Глава 35. Где все почти завершается, но не для всех благополучно
Женщины бывают агрессивны только от безысходности. А мужчины бывают агрессивны и в радости…
Жизненное наблюдение пана Цунявского, афериста и мошенника, по роду деятельности своей предпочитавшего иметь дело со слабым полом.
Катарина видела.
И слышала.
И кажется, могла даже думать. Только тело ее больше ей не принадлежало. Это тело подняло руку, и ремни рассыпались. Это тело село. И мотнуло головой так, что шея опасно затрещала.
Свобода.
Она получит свободу. Но разве демон обещал, что Катарина уцелеет на этой свободе? Нужно быть крайне осторожной, принимая подобные клятвы. Разве она не знала?
Катарина рассмеялась.
Или это демон?
Почему это она решила, что он вновь примет то, песчаное, обличье, как в прошлый раз? Зачем, если рядом есть такое хорошее удобное тело, а Катарине придется подвинуться…
…Хелег ударил огненной волной, но что пламя демону? Ресницы опалило и исчезло, впиталось сквозь кожу. Наверное, будь Катарина человеком, она бы сгорела в этом пламени, а демон лишь вдохнул его, принимая этакий дар.
В нынешнем мире ему было холодно.
И пламя согрело.
Слегка.
Демон вытянул руку и, взяв Хелега за горло, легонько тряхнул. Сжал пальцы.
…Катарину мутило. И от жара, переполнявшего ее, и от осознания, что она убила человека. Сейчас. Здесь. Собственными руками, пусть и управляла этими руками темная тварь.
Она слышала, как хрустнул позвоночник.
И видела перекошенное лицо.
Глаза навыкате. Она чувствовала, как уходит жизнь, и это чувство казалось прекрасным. Она теперь понимала, что заставляло Хелега убивать снова и снова.
Это было прекрасно.
И отвратительно.
Осознание собственного всемогущества пьянило…
…а потом, когда изломанное тело Хелега упало на пол, демон взглянул на остальных людей.
Нет.
Женщина? Разве она, никчемная, не заслуживает смерти? Она убивала других, оправдывая свои деяния необходимостью. И теперь лишь понесет наказание.
Мужчина.
Он обещал защитить, но не сумел. Он сам отдал Катарину демону, и тот… тот готов сделать все, чтобы справедливость восторжествовала. А его смерть будет справедлива.
Черный человек.
Он, пожалуй, внушал некоторые опасения, и отнюдь не силой, но тем, что однажды побывал на той стороне мира. И заглянувши, остался жив.
…а та, что стояла за его спиной, была всего-навсего куском сладкого мяса. И демон потянулся к ней.
…смерть Хелега была проста и отвратительна. Себастьян поморщился, когда изломанное тело швырнули на пол и то, что еще недавно было Катариной, обратило свой взор на него. Дрогнула губа. Скользнул по ней острый язычок.
Губы растянулись в улыбке.
— Anheer kaero! — произнес Зигфрид.
И демон повернулся.
Он двигался легко и вместе с тем движения его были ломаными, будто он не до конца освоился в чужом теле.
— Уходи, — повторил Зигфрид, глядя в черные глаза. — Уходи, или я уничтожу твою сущность.
— А справишься?
Ее голос стал глуше. И появились в нем царапающие ноты, будто песком по стеклу. Себастьян положил руку на револьвер, но тут же убрал.
Пуля повредит не демону.
— Ты виноват, — от твари не ускользнули его раздумья. — Ты обещал защитить… и не смог… у тебя не хватило бы сил… ты виноват…
— Виноват.
— Позвольте заметить, — Зигфрид снял с запястья кожаный шнурок, — что разговор с демоном — не лучшая идея. Это существо суть разрушение…
— Умный… когда поумнел? — демон вновь повернулся к Зигфриду. И повернулся он всем телом, которое вытянулось, застыло в неестественной позе. — О да… я вижу… ты умер.
— Немного.
— И остался жив. И теперь думаешь, что это тебя спасет? Я уничтожу… сначала вот его… — резкое движение и палец упирается в шею. — Он сопротивляться не станет. Не станешь ведь? Конечно. Он боится повредить этой глупышке… она кричит… все вы кричите. Такие шумные.
— Возвращайся туда, где тихо, — предложил Себастьян.
