Глава 34. О том, что некие личности имеют отвратное обыкновение поганить чужие планы
Сначала думаешь, чем её удивить, а потом ищешь, чем её удавить…
…из размышлений пана Кузьмячика о женщинах в целом и собственной супруге в частности, высказанных личным порядком старому приятелю.
Себастьяна ждали.
На сей раз не с пулей, хотя, конечно, в глазах паренька, за тоскливым смирением читалось этакое смутное желание раз и навсегда избавиться от проблемы.
— Скоро, — пообещал Себастьян, одаривши проводника клыкастою улыбкой. — А теперь поторопись, будь любезен…
Контрабандная тропа открылась от огромного камня, положенного на перекрестье двух дорог во времена незапамятные, в которые и сам камень, и дороги эти были частью иного мира. И Хольма не существовало, и границы, и приграничья, а тропы вот водились. И контрабандист — паренек с круглой крупной головой, на которой чудом, не иначе, удерживалась клетчатая кепка — постучал по камню. Царапнул палец иглой. Мазнул.
И сказал заветное слово.
Шли не пустыми. Воевода или нет, но негоже за так тропу топтать. Вот и досталась Себастьяну тяжеленная сумка. Он старался не думать о том, чем набита она, если повезет, то контрабанда — это самое малое, о чем ему придется беспокоиться.
Идти было неудобно, что сквозь кисель пробираешься. И каждый шаг отдавался эхом в ушах. Впрочем, было этих шагов немного. Десятка два. И снова камень, один в один тот, оставленный в королевстве, вон, и бок гранитный, мхом затянут.
— Благодарю, — Себастьян кинул ношу на влажноватый мох. — Дальше я сам…
Его провожатый молча кивнул.
Надо полагать, сегодня же этот человек исчезнет на просторах Королевства, скидывая этакое неудобное для воровской честной карьеры знакомство. Мало ли есть еще городков и троп заветных? Нет, тайну Себастьян сбережет, как и обещал, но…
Он спустился с пригорка, нырнув в хитросплетенье темных улиц. Отыскать нужную труда не составило. На условный стук открыла девица давно уж недевичьих лет, но все еще красивая диковатой красотой. Черноволосая и черноглазая, длинношеея, она знала, что алое платье, перехваченное тонюсеньким ремешком, ей к лицу, как и платок с золотыми розами.
И красовалась.
Вот прямо с утра и красовалась.
— Мне бы старого дружка повидать, — сказал Себастьян и монетку золотую на ладони подбросил. Та кувыркнулась и исчезла в девичьей ручке.
— На кой тебе дружок? — монетка мелькнула меж смуглых пальцев. — Может, и я сгожусь?
— Да мне бы словом перемолвиться… обещался он кой за кем приглядеть…
— А… — в глазах темных мелькнуло разочарование. — Значит, это ты демон?
— Я, — признался Себастьян, скромно потупившись.
— Не похож.
— Так… — он развел руками. — Болею…
Девица кивнула и исчезла в доме, чтобы появиться спустя минутку. Накинув на плечи уже не платок, но лохматую доху, она вышла со двора. Огляделась. Сунула два пальца в рот и свистнула. На свист ее тотчас выкатился из подворотни лохматый мальчонка.
— Чегось? — позевывая, поинтересовался он.
— Проводишь к Кишме, — девица ухватила пацана за ухо и крутанула. — И чтоб без штучек своих, ясно?
Тот заверещал, засучил ногами и обозвал девицу матерным словом, но отпущенный на волю, отбегши, лишь плюнул на землю.
— Дура!
— Смотри, обманешь, я твоей бабке скажу, где у тебя нычка…
— Вот же… — пацаненок выругался. — Кур-рвища!
А на Себастьяна и не глянул. Пошел по улице.
— Чего встал? — девица уперла руки в боки. — Иди давай, пока… и оставь Кишму в покое. Демон ты или кто, но я своего жениха в обиду не дам!
