Глава 37. Последняя
Я всегда работал первым лицом…
…из обращения королевского министра к простому народу
Его высочество, наследник Познаньской короны, соизволил потереть переносицу и брови нахмурил. Но Катарина не слишком-то поверила, что человек этот, слишком какой-то обыкновенный, разве что некрасивый чрезмерно, и вправду гневается.
Взгляд его был спокоен.
— Ты понимаешь, что натворил? — поинтересовался он, разглядывая Катарину с откровенным любопытством, которое, впрочем, не было обидным. — Если брата-волкодлака они еще стерпели, то этакий скандал… жена из Хольма… у воеводы…
— Готов сложить полномочия, — раскаяния в князевом голосе было еще меньше, чем гнева в королевском.
— Сложишь, конечно, куда ты денешься, — вздохнул королевич. — Или я… а так надеялся… и кого теперь? Это ведь не забудется… и Хольм, опять же… подняли вой, что ты в их внутренние дела влез.
Князь потупился и ковырнул носочком паркетину.
Вздохнул горестно.
И даже почти правдоподобно изобразил раскаяние.
Но королевич не поверил. Правильно, Катарина сама бы не поверила.
Матеуш сцепил руки на животе. Большие пальцы его крутились, а мизинцы подрагивали. Взгляд его замер, уставившись на золоченый завиток. Позолоты во дворце, к слову, было изрядно, хотя и вели их по уверениям Себастьяна окольной дорогой, для высоких гостей не предназначенною.
Роскошь оглушала.
И заставляла ощущать себя этакой… нет, не нищенкой, но совершенно чужою этому миру. И как привыкнуть к нему?
Как-нибудь.
— С другой стороны шансов у тебя изначально было немного, — нарушил молчание Матеуш. — Кто-то не устоит перед золотом, кто-то — перед славой, а тебя хлебом не корми, дай спасти кого-нибудь… можно сразу весь мир.
Князь хмыкнул.
— Думаете…
— А что тут думать? Устроить этакое… представление… ты им нужен был, что собаке лишний хвост. А вы присаживайтесь… уж извините, притворяться, что счастлив этакому знакомству, я не буду. Я и без того целыми днями только и делаю, что притворяюсь. Это, знаете ли, изрядно утомляет.
Креселко было изящным.
Резным.
Золоченым.
И выглядело до того ненадежным, что Катарина прислушалась, не затрещит ли оно под весом. Но нет, креселко выдержало.
— Между прочим, это моя жена. Законная, — соизволил заметить князь.
— И что? Полагаю, панна не обидится…
— Не обидится, — ответила Катарина. — Я не из обидчивых… значит, вы полагаете, что… все это было затеяно с единственной целью…
— Не с единственной, — Матеуш закинул ногу за ногу. Ноги у него были длинные и тощие, со вздутыми пузырями коленей, и штаны из черной шерсти каким-то удивительным образом лишь подчеркивали эту неестественную худобу. — Этакие игры ради одной цели затевать невыгодно… но одной из — несомненно…
— Зачем?!
…мертвецы.
…убийства.
…игра эта, которую Катарина, казалось, поняла. Безумие или, напротив, извращенный холодный разум. И лишь затем, чтобы она, Катарина, сбежала?
— Во-первых, полагаю, дело в вашем, так сказать, Особом отделе, который нынешнему Князю, что кость в горле. Предшественники его слабы были, вот и набрали одаренные силу… этак, глядишь, и возомнят, что Князь им не указ. А сие — непорядок…
Да.
Пожалуй.
Нынешнюю историю можно замять, благо, правильная версия пущена в народ, но… вдруг да всплывет иная?
— Вряд ли вы в курсе, но третьего дня особым указом, — королевич позволил себе улыбнуться и стал почти красив, — при Особом же отделе создана особая комиссия…
Он не сдержал смешка.
— …которая и должна разобраться, что же происходит в ваших застенках… объявлен курс на очищени и эту…
— Реабилитацию? — подсказал князь.