Палец у горла не то оружие, чтобы заткнуться. Нет, пожалуй, сейчас демон мог бы пробить этим пальцем горло или перервать аккуратным женским ноготочком, но…
…все равно не то.
Не хватает чего-то.
Тьмы клубящейся. Раскатов грома. Ветра ледяного и прочего зловещего антуражу. В целом подвал пока выглядел вполне себе мирно, и даже покойник в углу не нарушал некой идилличности картины.
— Уходи, — Зигфрид опустился на корточки и, сняв с куртки какую-то железку, положил на пол. — Я открою врата.
— Я сам способен…
— Нет. Не способен. Ты слаб.
— Человек!
— Человек, — Зигфрид провел пальцем по полу. — Но я вижу. Ты здесь давно, верно? Годы, если не десятилетия. Или столетия? Твоя оболочка, конечно, несколько защищала тебя от мира, но недостаточно.
Демон завизжал.
Его голос наполнил помещение, и стены отозвались на него мелкой судорожной дрожью. Посыпалась побелка. Что-то щелкнуло в левом ухе, и по щеке поползло влажное… Себастьян потрогал щеку и не удивился, увидев на пальцах кровь.
А визг сменился хохотом.
— Успокойся, — голос Зигфрида донесся издалека. — Не стоит тратить силы попусту. Они тебе пригодятся…
Поднялся ветер.
Жаркий пустынный.
И стены вдруг исчезли. И мир изменился. Он словно вывернулся, выбросив Себастьяна и не только его, в пустыню. И пустыня эта была красна. От песка исходил такой жар, что задымилась одежда. Кожа покрылась чешуей в слабой попытке защититься от песка. Он, поднявшись роем пчел, окружил, сдавил Себастьяна.
— Это всего-навсего иллюзия, — взмах руки, и кольца песчаного змея рассыпались.
Пустыня ушла.
И ощущение жара. А чешуя вот осталась. Может, оно и к лучшему? От демона чешуя не спасет, но…
— Я сожру тебя, человек…
— Не в этом теле, — Зигфрида угроза не смутила. Его вообще хоть что-то способно смутить? Он снял очередную побрякушку и сдавил в кулаке. — Хочу заметить, что сугубо анатомически человеческое тело не предназначено для пожирания себе подобных в том плане, как сие подразумевает твоя демоническая натура.
Над телом поднимался пар.
И по плечам Катарины поползли языки огня.
Они сплелись короной над ее головой, а из ушей потекла кровь. Черные дорожки прочертились на шее, смешались, создавая диковинный узор.
Зигфрид усмехнулся.
И полоснул по ладони черным клинком.
— Maerro ihaardaan. Throo. Tadhai loom.
Язык был чужим.
Язык был пугающе чужим. И слова отдавались головной болью. Слышалось в них эхо камнепада. Еще немного, и погребет не только Себастьяна…
…дышать.
Стоять.
И взять демона за руку, которая вдруг ослабела.
— Позовите ее, — велел Зигфрид.
И вытер кровящей ладонью раскровавленный же нос.
— Позовите. У нее будет шанс, если откликнется…
…она вновь стояла на кухне. Махонькой кухне, где с трудом можно было протиснуться между шкафчиком и кухонным столом. Она чистила картофель, и тончайшие спирали кожуры слетали в мусорное ведро. Ножик с узким клинком, тетушкин любимый, был послушен.
Из приоткрытого окна тянуло черемухой.
Ветер играл с занавеской, то расправляя белый парус ее, то собирая крупными некрасивыми складками. Вечером надо будет снять и замочить в растворе уксуса.
…тетка сидела тут же, она чистила куриные яйца. Брала одно, в красной скорлупе, стало быть отжалела на рыночные, и ударяла им о край стола. Потом ловко поддевала скорлупу ногтем. Мелкие куски сыпались в подставленную миску, и значит, не придется собирать их по всей кухне.
— А я ведь говорила, что ничего-то у тебя не выйдет.
На плите в огромной кастрюле, которую доставали для особых случаев, закипала вода. Уже пошли мелкие пузырьки, а картошки еще маловато, только-только на дне миски.
— Вы не правы, — Катарина поджала губы. — У меня все прекрасно получалось!