— Ага, жениха, — пробурчал мальчишка, сплевывая сквозь зубы. Передние были черны, а клык и вовсе отсутствовал. — Как же… жениха… он ей колечко подарил, вот и ходит, коза драная, нос дерет… все знают, что шалавища еще та, а он женихаться…
Пацаненок вел переулками, и Себастьяну приходилось стараться, чтобы не отстать, не заблудиться в этом переплетении чужих задних дворов.
— От тут, — проводник остановился перед старым домом. — Туточки он хаживал и…
Его рот закрыла широкая рука.
— Не шикши, — велено было. — Свободен.
— А платить кто будет?
Уходить мальчишка не собирался, и двигало им отнюдь не любопытство.
— Уговор был…
— Уговор — есть уговор, — Себастьян кинул провожатому злотень. — Сгинь.
— Не похожий ты на демона, — мальчишка монету поймал на лету, сунул за щеку и отбежал на безопасное расстояние. — Демоны людям не плотют!
— Говорю ж, болею…
— Чем? — пацаненок насупился.
— Совестью. Гляди, заразное это дело…
Дом.
Двор.
Снег пошел. Снег — это хорошо… снег следы прикроет, хотя ступать за черту осклизлого штакетника не тянет.
Дом выглядел нежилым.
И по ощущениям… Себастьян прислушался. Несло чернотой, тяжелой, вязкой, пропитавшей место это от фундамента до заросшей мхом крыши. А Кишма наблюдал за хворым демоном, не смея уйти, хотя ж было у него этакое желание.
Дурное местечко.
Стремное.
Жила тут — Кишма узнавал за интерес — старушенция, которая девок уличных пользовала. И не травами, как иные, мол, травами, плод изводя, и саму девку притравить недолго, а спицу брала, на огне калила и в то самое место, которое вовсе не для спиц богами создано, совала…
Сказывали, что иных и насквозь протыкала, которые советов не слушались и часто ходили.
А после закапывала на заднем дворе.
Враки, небось. Дворик тот Кишма глянул еще в первый день, когда пригляделся к тому мажорчику, на которого демон глянуть велел. Дрянной вот дворик. Махонький. Там и собаку-то не закопаешь, не то, что бабу мертвую.
Вот если еще в подполе…
Стоял дом не просто так, а на месте старой усадебки, об этом Аська-колдовка рассказала, а уж она-то всяких гишторий знает бессчетно, и поди разберись, где в них правда истинная, а где лажье. Она ж баила, что померла старуха нехорошо, что нашли ее на третий день, крепко кошаками погрызеной. И руки объели, и до кишков добрались, а лицо не тронули. Будто бы на том лице такой страх был лютый, что люди в него вовсе глядеть не могли, а кошаки жрать не стали.
…может, и вправду Сам за нею своих псов отправил?
Кишма не знал.
А вот что в дом соваться охочих нетушки — так то истинная правда. И главное, подойдешь близенько и такая жуть разбирает, что того и гляди лопнет вовнутрях со страху. Демон же, ныне пребывавший в обличье самом недемоническом, затрапезном даже, только патылицу поскреб и заметил.
— Пугача поставил. Ишь ты…
И перемахнул забору.
А за ним и Кишме пришлось. Договор — он на то и договор, чтоб блюсть, пусть и с демоном… тем паче, что с демоном. Он толкнул калиточку, придержавши ее по-особому, чтоб не заскрипела.
— С утреца сперва один заявился, а после другой, — бормотал Кишма, стараясь не приближаться к демону, который осматривал дом с видом прехмурым.
Не доволен?
Чем?
Кишма все сделал, как сказано было. Вперед не лез, сидел себе… пацанью мелочевки кинул, чтоб, значится, помогли, а то ж мало ли… пацанье тут, хоть и наглое не по годам, но дело свое знают крепко.
— Как быстро?
— Так, — Кишма вытащил из кармана замусоленный листок. — Во… после полуночи аккурат первый… Мыхля хотел пощупать, но я не позволил.
