Глава 36. О светлом будущем и мрачном настоящем
Бывает вот, живешь, живешь, а тут раз и подвиг совершил…
…из интервью одного народного героя.
Катарина очнулась в больнице.
Она как-то сразу и поняла, что находится в больнице, хотя прежде ей и не случалось попадать сюда. Голова болела. Да и не только голова. Все тело налилось свинцовой тяжестью, и малейшее движение вызывало мучительные спазмы мышц.
Впрочем, она жила и… и это было хорошо.
— Проснулись? — рядом сидел человек.
Катарина попыталась разглядеть его, но увидела лишь темное расплывающееся пятно.
— Не спешите, это болезненное состояние сохранится некоторое время, — человек поднялся и отодвинул занавески. — Сейчас утро. Вы были без сознания три дня. Еще три вас держали в пологе сна по моему распоряжению.
От света на глаза навернулись слезы.
— И как только мы поговорим, вас вернут в сон.
— З-са… сачем? — голос сиплый, сорванный. И горло — что труба треснувшая. Она сама, Катарина, что треснувшая труба.
— Во сне легче восстановить повреждения, которые вам нанес демон.
Он был молод.
Почти как Хелег. И силен… почти как Хелег.
Спокоен.
Уверен и даже самоуверен.
— Я… ничего…
— Во дворе этого дома нашли небольшое кладбище. В подвалах — еще одно… и мы вынуждены признать, что наши ряды не столь чисты, как хотелось бы, — сказал человек и, будто спохватившись, представился. — Эльхар Наругви. Дознаватель по особо важным делам. Специальные полномочия…
Катарина прикрыла глаза.
Специальные полномочия означали, что ее, Катарины, судьба всецело в мягких руках этого вот человека. И захочется ему отправить Катарину в тюрьму, ее препроводят прямиком из этой вот палаты. Даже если он вздумает Катарину добить здесь и сейчас, никто ему и слова поперек не скажет.
— Вам нечего бояться, — Эльхар встал перед окном. — У нас имеются показания Раррис Шемпер, сотрудницы Особого отдела…
Это кто…
Память была тугой, неподатливой. И голова работала плохо, но Катарина сообразила, что речь, похоже, о той пропавшей девушке.
— Ее…
— Выкопали. Физически она не пострадала, но, надеюсь, понимаете, что для разума подобные эксперименты крайне губительны.
Катарина облизала губы.
— Что…
— Лечение. Восстановление. И перевод на бумажную работу. Она не возражает…
— А…
— Марена Шегвиц также дала признательные показания.
Катарине почудилось, что Эльхар усмехается.
— К сожалению, здесь все не так просто. Ее работы… вызвали немалый интерес, — он постучал мизинцем по стене. — Как и работы вашего наставника, которые были незаслуженно забыты. В свете последних событий нам пришлось их изъять. Временно. Вы ведь не возражаете?
Можно подумать, возражения что-то да изменили бы.
— Нет? Великолепно… в целом картина вполне ясна. И обращение к демону в свете представленных событий видится вполне закономерно и оправдано…
Катарина кивнула.
— Пить?
Ей подали кружку с водой, которая отчетливо пахла лекарствами.
— К сожалению, существ подобного плана крайне затруднительно контролировать, тем более человеку, лишенному дара.
— Я…
— Чудо, что вы остались живы, — вполне серьезно произнес особист. — И в своем разуме… вам несказанно повезло, что случился стихийный прорыв…
…прорыв?
…стихийный?
— Вы должны знать, что произошло, — произнес Эльхар спокойно. — Вы и еще двое сотрудников Особого отдела… обнаружили логово… скажем так, убийцы. Вы попытались осуществить задержание и спасти жизнь невинной девушки…
Катарина прикрыла глаза.
Конечно.
Ее не допрашивают. Ее ставят в известность, что и как нужно говорить… не при допросах, но…
— К сожалению, этот человек оказался силен. И достаточно безумен, чтобы обратиться к существам иного мира. Ваш жених и его коллега погибли, пытаясь закрыть прорыв…
…логично, неужели Катарина и вправду надеялась, что они признают вину?
— Это огромная утрата для всего Особого отдела… их наградят. Посмертно.