— Что? А то я не знаю, что у тебя получалось… глупости всякие… проворонила ненормального? Кричковца на жертвенный стол отправила, толком не расспросив, — тетка загнула палец. — Женишка своего не разглядела… сколько с ним прожила? Вот то-то и оно…
— Да, она права, — этот глухой голос принадлежал дяде Петеру.
Он заглянул на кухню и носом повел.
— Скоро уже?
— Погоди, — отмахнулась тетка кухонным полотенцем. Дядя Петер был… домашним? В мятой рубашке с закатанными рукавами, в просторных, явно чужих, пусть и теткою подшитых по фигуре, штанах, в шлепанцах на босу ногу.
Он никогда прежде так не одевался.
— Скоро, — удовлетворенно ответил он. — Вот вода хорошо разойдется, и тогда… но тетушка права. Зря я с тобой возился. Эксперимент можно признать провалившимся.
— Значит, я все-таки эксперимент?
— А ты сомневалась? — он приподнял седую бровь. — Конечно, эксперимент. С чего еще мне было возиться с соседской девчонкой. Хотелось показать наглядно, что образование важнее врожденных качеств. Но увы…
Он развел руками.
— Действительно, как ты могла прожить три года и ни разу не обратить внимания на то, насколько нетипично его поведение?
— Я…
— Не оправдывайся, что тебе не было с чем сравнивать… а если и не было, то это исключительно твое собственное упущение.
Катарина проглотила обиду.
Картошка.
Надо думать о картошке, а не о том, что дядя Петер не прав. он как раз-то прав.
— Женщины, — проворчал он, погладив тетку по плечу. И та зарозовела стыдливо. — Никогда не видите действительно важного. Ты была нелогична.
Катарина опустила голову.
Была.
— Если рассуждать здраво, то что получим? Твое желание выйти замуж? Абсолютно мещанское. Глупое.
Нелепое.
— Простительное для какой-нибудь… провинциалочки, у которой всех устремлений только — хорошего мужа найти, нарожать детей и… — дядя Петер махнул рукой. — И эта мечта ее ослепляет. А ты? Что с тобой случилось?
— Я… я тоже… хотела быть нормальной.
— То есть зашоренной и бестолковой? Поздравляю, у тебя получилось.
Нож соскользнул с картошки и впился в ладонь. Катарина стиснула зубы, чтобы не ойкнуть от боли, но потом осознала: боли нет. И крови нет. И клинок вышел из руки, оставив чистую аккуратную рану.
— Что…
— Ты собиралась связать свою жизнь с этим человеком, но вместо того, чтобы проверить его, что было бы разумно, ты закрыла глаза на все несуразности. На его оговорки. На откровенную ложь. На холодность и равнодушие… стоило оно того?
— Я уже умерла? — Катарина провела ножом по руке. Кожа раскрывалась легко, а боли по-прежнему не было.
— Почти.
— Я не хочу умирать.
— А кто хочет, деточка? — тетка виновато улыбнулась. — Прости, наверное, мне следовало вести себя иначе, тогда бы ты не ушла из дома…
— Глупости.
— Я не хочу умирать!
Вода закипала, а руки по-прежнему тянулись к картошке. И разрезы исчезли один за другим.
— Тогда думай, — строго велел дядя Петер. — Включи, наконец, голову!
И подзатыльник отвесил, от которого голова Катарины оторвалась и плюхнулась в кастрюлю с кипятком… кажется, тетка вздохнула, а Катарина завизжала. Она видела себя будто бы со стороны и в то же время…
…комнаты нет.
…и картошки нет. Есть пустыня в черно-красных тонах. Солнца глянцевый шар, висит так низко, что руку протяни и сорвешь. И может, это вовсе не шар, а переспелое яблоко. Правда, единственное дерево, которое Катарина видит, на яблоню никак не похоже. Оно кривое, с перекрученными ветвями и длинными колючками.
Ноги вязнут в дымящемся песке.
И ветер, сухой, горячий, обволакивает Катарину жаром.
— Помогите! — кричит она, зная, что не будет услышана.
…лучше бы не была.
Песок вдруг зашевелился. Песчинка собиралась к песчинке, вылепляя знакомую фигуру змея. Он был уродлив и в то же время прекрасен.
Огромен.
— Я… ты обещал…
— Я исполнил обещание. Тот человек мертв, — песчаный змей не издавал ни звука, но голос его звучал в голове.