— Правильно.
От дома воняло тьмой.
Первозданной. Хорошенько настоянной на крови. И та пропитала, что камни фундамента, что стены, что даже крышу, которая, казалось, исходила дымом. И лезть туда… не самая лучшая идея. Да и вовсе… кто его просит, лезть?
…никто и знать не знает, что Себастьян здесь.
Даже если вели, то…
…уйти.
…позвонить в эту их полицию, и пусть сами разбираются. А тьма… Себастьяну ли не знать, до чего липкая она. Окунешься в такую и после не отмоешься.
Он усмехнулся и погрозил дому пальцем. Ишь, поставили чары… и странно, что не ослабели те… хотя, чего тут странного? Подновляли.
— Говорит, что этот и прежде ошивался тут… он у мамки спросил, та всех туточки знает, так сказала, что старухин внук, и чтоб Мыхля от него подальше держался. Еще и уши драла, — паренек с пренесчастным видом шмыгнул носом. Ныне в нем не осталось и тени от прежнего грозного атамана. — Мыхля говорит, что этот, значится, и прежде появлялся, а после девки исчезали. И вроде как нашие на него перо кликнули, только не нашлося такого хмызня, чтоб безбашенный вовсе…
Себастьян погладил дверь. И та, отзываясь на ласку, приоткрылась.
Тьма выглянула.
Обняла Себастьяна.
Ласковая.
Черная.
И густая. Влажноватой лапой коснулась лица. И дыхнула терпким сладким ароматом свежей крови. Впрочем, он тотчас исчез, сменившись куда более обычными запахами. Тлена. Влажной древесины. Трухи. Краски… свежей краски… кому и что понадобилось красить здесь?
Нож лег в руку сам.
А вот паренек остался снаружи.
И правильно, не его это дело…
— Помнишь, о чем говорили? — Себастьян не без труда, но избавился от жадных объятий тьмы. — Не подведи…
Время выходило.
И надо было разобраться еще с одним небольшим, но весьма важным моментом.
Осмотр дома много времени не занял. Впрочем, Себастьян и не рассчитывал найти что-то серьезное. Все ж иные вещи не хранят на виду.
А вот подвал…
Крышка открылась легко.
И лестница, представшая пред глазами Себастьяна, вела куда-то в глубины черноты. Он поморщился и поскреб шею, на которой пролупилась уже мелкая чешуя. Оставалось надеяться, что сидеть в подвале ему недолго придется.
Сам подвал был… маловат.
Пожалуй.
Стены.
Крюки. Ножи и плетки, что тоненькие, игрушечного вида, что крупные хлысты, из тех, которыми волку хребет перебить можно. Низкий потолок. Лампа электрическая.
Короб.
Тело в коробе.
И значит, ждать придется недолго.
Только…
Себастьян простучал стены и хмыкнул, обнаружив за тремя пустоту. Вот ведь, и здесь секреты.
— Помогите, — раздался слабый голос откуда-то слева.
Поможем.
Позже.
За второй стеной обнаружился стол весьма занимательного вида. А вот третья… ниша была узкой и тесноватой, и пыль, прилипшая к стенам ее, живо свидетельствовала, что по прямому назначению сию нишу не использовали давненько. Себастьян ввинтился в нее не без труда.
Замер, сложивши руки на груди.
— Свет выключить не забудь, — велел он помощнику, который горел желанием убраться из проклятого дома и поскорее. Тот кивнул.
Тайник закрылся.
И открылся — надо же было проверить, открывается ли он вообще изнутри, а то ведь этак в преглупое положение попасть можно, самого себя замуровавши. И снова закрылся.
Открылся.
Закрылся… Себастьяну претила мысль запирать себя здесь. Во всяком случае сейчас.
Он посидит.
Послушает темноту. Та ведь предупредит о приходе хозяина, верно? Или он не хозяин? Конечно, хозяин вон там, в ящике остывает. Он заслужил? В темноте нелегко. Давит она.