— Вот-вот, на нее… полагаю, немногие эту самую реабилитацию переживут. А во-вторых, Познаньский воевода — это фигура серьезная… а если не только познаньский? И не воевода? На вас, князь, Тайная канцелярия изрядные планы имела. Было у них предложеньице аккурат по вашим интересам, а там и до советника недалече… добавим, что о наших с вами близких…
…при этих словах королевич отчего-то покраснел.
— …отношениях известно многим. А рано или поздно мне придется занять трон, — сказано это было без малейшей радости, напротив, в голосе Матеуша проскользнула тоска. — И вы могли бы стать одной из ключевых фигур моего двора. И фигурой в игре крайне неудобной. Несговорчивы. Равнодушны к славе, деньгам и прочим погремушкам, понятным большинству людей. Зато склонны к авантюрам и с последствиями их не считаетесь… не знаю, как там, а здесь многие вас не одобряют.
Князь раздраженно щелкнул хвостом.
— Признайтесь, вы устали там, на границе? Провинциальная глушь. Этакое болотце, в котором люди деятельные вроде вас просто-таки не могут не впасть в тоску. И тут этакая кровавая тайна. А еще Хольм, девица-следователь, что вовсе невозможно здесь… — Матеуш хлопнул себя по колену и проворчал. — Моя Тиана говорит, что зря невозможно и что иные девицы… не важно, главное, что вас заинтриговали…
Это выглядело… правдоподобно?
Но правдоподобность еще ничего не значит, и…
— Девица на вас не вешалась, более того делала свое дело. Расследование опять же сблизило… и вот когда оказалось, что без вашей помощи оная девица в скором времени сгинет, вы не смогли остаться в стороне.
Князь отвернулся.
…а Катарине вспомнился госпиталь. Белая комната, которая вдруг превратилась в клетку. Собственное страстное желание вырваться. И страх. Она едва не умерла, и разве не имеет права просто на жизнь… ей не нужны ни слава, ни награды, но…
…вечер.
…и тень, отделившаяся от стены. Тень эта глядится смутно знакомой, но Катарина послушно не вглядывается: ни к чему.
Горький отвар.
И силы, что вернулись вдруг и разом. Сил этих хватило, чтобы выбраться из палаты в тихий коридор, а оттуда в бак с бельем. И бак этот катили, а Катарина сидела и думала, до чего все глупо…
Надо было просто уйти.
Она ведь не пленница… то есть, ей хочется думать, что она не пленница, а на самом деле…
…и лошадка. Бочки.
В одной нашлось место и для Катарины. Грохот колес по мостовой. Глухое эхо, что рождалась в пустых утробах.
…подвал.
Одежда. Мужская, но так даже лучше. И короб, в который ей предложили лечь. Она не спорила, хотя, когда задвинули крышку, ей захотелось закричать от ужаса. Этот короб слишком походил на могилу… а наверх уже наваливали что-то, мягкое, душное, пыльное. И вновь Катарину сковал страх: а если по недосмотру завалят все дырки? Если она задохнется в этом деревянном гробу?
Если…
…дорога.
Гудение рельс. И время, которое тянулось и тянулось. Поезд ехал, а она не представляла, куда и как. Потом, кажется, она, несмотря на страх, все-таки задремала, а может, это травы подействовали? Главное, что очнулась Катарина уже от тишины.
И притока свежего воздуха.
Ее подняли.
Усадили. Дали напиться. И вода эта была ледяной и вкусной.
Экипаж.
И гостиница, где ей позволено было переодеться. И снова экипаж.
Храм.
Жрец.
Князь с перевязанной головой. Она не успела ни осмотреться, ни удивиться, ни даже сказать, что принадлежит другому богу… жертвенный нож. Кровь в чаше… книга.
Запись.
И перо, которое с трудом получается удержать в руке. Тяжелый перстень. И князь, который вдруг становится серьезен:
— Я не уверен, что у нас что-то да выйдет, но попробовать стоит, верно?
И Катарина соглашается.
Впрочем, для нее все происходящее до отвращения нереально. Это уже позже, оказавшись на квартире князя, она вдруг осознает, что произошло.
