что треклятая метка обожжет руку, но та была молчалива, верно, погружена в те же грезы, что и человек, ее поставивший.
…полыхнуло изрядно. Правда, пан Штефан успел отойти. Он был разумным человеком.
Гражина проснулась от престранного запаха. Был он не то, чтобы вовсе неприятен, отнюдь. Сладковатый, гармоничный.
Почти.
Нежные ноты яблоневого цвета, что розовое кружево. Прохлада мяты… и терпковатый ветивер, за которым, впрочем, без особого успеху, прятался матушкин восточный сандал.
…и еще что-то.
Непонятное. Запах окружал.
Баюкал.
И Гражина почти сдалась ему, готовая всю оставшуюся жизнь провести в ласковой его неге, но…
…что-то непонятное, неприятное… будто крыса сдохла в розовом кусте, и смрад тлена смешался с ароматом роз, и это заставило очнуться.
Открыть глаза.
И вспомнить.
Матушка. Проклятье. Комната… комната ныне была ее собственная, Гражинина, матушкою обставленнная согласно матушкиным представлениям о том, какой должна быть правильная девичья комната. Благо, хоть от розовых обоев отговорить удалость, хотя и нынешние, с золочеными розами, раздражали Гражину неимоверно.
И кровать эта, под пыльным балдахином. Вот же… сколько ни убирай его, сколько ни выколачивай на заднем дворе, сколько ни выветривай, а дня три пройдет и он вновь пылищи набирает. И выкинуть бы, да матушка…
…жива ли?
Гражина села и потерла голову. Ничегошеньки не помнит.
…проклятье.
…алая сеть… и боль еще… и она жива, что, наверное, хорошо…
— Я же вам говорил, очнется. Ваша дочь — колдовка изрядной силы, — этот сипловатый надтреснутый голос Гражина тоже узнала.
Геральд устроился на низенькой козетке, придвинутой к окну, на ней и сама Гражина сиживать любила.
— Ах, деточка… — матушка заняла креслице, слишком низкое и тесное для немалых ее габаритов, и теперь пыталась из оного креслица выбраться, да похоже, застряла.
— Что… — в голове гудело.
А запах не исчез.
И Геральд, отложивши роман — между прочим, Гражина его еще не дочитала! — взял со столика кружку. Именно она источала этот чудесный аромат и… и вовсе не чудесный, теперь Гражина отчетливо ощущала ту единственную ноту, что беззастенчиво рушила всякую такую чудесность.
— Я так переволновалась… — матушка-таки выбралась из креслица.
— Выпей, — кружку прижали к губам Гражины, и она упрямо губы стиснула, как в детстве, когда пыталась избежать рыбьего жиру, весьма полезного, но меж тем несказанно отвратительного.
— Она не хочет пить твое…
— Она не понимает, что только так восстановит силы. Пей!
Вот кричать на нее не стоило.
Крик Гражина не любит. И упрямство ее тихое от крика лишь крепнет. А силы… сил у ней и без того немало, хватит, чтобы кружку оттолкнуть. Темное варево пролилось, впиталось в постель, и вонь сделалась невыносимою. И ощущала ее не только Гражина. Вон маменька нос зажала и поспешила окошко распахнуть.
А за окном ночь глубокая.
И выходит, что Гражина в постели провела несколько часов.
— Уберите это, — велела она строгим тоном. И сама удивилась, что умеет этак разговаривать. — Я не буду пить твое… зелье.
— Без зелий ты не сможешь.
Геральд, как ни странно, не рассердился. Кружку убрал. Поморщился.
— Запах, конечно, не самый приятный, но поверь, сырая кровь — лучший способ восстановить силы.
Кровь?
Он пытался напоить Гражину кровью?
Она зажала рот ладонью, чувствуя, что ее вот-вот вырвет.
— Всего-навсего куриная, — Геральд не оправдывался, но ставил в известность. — Тебе надо привыкать.
Гражина не желает привыкать.
И видеть его… и что он сделал, чтобы ей помочь?
Ничего.
Не мог?
Или скорее… почему-то сейчас мысли были ясны. Мама едва не умерла? Ему была выгодна эта смерть. Гражина осталась бы одна, а тут любящий родственник…
— Уйди, — попросила она.
Только Геральд не послушал. Он вернулся на козетку, покрутил книгу и демонстративно уронил ее на пол.
— Вы обе должны понять, что все изменилось, — Геральд забросил ногу на крученый подлокотник. — Она колдовка…
— Тебя попросили уйти, — матушка выглядела бледной, как после болезни.
— …и колдовкой останется. Причем очень сильной колдовкой, которая без должного обучения опасна и для себя, и для окружающих. Ты же, Гражина, не хочешь кого-нибудь убить?
И улыбочка эта… такая, как его зелье…
…лжец и притворщик.
Верить ему нельзя, но… он прав, если Гражина и вправду колдовка, то…
— …кстати, ты уже убила…
— Кого?
— Ту женщину, которая прокляла твою матушку. При везении, исключительно ее…
Нет.
Это тоже ложь… или правда? И пусть не так давно Гражина искренне желала панне Белялинской смерти, то сейчас сердце болезненно сжалось. Она ведь… она просто хотела снять проклятье с матушки…
— Проклятье нельзя просто взять и снять, — Геральд скрестил руки на груди. — Точнее можно, конечно, но для этого помимо грубой силы необходимы знания, которых у тебя, дорогая моя кузина, просто нет. Ты развалила его грубо, а потому оно обязано было вернуться к человеку, его создавшему… и полагаю, бедолага к этакому повороту готов не был.