— Тогда что я здесь делаю?
— Живешь. Пока… мир разъедает тебя?
Катарина посмотрела на свои ладони, кожа на которых покраснела и пошла волдырями, того и гляди, обуглится, а сама Катарина вспыхнет ярким факелом.
Дышать.
Успокоиться. Боли нет, и значит все — не по-настоящему… разум. Голову включить… демон… он показывает ей… он ищет слабое место и у Катарины…
— Их множество. Искать не надо. Вы, люди, примитивны, — кольца змея переливались всеми красками. — Вы, люди, бестолковы… придумываете правила. Их нарушаете, а потом, нарушив, маетесь раскаянием…
— Отпусти меня!
— Зачем?
— Просто отпусти.
Смех змея возрождает ветер, и тот поднимается волной, опрокидывает Катарину на спину, и пески пользуются моментом, чтобы получить добычу. Они накрывают ее горячим одеялом, жалят и тело распадается на части…
…это не смерть.
Еще не смерть.
Ей надо выбраться. А значит…
…успокоиться.
…совесть?
Верно, она держит. Собственная, Катарины, совесть.
Тетушка…
…она ревновала. Она видела дядю Петера собственным мужем, простое понятное женское желание… и чтобы не Катарину учил, но ее сына, другое дело, что тот не желал учиться и… нет, не так. Катарина не виновата.
Она не отвечает за чужие желание.
Это объективная истина.
Она была ребенком, а потому сама зависела от взрослых решений, не наоборот. И тетка не имела права делать Катарину виновной в своих неудачах.
Дядя Петер… он многое дал, это объективно, а что касается эксперимента, то не Катарине жаловаться. Что было бы с ней без этого эксперимента?
Что же касается надежд, то она вовсе не обязана их оправдывать.
Песок стал водой.
Вода ушла в камень.
А Катарина осталась. Где? Город и кладбище. Могилы разверзсты. Дерево стоит, а на нем огромными птицами сидят мертвецы.
Белые одеяния.
Белые лица.
Они страшны, эти женщины с вырезанными глазами, с ртами раскрытыми, из которых слышится сип.
— Я вас не боюсь, — Катарина заставила себя смотреть. — Я сделала все, что было в моих силах. Я нашла Кричковца.
— Ты нашла? — каркнула одна, с белыми волосами, которые спускались до самой земли. — Или тебе поднесли его?
— Я. Нашла.
— Лжет! Лжет! — загомонили остальные.
А в дереве появилась дверь. Обыкновенная такая, белая, на медных завесах с ручкой изогнутой, с массивным замком.
Дверь.
Замок.
Выход?
Вот только ключ где?
— Здесь, — просипела светловолосая. — Подойди и возьми, если сможешь!
Сможет.
Это вновь иллюзия. Игра разума…
— Разум может играть по-разному, — сказала светловолосая и в пустых глазницах ее появилась чернота. — Тебе не хватало боли? Пожалуйста…
…боль хлынула волной.
Яркой.
Зеленая и ломкая, с выворачивающимися суставами. Синяя, хрупкая, как лед или ее, Катарины, кости. Алая, огненная — раны, что появлялись на теле.
— И как тебе? — поинтересовался демон голосом женщины. — Теперь ты веришь, что все это реально?
— Нет.
— Тогда…
…не реально. Именно.
Это ее, Катарины, воображение. Страхи… в том числе и боли, хотя… через него она способна переступить. Только…
…дерево.
…дверь.
…ключ.
Символы.
И оперируя этими символами… ее воображение и ее сила. Боль ломала. Ослепляла. И оглушала. И в ушах звенели тонкие голоса… они звали по имени, путали…
…ключ.
Его нет нужды брать. Достаточно потребовать. Она в праве требовать у своего разума.
Протянуть руку.
И сосредоточиться, отрешившись и от боли, и от голосов. Раскрыть ладонь. И если она права…
…ключ был тяжелым,
Бронза?
Пускай будет бронза.
Теперь дверь.
— У тебя сил не хватит, — женщина спрыгнула с ветки. Она подползала к Катарине бочком, выкидывая белую длинную ногу, которая по-паучьи переламывалась, будто вовсе не было в ней костей. — Не хватит… ты слабенькая… ты ищешь кого-то, кто решит за тебя твои проблемы… сначала Хелег… потом князь… демон вот… зачем тебе жить? Останься здесь… с нами…
Шаг.