И испугается.
И даже подумает, что, если сбежать, то…
И сама себя осадит: побег в ее случае — глупость неимоверная. Куда? И главное, зачем?
— Полагаю, — князь указал на кровать, — вам стоит отдохнуть, а мне написать покаянное…
— Помочь?
— Писать? Нет, справлюсь… отдыхайте. Завтра начнется… или нет. У меня с политикой всегда туговато было… главное, Катарина, помни, мы в любом случае выиграли.
— Что?
— Хотя бы жизнь. Это уже много, согласитесь?
Катарина согласилась.
Потом было…
Что-то да было. Она почти не выходила из этой темной чужой квартиры, которую опасалась обживать. И хозяйка ее, злоязыкая женщина, все повторяла, что чем дольше Катарина прячется, тем более диковинные слухи плодит.
К этой хозяйке приходили гости.
То есть, не к ней, ибо хозяйка не стеснялась говорить, что думает, и гости уходили. А Катарина покидала свое убежище наверху.
Она училась носить местные платья, красивые, безусловно, но неудобные.
…терпеть примерки.
…выбирать фасоны и ткани, которых оказалось бессчетное множество, и сперва она даже растерялась, не понимая, почему их вообще столько и зачем кому-то платье для визитов или платье для чаепития, и еще платье для прогулок в коляске и другое, подходящее для летних променадов, и почему одно можно шить из ткани в горошек, а другое должно быть непременно в узкую полоску…
Пустое.
Нелепое.
И отнимающее много времени, но… времени у нее вдруг появилось изрядно, а платья… княгиня Вевельская не имеет права показать себя дикаркой. И если сперва подсказывал Себастьян, который, оказалось, в этих всех фасонах и тканях разбирался превосходно, то… не будет же он всю оставшуюся жизнь одевать Катарину?
…она вышла из дому спустя две недели.
До булочной.
Со старухой, которая вдруг занемогла и потребовала ее сопроводить. И отказать Катарина не смогла. Она прекрасно запомнила эту прогулку, длившуюся от силы полчаса, но стоившую Катарине немалых душевных сил.
Солнечный день.
Улочка узкая.
Какие-то люди, с которыми старуха раскланивалась, проявляя несвойственную ей любезность. И взгляды любопытные, порой — осуждающие. Иногда неодобрительные.
Катарина чувствовала себя глупо.
В этом длинном платье из ткани темно-винного оттенка, с кружевным воротничком и пышными манжетами. Шляпка.
Капор.
Перчатки и сумочка, бисером расшитая.
И ощущение театра, в котором она, Катарина, играет чужую роль. И играет на редкость бездарно.
Отставка князя. Визит господина из Тайной канцелярии. Долгая беседа, которая вовсе не беседа, а допрос… и князь все больше хмурится, ему дозволено присутствовать. Как же, она ведь супруга, а значит…
…здесь все иначе.
Множество вещей, которые в прежней жизни казались чем-то несущественным, вдруг обрели и плоть, и вес, и важность. И Катарина запуталась в этих самых мелочах, понимая, что никогда-то не усвоит хитрую эту науку.
Как правильно открывать дверь.
Входить в комнату.
Приветствовать людей, если оные в комнате находятся, садится и вставать… о чем с кем говорить и о чем, что гораздо важнее, говорить не стоит ни с кем и никогда… она вдруг осознала, что из одной клетки попала в другую.
Княгиня Вевельская?
О да… какая из нее княгиня?
…день за днем. И месяц. И кажется, она сходит с ума от всех этих книг, несомненно нужных и правильных, если Катарина хочет обжиться в королевстве, но…
…она привыкла к иному.
— Вы задумались, панна, — голос королевича вернул Катарину к реальности. — Сожалеете?
Сожалеть?
Поздно.
И отступить им не позволят. Прав был Себастьян: слишком скандален их брак, чтобы на него просто закрыли глаза. И спустя год, и спустя пять, о Катарине будут говорить… и отнюдь не добрыми словами.