Кривоватая усмешка.
— И я…
— И вы подтвердите при случае, что героический их подвиг спас многие жизни. И будете убедительны.
— Но…
— Вы же разумный человек, — Эльхар присел у кровати. — И понимаете… не можете не понимать, сколь важно сейчас выступить единым фронтом. Слабость недопустима. Речь не обо мне или вас, или них… поверьте, там… они будут наказаны сообразно проступкам…
Он действительно верит в это?
Верит.
— Дело в благополучии страны. Сама идея того, что наши… коллеги способны на нечто… подобное, — теперь Эльхар с трудом подбирал слова. Или притворялся, что с трудом подбирает слова. — Разрушит веру в Особый отдел. В Князя. В наши идеалы… а в свете последних перемен, когда мы сблизимся с Познаньском, проникновение разрушительных буржуазных идеалов неминуемо. И вы, если и вправду столь разумны, как о вас отзываются, должны понимать, что многим обывателям их жизнь покажется… притягательной.
Катарина сглотнула.
Молчать?
Она будет молчать. Если им нужно это. Говорить? Что ж, она расскажет именно то, чего от нее ждут. И если повезет, то этого будет достаточно, чтобы…
— Что будет со мной?
— А что будет с вами? — притворное удивление, сладкое, как масляный крем на торте. — Вы поправитесь… конечно, это займет некоторое время, месяц-другой… но посещения мы разрешим раньше. Надеюсь на вашу сознательность.
Катарина смежила веки.
— Думаю, отдых в горах вам не повредит… все-таки само присутствие демона действует на людей… тяжело.
…и в этих горах Катарина останется.
В каком-нибудь тихом месте, где…
— Вам не стоит бояться, — теперь Эльхар явно использовал силу.
Во благо, само собой, исключительно из желания ее, Катарину, избавить от ненужных сомнений и страхов. Но его дар причинял откровенную боль. И Катарина сцепила зубы, сдерживая стон.
— Меня уполномочили также предложить вам работу… не оперативную, боюсь, к ней вы больше не годны…
…архив?
…библиотека?
…в закрытых здравницах тоже имеются библиотеки. Конечно, если Катарина доживет до…
Нельзя показывать свой страх, особенно, когда тебя убеждают, что для страха нет оснований.
— …но развивать идеи вашего наставника… вы, пожалуй, единственная, кто может называться его учеником по праву. То, что мы не можем предать случившееся огласке, еще не означает, что мы готовы закрыть на это глаза. Мы потратим все силы, чтобы предотвратить аналогичные преступления…
…он говорил еще.
…и еще…
…еще…
Катарина провалилась в этот обволакивающий голос, как в сон. И не сказать, чтобы этот сон был вовсе кошмаром, но и легким его нельзя было назвать.
…снова пробуждение.
Палата та же. Хризантемы в вазе. Желтые занавески, задернутые плотно. И не понять, день за окном или ночь. Да и самого окна не видно, если оно вовсе существует.
Голова болит.
И тело.
Особенно рука. Катарина попробовала поднять ее. И пусть не с первой попытки, но у нее получилось. Что с ней? Пальцев за бинтами не видать.
— Утра доброго, — дверь палаты распахнулась. — Мне сказали, что вы, наконец, соизволили открыть глаза… и знаете, я уже начал волноваться…
Князь, как всегда, был великолепен.
Белый костюм. Черная рубашка. И галстук серебристый, с нитью. Галстук был особенно хорош и особенно раздражающ. Как и огромный веник роз, которым князь помахивал, будто желая отогнать двоих медсестер и суховатого, строгого вида мужчину.
— Столько спать, право слово!
На плечах князя папахой возлежал белый халат, на темных волосах возвышалась полотняная шапочка, завязки которой спускались до самых плеч.
— Больной нужен покой!
— А кому не нужен, — князь смерил врача снисходительным взглядом. — Вам вот тоже покой не повредит, однако же это не повод превращать его в вечный. Тем более интервью она как-то дала…
Катарина искренне удивилась. Она не помнила, чтобы кому-то успела дать интервью.
— Это… особый случай.