И остановиться.
Женщина замерла между Катариной и дверью. Она вытянула руки, и когти ее впились в плечи Катарины.
— Я ведь могу тебя убить.
— Не можешь, — чтобы сказать это, потребовались остатки сил. — Ты — часть меня.
И Катарина легонько толкнула демона.
Тот рассыпался черной листвой. Дерево задрожало, загомонили мертвецы.
— Кыш, — сказала Катарина.
…дверь была рядом.
В полушаге.
Темное дерево, поточенное жучками. Тяжелые петли. И ручка… эту ручку Катарина где-то видела… впрочем, все это она где-то видела. Не важно.
Ключ вошел в замочную скважину.
И повернулся.
Ничего не произошло.
…Зигфриду не приходилось иметь дела со свободными демонами. Отец, конечно, показывал. Зигфрид прекрасно помнил круг для заклятий, оставшийся в том доме, если, конечно, проклятый дом еще сохранился. Помнил каждую руну.
Звезду шестиугольную.
Запирающие печати.
Холод межмирья.
И рев запертой твари. Леденящий страх, потому что ни кровь, ни слова не казались в достаточной степени надежной защитой от гнева ее. Отцовское спокойствие.
Голос деда.
— …ты должен научиться говорить с ними на языке, который демоны понимают, — языке силы… — дед запер его в подвале на два дня.
Это были самые отвратительные дни в жизни Зигфрида. Впрочем, вряд ли демону они понравились.
Но нынешний демон не был ограничен пятачком пентаграммы. И вряд ли он станет дожидаться, когда Зигфрид соизволит изобразить ее. Это дело муторное, долгое…
…другие варианты.
Женщину жаль.
Зигфрид сомневался, что душа ее уцелеет. И логичнее всего было бы уничтожить физическое вместилище, без которого демон значительно ослабеет.
— Ты… — демон раздувал ноздри.
И из носу женщины шла кровь.
Не только из носу.
Уши…
И глаз левый… и значит, разрушение началось. Сколько ей осталось? Час? Четверть часа? Итого меньше? И стоило бы подождать, но демон… демон тоже ощущал близость гибели, а он не из тех, которые будут смиренно ее дожидаться.
— Чего ты хочешь, человек? — спросил он, глядя на Зигфрида, и тот выдержал взгляд, позволил проникнуть в сознание, скользнуть поверху. Присутствие демона принесло ощущение грязи.
…всколыхнуло память.
…тело вдруг онемело, скованное незримыми цепями. И дом…
— Нет, — Зигфрид разбил морок. — Не стоит тратиться.
— Умный, да?
— Я имел дело с подобными тебе. Раньше. Давно. Они были сильнее. Я их уничтожил. Я уничтожу тебя. Если понадобится, вместе с телом этой женщины. Мне жаль, князь, но…
— Она неудобна. Ты лучше. Твой разум меня выдержит.
— Возможно.
Демон поскреб язык ногтем и сплюнул.
— Сделка?
— Нет.
— Подумай… ты ищешь знания? Я дам тебе знание, забытое вами, утраченное… ты станешь известен… достоин славы рода… золото? У тебя будет столько золото, что ты сможешь построить из него родовой замок…
— Не думаю, что это удачная идея. Золото — крайне неподходящий материал для строительства замков, — подал голос князь.
— Твой род… я помогу обрести ему прежнюю силу… твои потомки…
— Ты можешь уйти в свой мир, — Зигфрид не собирался слушать демона. Ничего нового он не скажет.
— А ты? — демон повернулся к колдовке, которая стояла тихо-тихо, что было разумно. — Ты-то хочешь славы? Известности? Силы, как ни у кого прежде…
— Спасибо, не стоит, — тихо ответила она. — У меня силы и без того имеются…
— Силы? Это ты называешь силой? — демон расхохотался. — Капля в море… ты станешь по-настоящему могущественной… самым могущественным человеком в этом вашем жалком мире. Любое твое желание, любая прихоть…
Голос его сделался тих и вкрадчив.
И Зигфрид замер.