— Нет, — она заставила себя улыбнуться королевичу. — Я не сожалею и…
— И правильно, — Матеуш махнул рукой. — Сожаления напрочь лишены смысла. Я лишь надеюсь, князь, что это твое приобретение того стоит…
— Я в этом не сомневаюсь…
…все ж таки иначе представляла себе Ольгерда свою свадьбу.
Нет, все было великолепно.
И объявление в «Светском вестнике», даже не объявление — Порфирий Витюльдович изволил проплатить целый разворот с рассказом о счастливой их встрече. В рассказе этом, приторно сладком и трижды вычитанном Ольгердою, правды было меньше, чем совести у банкира, но отчего-то все поверили…
…открытки поздравительные.
Приглашения на плотной лаковой бумаге.
Золотые вензеля и надушенные конверты, подписывать которые пришлось ей.
Примерки.
Платья.
Жемчуга.
И вот ныне, глядя на себя в зеркало, Ольгерда видела утомленную жизнью женщину. Тусклые глаза. Морщины ранние. И седой волос вновь появился, кажется, будто метку поставили.
Нет, проклятие было изжито.
А Порфирий все приводил и приводил ведьмаков ли, докторов, будто подозревая их в недогляде…
…был терпелив.
…и нежен по-своему, что давалось ему с немалым трудом.
Он приносил букеты и сласти, пустые дамские романчики, которые порывался читать вслух, но, споткнувшись на третьей же странице, принимался комментировать. И был столь едок, что Ольгерда не выдерживала, срывалась на смех. А от смеха — на кашель.
…кашель излечат на водах, так ей было сказано. А на воды они отправятся немедля после пира в «Эржени», самой дорогой ресторации Познаньска, где за чашку пустого кофию сребень требовали.
— Вы прелестны, — сказали ей, отвлекая от созерцания себя же в зеркале. — Только отчего невеселы?
— Князь?
Ольгерда набросила на лицо фату.
Смех… платье вот не белое, но цвета шампань, с ирлийским кружевом, тонким, что пена морская, а вот фата… фата невесте по обычаю положена. И не скажешь, что невеста нынешняя отнюдь не стыдлива, а с невинностью рассталась вовсе в незапамятные времена.
— Что вы здесь делаете…
— Ваш жених просил зайти. А я ему, так сказать, весьма обязан семейным счастьем.
— А вы счастливы? — Ольгерда замерла, ожидая ответа.
В этом ли дело?
Неужели она до сих пор сомневается? В ком? В Порфирии? Нет, скорее уж в себе… кто она? Актриска средней руки и вдруг… любовь до гроба?
В дурной пьеске такое бывает.
А тут жизнь.
— Пока не знаю, — Себастьян пожал плечами. — Рано загадывать, но… мы стараемся.
— Это хорошо.
Сквозь вуаль мир был льдисто-белым, кружевным.
— У нас с вами все одно ничего толкового не вышло бы, да?
— Боюсь, что так, — ответил Себастьян. — Вы для меня чересчур… стервозны.
— А вы по-прежнему обходительны и удручающе прямолинейны. Слышала, что вы не только супругу в Познаньск привезли, но и старушенцию…
— Кому-то надо за домом следить.
— И домом обзавелись?
К чему этот пустой разговор? Не ради него князь явился… и да, он чужой. Слишком… правильный, что ли? Нет, не то… просто теперь Ольгерда ясно видела: они были бы несчастны, каждый по-своему, каждый отдельно. А она устала быть одна.
— Куда сейчас без дома, — Себастьян тронул огромную розу. Где-то внизу ударили часы, и значит, пора выходить, гости ждут… и репортеры… и снимок ее уже завтра появится в том же «Вестнике»…
…платью многие позавидуют.
Жемчугам.
И…
— Ты сомневаешься? — князь подал руку. — Если так, то…
— Я не знаю, — Ольгерда руку эту приняла.
И юбки приподняла.