— Я тоже особый случай, — князь взмахом руки отстранил доктора. И белые крылья халата взвились, заслоняя Катарину от медсестер. — Меня, знаете ли, завтра высылают…
…а медсестры были прехорошенькими.
Беленькая и худенькая, вся какая-то воздушная, зефирная даже, и смуглявая брюнетка с алыми губами. При виде их Катарина испытала острый приступ злости.
Она тут умирает, а этот… с медсестрами… и смотрят-то так, как ребенок на леденец.
— Ах, оставьте, — князь сунул розы врачу и, развернув его к двери, подтолкнул в спину. — Позвольте попрощаться… дать волю слезам…
— К-каким?
— Горючим! Я слишком привязался к своей коллеге…
Медсестры потупились. Врач скрыл лицо в букете, но зарозовевшие уши его выдали.
— …и предстоящая разлука наполняет мою душу нестерпимой горечью. Так пишут в романах? Вы читали женские романы? Нет? Зря, скажу я вам… без них я никогда не узнал бы, как должен чувствовать себя человек перед предстоящей разлукой. И герой, между прочим, в город собирался, а ярмарку, а я…
— А вы? — послушно поинтересовались медсестры.
— А я в другую страну… навсегда… — Себастьян шмыгнул носом. — И я должен… просто-таки обязан увидеть ее… сказать…
…дверь закрылась.
И черный гладыш лег поверх простыни.
— Жива? — с мрачным удовлетворением поинтересовался князь, из глаз которого исчезла всякая веселость. Сам себе и ответил. — Жива… прости, но другого выхода не было. Я не имел права притащить домой одержимую.
— Я не…
— Не была одержима?
Значит, все это с самого начала лишь план? Чужой. Нелепый.
Чудовищный?
— Боюсь, что была, — князь присел на край кровати и взял Катарину за руку. Со стороны сцена смотрелась премило. И кажется, именно на это князь и рассчитывал. — От тебя пахло демоном… то есть, это не совсем запах, но…
Хвост дернулся.
— Они никогда не уходят насовсем, особенно, если привязаны к нашему миру. И позволь я оставить кольцо, ты была бы обречена бороться с ним. Каждый день. Каждый час. Он, однажды получив доступ к твоему разуму, не оставил бы тебя в покое. Я не знаю как, но демоны способны влиять на наш мир. Рано или поздно, тебе пришлось бы прибегнуть к его помощи снова. И опять… и постепенно ты бы свыклась с его присутствием настолько, что и мысль впустить его в разум не вызвала бы отторжения.
Неправда!
— И ты…
— Я лишь поторопил события. Ты оказалась в… непростой ситуации. И кольцо…
Сил у Катарины на пощечину хватило.
— Милые бранятся…
— Да ты…
— Сволочь, — подсказал князь. — Скотина равнодушная. Урод хвостатый… что еще? Ублюдок и тварь…
— Именно.
— А ты похожа на хомяка, когда дуешься.
— Я… я едва не погибла!
— Не только ты. Но я же не обижаюсь! Хотя… — князь картинно оттопырил губу и ручку ко лбу прижал. — Я страдаю! Невыносимо страдаю!
— Прекрати!
Катарина села.
Вот же, еще недавно ей казалось, будто бы сил у нее на этакое действо не хватит, а поди ж ты, и села, и голову руками удержала. И голова эта, что характерно, не отвалилась, за что ей огромное спасибо.
— Почему? — князь приоткрыл левый глаз. — Я и вправду страдаю… меня, к слову, вежливо попросили… попрощаться и исчезнуть.
— Что с моей рукой?
— Ты себе палец оторвала, — князь стер обиженное выражение лица. — Человек с демонической силой опасен. Мне действительно жаль. Я не мог предупредить тебя. Демон… мне уже довелось однажды столкнуться с демоном, он был силен, но умом не отличался. Хотя… все они много сильней человека. А еще я видел, что подобные сущности делают с людьми, насколько способны они искорежить душу.
— И теперь…
— Физически ты вполне здорова. Другое дело, что тебя накачали опиумом и еще чем-то, — он понюхал ладонь Катарины. — Тоже мерзость и непростого состава, но… это выветрится, думаю. А душа… с ней потом разберемся.