Если колдовка согласится…
— Тебе не будет нужды опасаться кого-либо… или за кого-либо… твоя мать? Она проживет сотни лет… ты сама… ты станешь не просто сильна, но и красива… вы, люди, цените красоту, верно?
— Нет, — сказала колдовка спокойно и, найдя руку Зигфрида, стиснула пальцы. — Спасибо, но… я воздержусь.
— Глупая.
Хватит.
— А ты, князь? Ты рожден иным и этим тяготишься, верно? Хотел бы быть обыкновенным…
— Нет, пожалуй.
— Отказываешься?
— Ты должен что-то предложить, чтобы я отказался. А так я просто констатирую факт, — князь глядел на стену. — Пожалуй, должен признать, что когда-то… довольно давно… да, меня посещали подобные мысли. Но после я понял, что, будь я обыкновенным, и жизнь получил бы вполне себе обыкновенную. А мне, вот странность, моя нравится…
…руна тейваз.
И ангар-перевернутая.
Запретная хало, начертание которой забирает немало сил. Демон вздрагивает. Его сущность чувствительна к магии, к изменениям мира, претворяющим открытие врат.
— Ты мог бы…
— Мы все что-то да могли бы, — князь подбросил в ладони монету. — Стать кем-то другим… сделать больше или меньше… изменить судьбу мира или собственную… но имеет значение лишь то, что мы сделали. Уходи, демон, у тебя есть такая возможность. Ты не так туп, как прошлый, поэтому должен понять, что твой визит не остался незамеченным. И скоро здесь будет весьма людно… и люди эти вряд ли будут настроены благожелательно…
Зигфрид вывел в воздухе последнюю руну и, вытащив из кармана круглое зеркальце из полированного серебра, попросил:
— Взгляни на себя…
…дерево впилось в руку Катарины.
Зубами.
И мерзко захихикало.
Ты и вправду думала, что все будет так просто?
— Отпусти, — Катарина потянула руку.
Бесполезно.
Желтоватые зубы держали крепко.
— А знаешь, — очередная безглазая девица свесилась с ветки. Она впилась в нее когтями, и повисла вниз головой, — если ты отсюда не выберешься сейчас, ты умрешь.
— Знаю.
— Так вот, — отозвалась другая. — Ты не выберешься!
Нельзя ей верить.
Рука… нет, не рука… кольцо… оно держит. Оно связывает Катарину с демоном… и если так, то…
…снять его.
Решение простое.
Очевидное.
И подвоха Катарина не видит. Только… сперва надо поверить, что дерева не существует, что оно — лишь образ, как и мертвецы, чьими голосами говорит демон. Вот демон, к преогромному сожалению Катарины, вполне себе существовал. И в разуме ее чувствовал себя вольготно.
Она потянула руку.
И та поддалась. Она выходила из дерева, что из желе. Понемногу и… и если рука ненастоящая, то… то снятие кольца здесь ничего не изменит там?
…или?
Катарина закрыла глаза.
Она отрешилась от ноющей боли, пронизавшей все тело. От холода — почва медленно превращалась в болото, которое грозило поглотить Катарину. От гомона мертвецов… от всего. Она вновь заставила себя ощутить собственное тело. Это как старая игра в темные прятки… черная комната.
И она, Катарина, в этой комнате должна найти себя.
Почувствовать наново.
Сердце.
Всегда стоит начинать с сердца. Оно бьется ровно. Спокойно.
Дыхание.
Вдох и выдох. Выдох и вдох. Шум отступает. И только холод… пальцы на ногах мерзнут. Это хорошо? Определенно, теперь Катарина четко ощущает эти самые пальцы, включая застарелый мозоль на мизинце. Вновь стерла…
…руки.
…с руками сложнее, они теряются в этой темной комнате, где Катарина пытается вылепить себя наново. Не хватает сосредоточенности.
…от сосредоточенности зависит ее, Катарины, жизнь.
Мизинец.
Большой.
Указательный… и прочие… она чувствует локоть и синяк на левом предплечье, след от столкновения с острым углом.
Хорошо.
Отлично.
…кольцо.
Тяжелое кольцо… оно сдавливает палец и… само не снимется, если только… Катарина усмехнулась. Что ж, иногда придется…
…демон замер.
Он застыл, уставившись в кругляш зеркала, забыв, кажется, обо всем. Он глядел и улыбался. И эта улыбка растягивала, корежила знакомые черты. Смотреть на это было невыносимо, но Себастьян смотрел.