И кажется, это уже не считается неприличным, обнажать щиколотки. Вон, она читала, что новая мода поражает откровенностью, что появились даже специальные браслеты-бархотки, подчеркивающие тонкость щиколотки… и значит, если их носят, то так, чтобы видно было, но…
— Я боюсь, — призналась Ольгерда. — Что если… что если пройдет год? Или два? Или еще раньше, но он поймет, кто я… вспомнит… я ведь далеко не… что если он решит, будто ему нужна невинная девица из хорошей семьи?
— Разведетесь. И если контракт ты не подписывала, то получишь неплохие отступные, — князь разглядывал браслет из крупных розоватых жемчужин. — Ты не моя матушка, не постесняешься в суд пойти.
Не постесняется, это верно.
— Но…
— Ты же не развода боишься?
— И да… и нет… и просто боюсь.
— Невестам можно, — согласился князь.
И пожалуй, был прав. В конце концов, Порфирий знает о ней все, как и она… и это знание сближает. Не только знание. И да, Порфирий именно тот, кто ей нужен.
Спокойный.
Надежный.
Состоятельный. Ольгерда разве не о таком мечтала? А если так, разве позволит она глупому капризу, слабости минутной, мечту разрушить.
Нет.
Она взяла букет — белые тюльпаны и хрупкие воздушные незабудки — и велела:
— Проводите меня… надеюсь, ваша супруга тоже здесь?
— Куда ей деваться-то…
…Гражина смотрела на свечу.
Белую.
Восковую. Сребень за дюжину и то в прошлом месяце сказали, что цены подымут, поскольку политическая обстановка неблагоприятна да и пчелы в том году не роились. Как одно с другим связано, Гражина толком не понимала, но заранее расстроилась.
Траты этакие…
— Сосредоточься, — мягко велел Зигфрид. — Вытяни руку.
Руку-то она вытянула, но вот сосредоточиться не выходило. А надо… представить, будто внутри Гражины горит огонек, позволить ему скатиться в ладонь, а с нее — на фителек. И тогда фителек этот вспыхнет.
Должен вспыхнуть.
А он, проклятый, все никак…
— Не выйдет, — сказала она спокойно и руку убрала. — Разве ты не чувствуешь? Ушла она… моя сила.
Зигфрид нахмурился.
Он часто хмурился, и тогда становился как-то особенно нехорош.
— Еще тогда. Демон ее забрал, да? Или ты отдал? — Гражина вытерла руку платочком. — Не думай, что я обижусь… я еще не привыкла быть колдовкой, но мне надобно знать.
— Я бы никогда не отдал чужую силу…
— Значит, он взял ее без спроса, — Гражина дернула плечиком. — Может, оно и к лучшему… нам не придется ехать туда.
…приглашение пришло уж две недели как. На плотной темной бумаге. Конверт.
Письмо.
И пара строк: Гражину с ее наставником будут рады видеть на семейном ужине. И чуялось, что избежать этого самого ужина у нее не получится.
— Придется, — Зигфрид подал руку.
…почти месяц прошел с того дня и прогулки, которую Гражина до конца жизни не забудет, особенно обратный путь, когда Зигфрид вдруг споткнулся и едва не сошел с тропы. Что он увидел?
Кого?
Главное, замер тогда, позабывши дышать. И вдруг…
…она удержала.
Вцепилась в руку, не особо надеясь на шнурок их связавший, и сказала:
— Не уходи, пожалуйста.
А потом почувствовала, как утекают остатки сил. Было больно. Будто иглы в кожу вошли, и под кожу, и сама кровь Гражины заледенела. Она стиснула зубы.
И покорилась.
…и он потом сказал, что без нее не справился бы, что был беспечен, не рассчитал…
Она смахнула слезу.
Нет уж, нет причин рыдать. Не здесь. Не при нем.
Он не изменился за этот месяц, разве что рубахи стали белее — матушка прикупила. А вот куртку новую он так и не принял, сказал, что старая заговорена, стало быть, носить ее будет, пока не развалится.
— Сила не исчезла, — Зигфрид обнял Гражину. И слезы сами хлынули из глаз. Вот всегда так, пока она одна, то и держится, а стоит кому пожалеть, хоть бы самую малость, то и получается, что получается. Рыдать на чужом плече было… приятно.