— А будет ли…
— Откуда такой пессимизм? Конечно, будет, если, конечно, ты не передумала. Я настоятельно не рекомендовал бы передумывать. Сейчас ты жертва и все такое… да и нужна им, как я полагаю. Но это временно. Слишком много ты знаешь. И они знают, что ты знаешь… и что не в характере твоем мириться с этакой несправедливостью…
— А в твоем?
— В моем характере не искать себе новых забот. Знаешь ли, год воеводства исправляет некоторые… гм, как бы выразиться, особо острые моменты… я подготовлю докладную, но как ее использовать — пусть думают другие. Все равно меня вскоре отстранят.
В палате пахло…
Лекарствами?
И еще пряностями, хотя, кажется, ничего-то пряного здесь не было.
— Шторы, — попросила Катарина. — Отодвинь…
Князь подчинился.
День за окном? Солнце. Яркое такое, только… свет вызывал головную боль.
— Времени для размышлений нет. Я и вправду больше не смогу прийти. Тропы и те закроют, полагаю…
— Я не…
— Мне нужно лишь твое согласие. Остальное беру на себя. Пожалуйста… я не могу просить тебя о доверии, но… без него ничего не выйдет. Поэтому я все-таки прошу… поверь мне. Все будет хорошо…
Ганц Вельдорфски с юных лет мечтал служить родине, и не где-нибудь у пылающих домн или на стальных верфях, но на границе.
А еще служение просто обязано было быть героическим.
И если с границею проблем не возникло: в призывном пункте этакой сознательности лишь обрадовались, то с героизмом дело обстояло куда как хуже. Судьба определила Ганца не на передовую, где кипели страсти и ежедневно сотворялись подвиги, о которых после пространно и возвышенно расповедывал «Голос Армии», а на тихий и сонный пункт пропуска.
Лес.
Просека.
Домик станционного смотрителя, а заодно уж и стрелочника, человека тихого, беззлобного и склонного к винопитию, хотя о вреде последнего недвусмысленно говорили многочисленные плакаты. Имелись тут и казармы, но маленькие, почти домашние стараниями Фрол Фролыча, бессменного завхоза. Начальник заставы ему не перечил, даже когда на окнах казармы появлялись пузатые фарфоровые вазочки с маргаритками. Маргаритки Фрол Фролыч в лесу набирал, а вот вазы, стало быть, из последнего составу были. Составы, следовало сказать, хаживали частенько. Что на ту сторону, что с той стороны, и сперва этакое тесное общение казалось чистосердечному Ганцу чем-то вроде предательства… как можно отправлять в королевство лес, скажем?
Или вот вагоны с рудой?
А оттудова принимать совершенно мещанские грузы тканей, столового фарфору и прочих ненужных обыкновенному человеку вещей? Но подумавши, Ганц рассудил: противника надобно изучать.
И не только в лицо…
…правда, вазочки, принятые завхозом за скромный подарок тамошнего купчишки, вряд ли могли сказать чего серьезного, но…
В общем, душе было муторно.
Сослуживцы, те наслаждались и тишиной, и подношениями, которые отправляли домой в посылках, нимало не чинясь того, что оные посылки будут подвергнуты досмотру, а письма перлюстрации. Но приставленный к заставе особист был личностью всецело своею, невредною, и даже доносы Ганцевы принимал со вздохом и словами:
— Все никак не угомонишься?
— Я родине служу! — отвечал Ганц, подумывая, что обо всех бесчинствах, коим ему пришлось стать свидетелем, стоило бы написать повыше, но…
…во-первых, особист был хоть и ленив, но дело свое знал и этакое письмецо точно не пропустил бы. А во-вторых, местечковая лень прокралась и в Ганцеву глубоко патриотическую душу.
Как бы там ни было, время шло, срок Ганцевой службы подходил к концу, и в тайничке — у многих были такие, на заднем дворе сделанные, дожидались своего часу не вазочки, но тарелочки белые, с каймою в маках, отрезов пару мамке да сестрам, а главное — кусок отменнейшей хромовой кожи. Стачают из такого сапоги, так вовек сносу знать не будут.