И ждал.
Что-то должно было произойти.
Здесь.
И мир вздрогнул. Потянуло холодом, не тем, зимним, обыкновенным в общем-то, но иным, заставляющим вспомнить, что и он, Себастьян, князь Вевельский, смертен, как и прочие, собравшиеся в этом подвале…
…трещина поползла по ткани мира.
А демон медленно, будто в полусне, поднял руку. Пальцы его сомкнулись на кольце. Потянули. Раздался премерзкий хруст. И демон моргнул… а трещина раззявилась, она стала видна и обычным глазом — черная полоса на камне.
— Иди, — велел Зигфрид и добавил. — Aerro khaare domher!
И прозвучало это приказом. Катарина покачнулась…
…и невзрачное с виду колечко упало в бездну. А дом содрогнулся от крыши до подвала…
Кишма видел, как дом содрогнулся и над крышей его поднялось черное марево. Он осенил себя знамением Старых Богов, оглянулся и, убедившись, что никого-то поблизости нет, подобрался к забору. Надо было б и ближе, но…
Он не трус.
Вовсе не трус.
Но и не безголовый пацаненок, который лезет, куда не надобно… отсюдова тоже полыхнет. Зарядка-то ладная, по заказу деланая. От и полыхнуло от души, как говорится, до самых небес пламя взвилось. Правда, скоренько опало, рассыпалось узорчатым пеплом да искорками, но то уж не Кишмы дело.
— Пожар!
Крик этот всполошенный подхватили, понесли.
Пожар на Черном конце — дело такое, когда дознаются, что не сам собою возник, но Кишмы руками, скоренько эти самые руки укоротят да по локти, если не болей. Оно ж как, туточки один дом полыхнул, а следом и другой, и третий, и пойдет-поскачет красный петух да по крышам гулять, порядки свои наводить…
Загремели крышки колодезные.
Загудели цепи.
Кто-то сунул в руки ведро. Люд местечковый, в обычные-то времена не зело дружный, все ж выстраивался цепью. Полетела вода, зашипел огонь, потянулись к небесам клубы пара. В суматохе этакой никто и не понял, откудова взялись черные автомобили. Просто появились. И люди из них выбравшися, огляделись.
Кто-то рученькой махнул.
Кто-то выматерился да не просто, а с фантазией немалой. У Кишмы сердце замерло: а ну как… он и ближе подобрался, чтоб слышать, чтоб, значится, если про зажигалку егоную дознаются, успеть сбегчи.
— Ишь, повалило… демонячье отродье, — пробормотал один, молодой и гладкий, лощеный, что жеребец с княжее конюшни.
Эти-то с пламенем сладили на раз.
Стали кругом.
Рученьки воздели к небесам. Кто-то чего-то пробормотал, а чего — поди пойми, только от слов этаких потянуло будто бы холодом. И крепко потянуло.
Приморозило.
Ажно иней выступил на головешках.
— Вот так-то лучше, — молвил лощеный. — А теперь стабилизируй… и вызови кого, пусть разбирают.
Чего уж там стабилизировали, Кишма не знал и знать не желал. В дела Особого отделу лезти — это ж вовсе надобно ума не иметь. И потому, смешавшись с толпою — люду тоже было любопытственно, не каждый день случается этакое — глазел.
…на пожарные расчеты, которые приехали уж к ледяному пожарищу.
…на суету.
…на то, как разбирали провалившуюся крышу, растягивали баграми бревна. А одно, стропильное, стало быть, пришлось и конями выволакивать. Ох и матерился ж мордатый, которому, верно, в нетерплячку было вовнутря попасть.
Он и вошел первым-то, когда сказали, что мол, расчищено.
А после вновь пожарные.
И фургончик больничный…
Тут уж все, кто мог, шеи вытянули. Пожар — одно, а вот люди в доме старой колдовки — совсем даже иное. Считали. Гомонили… никто ничегошеньки толком не знал, но кому когда сие мешало? Местечковые на выдумку горазды.
Кишма с толпою подобрался поближе.
Но разглядеть ничего не разглядел.
Разве что… живых понесли, мертвякам, небось, лица прикрывают. А если так, то…
…свое дело он сделал.