— Она не исчезла. Она есть. Я чувствую, но… сила снова спит.
— А… когда проснется?
— Не знаю, — он не лгал ей. И за это Гражина была благодарна. — Возможно, что никогда. Она перейдет к твоим детям. Или внукам… но ехать все равно придется. Они должны убедиться, иначе в покое не оставят.
…матушка отказалась. Мол, здоровье у нее не то, чтобы путешествовать. У Гражины сопровождающий имеется, а ему за одною Гражиной приглядывать проще будет, нежели еще и за панной Гуржаковой.
Может, оно и так, только…
Сердце обмирало.
…поезд.
…и станция махонькая, где только и есть, что вытоптанный пятачок земли, на котором их уже ждали. Коляска. Четверик вороных коней. И Геральд за лакея.
— Надо же, — сказал он вместо приветствия. — Уже высушил? Скоро ты, однако… а тебе, дорогая, впредь будет наука, нечего чужаков привечать.
Ехать было далеко.
Узкая дорога, мощеная желтым кирпичом. Зеленые стены. Молчаливый лес, от которого Гражину дрожь пробирала. Комарье и то здесь помалкивало, да и вовсе было… неспокойно.
Зигфрид нашел ее руку и стиснул пальцы.
…дом.
…Гражина его видела впервые, но откуда тогда это чувство, что дом ей знаком? Белый камень. Два крыла. Крыльцо, лишенное всяческих украшений? Уродливые горгульи, свившие гнездо под красной крышей? По весне они становятся беспокойны, суетливы, иные забираются в дом, выискивают старое тряпье и веники, чтобы свить очередное гнездо на чердаке.
…заросли шиповника, что зеленой шубой лежит на плечах дома.
Дикий виноград и…
…и женщина удивительной красоты, которая вышла встречать.
— Ах, дорогая, мы так рады… — на женщине алое платье с вызывающе короткой юбкой и широкими рукавами. Вырез столь глубок, что кажется, это платье вот-вот соскользнет с пухлых ее плеч.
И Гражина краснеет.
— Ты просто очаровательна! Мне так жаль… — холодные губы касаются щеки. И приходится делать усилие, чтобы не стереть след от этого поцелуя. — Ах… Геральд тебя смутил… напугал… он милый мальчик, но порой бывает чересчур резок.
Она подхватила Гражину под руку.
— Идем, дорогая, нам еще о стольком нужно поговорить… думаю, к вечеру ты изменишь свое мнение о нас…
— Конечно, изменит, — уверенно отозвалась другая женщина, столь же красивая, как первая, только в платье темно-зеленом.
Соломенная шляпка.
Перчатки из грубой кожи. И садовые ножницы. Корзинка со срезанными стеблями шиповника.
— Все розы нуждаются в обрезке, — словно оправдываясь, говорит она. — От обрезки они только лучше растут, поверь…
Поверить несложно.
— А вы, наверное, тот милый юноша…
Милым Зигфрида назвать было сложно. Но он кивнул и, поклонившись, произнес:
— Зигфрид +++, к вашим услугам дамы… — показалось, голос его звенел от напряжения.
— Он силен, дорогая Ида, — произнесла дама в алом. И вторая рассмеялась:
— А что ты хочешь? Кровь не водица… такой род был… помнишь, бабушка рассказывала, что тогда они умели…
— Знали…
Эти двое переглянулись и Гражине стало крепко не по себе.
— Но, дорогие мои, идем в дом… ты, верно, устала, девочка? Стоит отдохнуть… дорога утомляет…
…в доме воздух был пропитан силой. Чуждой.
И эта сила, столь древняя, что обладала ныне она и волей, и разумом, обняла Зигфрида. Это были медвежьи объятья, обманчиво ласковые, но не стоит им доверять… чуть расслабишься и сожмет, сдавит так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Впрочем, враждебности Зигфрид не ощущал.