Нет, взяток Ганц не брал.
Просто… получилось так. Не выбрасывать же теперь.
…но мечта о подвиге не угасла. Порой, заступивши на дежурство — особенно муторно было в предрассветные тихие часы — Ганц пялился на дорогу и мечтал.
…о том, как треснет ветка в тишине, выдавая вражеского лазутчика, а то и сразу отряд диверсантов. Их бы Ганц остановил в одиночку. И был бы ранен, само собою, но не смертельно. И уже в госпитале, куда б его доставили особым составом — как героя и спасителя родины — он бы принимал поздравления и журналистов. Но дни шли за днями, а диверсанты не спешили выдавать себя. То ли были осторожны, то ли вовсе предпочитали обходить заставу стороной. Однажды удалось поймать молоденького контрабандиста, но и то не в Ганцеву смену. Командир еще после сказал, что, мол, народец наглый пошел, напрямки поперся…
…грохотали поезда.
Останавливались в махоньком пятачке.
И из кабины машиниста выходил и сам машинист, и сопровождающий с документами, и непременный особист, который притворялся то сопровождающим, то помощником машиниста, то еще кем. Особистов на заставе угадывали быстро, выдавала их даже не одежда или вот руки, слишком чистые для рабочего люду, но цепкий взгляд.
Да и вовсе… было в них что-то этакое.
Местечковый вот, хоть и гляделся этаким дебеловатым увальнем в вечно замызганном кительке, который и зимою носил он расстегнутым, чтоб, верно, видать было мятую рубашку, делал вид, что знать не знает приезжего. А те в свою очередь воротили нос от Выхляцкого…
…раскрывались вагоны.
Проверялись грузы.
Наши-то без особого усердия, исключительно для порядку, а вот с той стороны… там свои особисты имелись, и от хольмских, положа руку на сердце, отличны они были мало. Зато вот тут уж досмотр учиняли капитальнейший, если, конечно, не было иного распоряжения.
В общем, жизнь была как жизнь.
На дежурство Ганц заступил в шесть утра, как и положено. В шинельке по осеннему порядку положенной, было жарковато: осень-то, вдруг спохватившись, что больно резко она началась, плеснула солнцем и теплом. Под шапкой припекало и стриженая голова зачесалась. И по спине пополз ручеек пота, и стало быть, к обеду вымокнет Ганц изрядно, а там ветерок и…
…болели тут не то, чтобы частенько, но случалось. И болезных отдавали в руки Маргариты Хюльмеровны, престарелой докторши, пребывавшей в искренней уверенности, что касторка — единственное средство, способное спасти ото всех болезней, включая срамные.
Лежать в госпитале, точней на узкой лавке в домике докторицы, было тоскливо.
Там и мечты не спасали.
…вздрогнула рельса.
Значит, состав.
Рановато как-то, обычно они ближе к десяти подбирались, да и то на заставе о поездах упреждали загодя. Рельсы уже гудели, а после к гулу добавился характерный грохот. Ганц вскинул трехлинейку на плечо. Поезд поездом, а служба службой.
Он выплюнул облако пара и копоти.
Взрыкнул.
И сбавил ход.
Медленно выполз из смотрителевой хижины особист. Вид он имел еще более мятый, нежели обычно. Зевнул. Почесал вялой брюхо и потянулся.
Пили, стало быть.
Оно-то, конечно, что тут еще делать? Пить да в картишки играть на интерес.
— Хорошо идут, — молвил капитан, почесывая лысеющую макушку. — Что на сей раз?
Он кителек застегнул.
Ремень поправил. Пили там аль нет, но с него спросят, ежель вздумается внешним видом позорить честь государства, а потому он и наклонился, протер платочком хромовые сапоги. Разгибался с кряхтением, а то, к своим сорока и язве капитан обзавелся не только дурной привычкой говорить о людях, что думает — отчасти в силу этой привычки он и вынужден был коротать остаток служебных дней своих на этой богами забытой заставе — но и лишним весом.
— Особый груз, — особист кинул взгляд на Ганца, но рукой махнул: тут и вправду секреты быстро становились общим достоянием. — Досматривать с особым тщанием… первый номер.