Геральд зажмурился, сделавшись донельзя похожим на кухаркиного кота, скотину крупную, наглую и уверенную, что и кухарка, и сам этот дом существуют единственно за ради его, кошачьего, удовольствия.
— У полиции возникнут вопросы, я так полагаю.
— А я полагаю, что с полицией мы сами разберемся, — спокойно ответила матушка и, присевши, взяла Гражину за руку. — Прости, деточка… я и вправду надеялась, что семейное проклятье тебя отпустит, но…
— Это дар…
— Таких даров и врагам не пожелаешь, — матушка погладила руку. — Полиции не бойся. Снятие проклятья преступлением не считается, как и все, что за оным снятием последует. Если Белялинска дошла до такого, то… боги ей судьями.
Матушка коснулась лба.
— Этого тоже не больно-то слушай. У него свой интерес. Небось, уже примеряется, как бы силу твою использовать…
— Во благо семьи…
— Горазды петь… благо, благо… а на самом деле привязаны к камню своему, сидят, что собаки на цепи… трясутся над каждой каплей силы. Я потому и ушла, что…
— Сбежали и что? Растратили уникальный дар попусту. Я же вижу, выгорели почти дотла… к слову, если вы вернетесь, вам тоже придется…
— Вон пошел, — жестко произнесла матушка. — Молод еще мною командовать. Ишь ты… распустили тебя…
Как ни странно, Геральд послушался.
Встал.
И вышел. И лишь у самой двери, не оборачиваясь, будто говорил не с Гражиной, бросил:
— Вашей матери недолго осталось…
Маменька лишь вздохнула.
И когда дверь закрылась, обняла Гражину, а та уткнулась носом в теплую маменькину шею, от которой пахло восточными духами — прежде Гражина терпеть-то их не могла — и еще самую малость потом. Хотелось плакать.
И скулить.
И забраться под одеяло, свернуться клубочком и лежать, лежать, ждать, когда же маменька мириться придет, принесет пряник расписной и молоко в старой глиняной кружке.
— Ничего, деточка… ничего не бойся… мы справимся… и помни, никому из них ты ничего не должна…
Гражина только всхлипнула.
…утро.
Себастьян не сразу сообразил, где находится и что за женщина на ухо сопит.
Во сне старший следователь выглядела милой и почти беззащитной. Морщинки разгладились. Улыбается вот, видать, снится что-то хорошее. Руку Себастьянову обняла, пузырики пускает.
Прелесть.
Прямо будить неохота.
Да и…
…голова была ясной и, наверное, именно недосып сказался, если Себастьян только сейчас осознал, что и вправду они не с того начали.
— Мухи отделить от котлет…
— Что? — Катарина все-таки проснулась и сразу.
Взгляд у нее был ясный, осознанный. И руку вот выпустила. Даже одеяльцем прикрыла, откатилась подальше с видом независимым, мол, если и трогали-с, то исключительно неосознанно. Осознанно бы никогда-с…
— После такого, — Себастьян не удержался, — вы просто обязаны выйти за меня замуж!
— Почему это?
А вот складочка эта меж бровей ей не идет.
— Как же? Заманили. Соблазнили. Изволили нагло спать. Что с моей репутацией станется?
— Да ну тебя, — она отмахнулась и села, одеяло, впрочем, подтянула, скрываясь в его пуховых складках. — Что ты там про котлеты говорил?
— Что с мухами котлеты не люблю. С одной стороны, конечно, тоже мясо, но с другой мясо мясу рознь…
Ее хотелось дразнить.
И смотреть, как она пытается понять, шутит он или всерьез. Лицо у нее живое, и все мысли — как на ладони, в том числе острое желание отвесить ему подзатыльник.
— В этой истории слишком много всего намешано, — Себастьян на всякий случай отодвинулся, а то мало ли, вдруг да не справится коллега с желанием. — Смотри, с одной стороны есть эти твои девушки…
— Не мои.
— Не твои, абсолютно посторонние девушки, которым очень не повезло попасться этому ублюдку. Есть Кричковец. И теперь другой ученик. Так?
Она кивнула.
А волосы с одной стороны всклочены, с другой — примяты. И на затылке вовсе дыбом стоят. Но удивительное дело, вид при том у Катарины совершенно домашний. И о прическе своей она не беспокоится.
Не спешит к зеркалу.
Или в ванную комнату, чтобы там, запершись, навести должны лоск, нацепить очередную маску, без которых, кажется, женщина в обществе появляться невместно.
— И с другой стороны есть наш живописец с отрезанной головой. Сестра Порфирия… Белялинские. Так?
Она вновь кивнула и запустила пятерню в волосы.
Потянула.
Вздохнула.
— Они вроде бы и при деле, но в то же время в стороне… тут явно прослеживаются совсем иные мотивы. И я вот подумал, а может, так оно и есть? Может, к тому же Порфирию у него исключительно меркантильный интерес… одно ведь другому не мешает, верно?
Катарина вновь кивнула и губу прикусила.
Задумалась.
И в тишине воцарившейся было слышно, как вьется, кружит сонная муха под потолком. Бьется о круг абажура…
Себастьян подтянул к себе подушку с вензелем.
— До определенного момента он действовал по своему плану… бабочки, женщины… трупы… потом в игру вступила ты. И он решил, что так даже интересней. Позволил тебе взять Кричковца.
— Я разрешения не спрашивала.
— Нет, — согласился Себастьян. С ней соглашаться было легко. — Но смотри, он контролировал своего ученика, так?
…на ее щеке отпечаталась подушка…
— С точки зрения логики ему было бы выгодней избавиться от ученика. Он ведь умен. Изворотлив. И сумел бы организовать или несчастный случай, или самоубийство… главное, вы бы закрыли дело.