— Ада, дорогая, проводи нашу девочку… а мы пока почаевничаем, посплетничаем о том, о сем… — его одарили многообещающей улыбкой.
Гражина посмотрела на него.
Сейчас в ней не было ничего от колдовки, разве что запертая сила, которую Зигфрид ощущал, но использовать не мог. Обычная девушка.
Миловидная.
Растерянная.
И не зря ли он привез ее туда, где сила — ей совершенно ненужная сила — может вернуться? И ладно бы только в ней беда.
Зигфрид кивнул.
И Гражина позволила себя увести.
— Что ж… — колдовка коснулась ладони Зигфрида. — Ты и вправду любопытный мальчик. Мой сын был к тебе несколько несправедлив, но мне кажется, мы можем быть полезны друг другу.
— В чем?
— Присядь, — она указала на плетеное креслице. — Чай?
— Воздержусь.
— Воды?
— Нет. Спасибо.
— Боишься заговора? Для этого мне вода не нужна… — темные глаза опасно блеснули. А она сильна, очень сильна. И уверена в своей силе и в своем же праве эту силу использовать. — Мне стоит лишь…
Щелчок пальцами.
И накатывает дурное, темное желание прикоснуться к этой женщине. Ласково? А может, жестоко, оставляя синяки на белоснежной коже ее… Зигфрид отряхнулся.
— Не шути. Я ведь и ответить могу.
— Было бы любопытно, — она замерла, прислушиваясь.
— Вечером мы уедем.
— Не самое разумное решение… — Ида вновь улыбнулась. — Почему бы вам не остаться?
— Зачем?
— Это место силы, — она откинулась.
Нога за ногу.
Пальцы поглаживают шею.
Улыбка мечтательная, глаза полуприкрыты, тихое соблазнение, мягкое заклятье, задурманившее, верно, не один разум. Но Зигфрид лишь отмахнулся от этой липкой паутины.
— Вы для меня староваты, — сказал он.
— А моя внучатая племянница, думаю, в самый раз? Выпил девочку?
— Не я.
Колдовка лишь отмахнулась.
— Оставайтесь. Этот дом… здесь всегда было людно. Раньше. А теперь род захирел… у меня вот сын родился и только. Сестрица моя вообще пустоцветом оказалась. Будут ли у Геральда дети? Не знаю… если и будут, то наш дар не по мужской линии передается. И как ни крути, но девочка — последний шанс вернуть былое величие…
Откровенно.
— Да, я надеялась свести ее с Геральдом, но он напортачил. Мужчины порой слишком глупы и прямолинейны… может, оно и к лучшему. Роду нужна свежая кровь…
— Моя?
— Почему бы и нет? Это ведь логично, объединится. У тебя тоже никого не осталось… — она провела пальчиком по камням браслета. — Твои нынешние родственники удручающе обыкновенны. И насколько знаю, им не по нраву потеря титула, да… разве не желал бы ты возродить прежнее величие? Ваши с Гражиной дети унаследовали бы или твою, или ее силу…
— Или одна погасила бы другую.
— Есть обряды, которые…
— Вы использовали?
— Не без того.
— Возможно, ваш род потому и угасает?
Колдовка позволила себе нахмуриться. И Зигфрид уловил тень недовольства и… еще удовлетворения? Сила? Ей не по вкусу подобные игры.
— Нет, — сказал Зигфрид.
— Почему?
…потому что здесь он недолго останется собой. Сила рода? О да, они не откажутся от силы его рода, а еще от знаний, которые вытянут понемногу, пока не заберут все.
Колдовки это умеют.
По капле.
По букве.
По… Зигфриду ли не знать, на что они способны. И он если чему научился, то здраво оценивать собственные силы. Уезжать… сегодня же. И хорошо бы из страны. Он все еще не слишком хорошо понимал нынешние цены, но денег, полученных от короны, должно хватить на небольшой вояж.
…север.
…ему всегда хотелось там побывать. И на юге тоже… мир огромен.
И ему хотелось думать, что Гражине понравится путешествовать.
…в конце концов, он отвечает за эту девочку.