А вот это уже было любопытно.
Поезд остановился у платформы. Из кабины машиниста вышел человек, вид которого мигом всколыхнул в душе Ганца все патриотические чувства. Ибо был этот господин именно таким, каким рисовали их, классовых угнетателей, на картинках учебника истории.
Ганц оценил и костюм из светлой маркой ткани.
И куртку кожаную с меховым воротником, надо полагать, не из выдры или там овцы сделанным. И лайковые перчаточки белоснежные, и тросточку, и пробковую шляпу, которая вряд ли грела, но гляделась богато. Верхнюю часть лица господина скрывали кожаные окуляры вида преудивительного.
На ногах поскрипывали сапоги хромовые…
…такие от Ганц и закажет, только с каблуком, ибо, в отличие от этого хлыща, Хельм Ганца ростом обделил, а потому не грех будет слегка сие упущение исправить. Но в остальном — раструбы высокие и с отворотами. Две пуговки медные.
Нос узкий.
И пряжечка сзади… или нет? Пряжечка, во-первых, мещанство истинное, а во-вторых, где ж ты ее найдешь-то?
— Доброго дня, господа, — промолвил господин и шляпу приподнял.
Тросточкою.
Беленькою такой тросточкою с серебряным набалдашником в виде собачьей головы. В глазах собаки камни поблескивали преогромные, да и… и в запонках не меньшие.
— Доброго, — как-то не по-доброму отозвался особист, втягивая живот, впрочем, без особого успеха. — Могу я…
Господин молча протянул планшетку с документами.
И огляделся.
И щелкнул хвостом.
Ганц даже моргнул, прогоняя этакое видение. Но нет, ни господин, ни хвост его не исчезли, оба стояли на платформе видом своим выказывая полное небрежение к законам божеским и человечьим.
Нелюдь! И наглая такая…
— А у вас тут душевно, — произнесла нелюдь, тросточкой указывая на окошко, на те самые злосчастные вазы, в которых по осеннему времени стояли уже не маргаритки, но ветки рябины.
— Стараемся, — отозвался особист, возвращая документы. — А вы, стало быть…
— Домой, — нелюдь оскалилась, не стесняясь уродливых клыков. — Дом, милый дом… знаете, как говорят?
Он повернулся к Ганцу спиной.
— С грузом?
— А то… для личных нужд, исключительно…
— Несколько дюжин гробов? — особист приподнял седую бровь.
— Так ведь… — нелюдь развел руками. — Нужды у всех разные… я вот, может, не определился еще. Вы же понимаете, последний приют, выбирать стоит внимательно, хорошо подумав… и как было не воспользоваться оказией…
Ганцу вот тоже хорошо подумал и пришел к вполне логичному выводу, что нынешний тип как есть шпион. Наглый. Подлый.
Коварный.
И гробы ему нужны, чтобы подорвать благополучие Хольма. Правда, как именно это сделать с помощью гробов, Ганц не очень представлял. Но стремление к подвигу полыхнуло в его душе с неудержимой силой.
Шпиона следовало остановить.
А еще физия у него была узкой.
С чертами тонкими, благородными. Бабам такие нравятся, вон, Ингрид, обещавшая Ганца дождаться, на втором году написала, что выходит замуж за Каспера, который Ганцев сосед и вот с такой же лощеной мордой…
…пролетарский гнев разгорался.
— Что ж, тогда, полагаю, вы не будете возражать, если мы осмотрим…
— Буду, — произнес шпион, но его не услышали.
Ганц самолично вскрывал гробы.
Простукивал крышки и стенки…
…рядом прогрохотал второй состав, который не стали задерживать, потому как все ж пути здесь было лишь два, а ходатайство о расширении, отправляемое ежегодно, собственно расширения не приносило. Оно, может, и к лучшему, а то сначала рельсов прибавится, там и личного состава подгонят, моргнуть не успеешь, как вместо заставы городок встанет военный.
Где военный, там и гражданский.
Бабы появятся, от которых одно зло, а где бабы, там и шпионы, вот этакие, лоснящиеся… а потому гробы Ганц досматривал со всем возможным рвением, разве что не обнюхивал.
Иные и обнюхивал.
И обивочку-то прощупывал. И вскрыть бы ее, но особист на этакую идею головой покачал: не положено чужое имущество портить.
— Нету ничего, — вынужден был признать Ганц, когда последний из гробов был осмотрен.
— А что, простите, вы желали бы увидеть? — с деланым удивлением произнес нелюдь. И хвост его вокруг ноги обвился.
— А что вы могли бы показать? — осведомился особист, втягивая брюхо. — Князь, вам не кажется, что вы несколько… заигрались?
— Когда?
Князь, стало быть?
Настоящий?
А то… вон, на мизинце перстенек золотой с каменным глазом зеленым. Тот посверкивает, небось, не стекло…
— Сейчас, дорогой мой князь. Сейчас, — особист вытащил часы на серебряной цепочке. Часы хорошие, командирские. — Или вы думали, что ее исчезновение останется незамеченным?
— Чье, простите?
— Гражданки Катарины Оложевич, старшего следователя.
— А она исчезла? — князь всплеснул руками, и собачья голова на трости оказалась перед самым Ганцевым носом, позволяя тому руку на оружие опустить. А то ж оно вполне может статься, что голова эта — не сама по себе голова, а тайное оружие. Вот нажмет нелюдь на кнопочку тайную и из пасти раззявленной дым разлетится, покрывая всю заставу.
Уснут тогда все, кто вдохнет.
Про такой от дым и тросточку с секретом Ганц в одном романе читал. Не из серьезных, само собою, но диво занимательный. И как знать-то… в серьезных больше о душе пишут, о предназначении и прочих премудростях. Душа — это хорошо, но тросточки порой важнее.
— Право слово, вы меня удивляете! У вас человек пропадает в тяжелом, прошу заметить, состоянии… и не сама же она ушла!
— Не сама, — подтвердил особист.
— А с кем?
Особист поморщился, но не ответил. Князь же опять тросточку крутанул. Эх, пальнуть бы в него… а после написать, что, мол, угрозу завидел… или еще что? Ганц придумает… и особист поможет, по глазам видно, что этот князь ему тоже поперек горла стоит.
— Какая жалость! Но, полагаю, угроза для жизни Катарины миновала. Она не под арестом? И если вдруг пожелала бы уйти, ее ведь не стали бы останавливать?
— За кого вы нас принимаете?
— Не знаю, честно говоря, но… к чему этот интерес? Вы же не подозреваете, что я…
— Это было бы в вашем духе. Вы так настойчиво добивались свидания…
Князь тросточкой по крышке гроба постучал и произнес:
— Вы хотели, чтобы я ушел, не попрощавшись? Не убедившись, что человек, с которым я провел последние несколько недель, здоров? Вдруг бы она в чем-то нуждалась? Или… да и это, в конце концов, невежливо! Право слово, я удивлен, что меня так активно выпроваживали…
— Ваше любопытство в данном случае было неуместно.
Эти двое разговоры разговаривали и, чуял Ганц, разговорами все и закончится. Отпустят… как есть отпустят эту сволочь имперскую и дальше трудовой народ угнетать. А он… он должен…
…нет, стрелять нельзя.
Тогда…
— Что ж, полагаю, наша беседа напрочь лишена смысла, — сказал князь. — Если вы убедились, что я не провожу ничего, кроме гробов, то, быть может, позволите откланяться?
И спиной повернулся.
Наклонился, смахивая с крышки пыль. Тут-то Ганц и не оплошал. Приклад пришелся аккурат на темный князев затылок. И нелюдь только хрюкнула и повалилась в гроб.
— Какой идиот, — вздохнул особист, осенив себя знамением. И очи к небесам воздел. — С другой стороны… этакое не подстроишь. Грузите, ребята…
Князя уложили в гроб.
Красиво получилось. Тросточку тоже в руки всучили. И крышку заколачивать не стали, на бочок положили. Особист князя по волосам погладил, подушечку поправил, чтоб лежал, стало быть, ровно. И повернувшись к Ганцу велел:
— Пошли. Объяснительную писать станешь. С извинениями… а то ж князь, сам понимаешь… скандал… этакие скандалы нам ни к чему.