…шепчет.
Женскими хрупкими голосами, которые, что колокольчики звенят. Они устали. Их ведь заперли здесь, внизу… иных давно… старуха?
О да, она колдовкой была.
…кровь-кровь-кровь…
Железный стол.
Капает…
Чаша в морщинистых руках. Черные камни, покрытые засохшей кровью, что коростой. Голос гулкий, выводящий заклятье-молитву. И темнота, что клубится, наполняя дом этаким невидимым обычному глазу дымом. В дыму этом легко заблудиться, и однажды сама старуха забывает, сколь опасное это дело — ворожба…
…они готовы рассказать, был бы слушатель.
О чем?
О давних днях.
И молодой колдовке, влюбившейся в человека, облеченного властью. Такое тоже случается, колдовки ведь тоже женщины. И он, отзываясь на ее любовь, полыхнул страстью.
Позабыл про жену, про сына. Тот ведь был взрослым и должен был бы понять…
…не понял.
Та, давняя трагедия, первой окрасила дом в черный. Юноша в черной форме. Спор. Крик. Удар по голове и… осознание содеянного. Страх? О да, леденящий ужас, сковавший его…
Женский всхлип.
Решение.
Она виновата. Именно… она… и в суде поверят… да и не будет никакого суда, ведь у него достаточно власти, чтобы колдовка получила по заслугам.
…и дом опустел.
Надолго.
Его не снесли. А ее не казнили, хотя к тому все шло. Почему? Тьма не знает, но она, родившаяся здесь, терпеливо ждала. И дождалась.
…возвращение.
…она исчезла, та веселая женщина, высадившая во дворе луковицы белых нарциссов. Куда подевалась? Дом не знал. Но тьма встретила ту, новую, с радостью.
Дом наполнился запахами трав. Шорохом существ, обретающих на грани. Их прикармливали свежим мясом, куриной кровью и мелкими крысами, которые верещали, чувствуя скорую гибель. Женщина была беспощадна, что к себе, что к другим… дом запомнил первую, принесшую уродливый плод свой в жертву. Ее подарок дал силы.
Потом были другие. Они приходили за травами и заклятьями, а когда было поздно, то за иной помощью. И женщина оказывала ее, не мучаясь угрызениями совести. Она высасывала чужие жизни, и сама питалась ими, сбрасывая прожитые годы.
У нее даже случился роман.
Но теперь, когда тот, другой, рассказал о семье, о жене и детях, бросить которых он никак не может, она убила его. Не из ненависти, но… или все-таки из ненависти? Но этот роман принес ей дитя. Хилую бледную девочку, напрочь лишенную сил. Младенец плохо рос и много плакал. Он чувствовал тьму и тех, кто затаился в ней, и тогда женщина отдала его. Она сделала, пожалуй, больше, чем желала. Хорошая семья. Деньги на содержание. И редкие встречи, тягостные для обеих. Они с дочерью никогда-то не были близки.
Тьме вообще не понятна близость.
Она дышит на ухо, шепчет чужими голосами истории. Если Себастьян готов слушать… а он готов? Почему нет. Время есть еще.
Пока есть.
У нее оно закончилось вдруг. Однажды она ощутила, что сила уходит. У нее появился внук. Продолжатель рода и дела.
Она даже подумала, что не готова к его появлению и, если отдать младенца тьме, то…
…она знала, что Тьма не примет такого дара, и смерть эта, бесполезная, лишь обречет ее на скорое увядание. Она съездила к дочери взглянуть на рожденное ею дитя.
Дочери она ничего не говорила.
Появлялась изредка.
Делала подарки.
Знала, что их выбрасывают, стоило ей переступить порог, но это знание ничего-то не меняло для нее. И для мальчишки, который рос быстро. Он осознал свою инаковость рано. И сам попросился к ней. В гости. Мать пыталась возразить, но и она, и супруг ее бесцветный, суетливый, были слишком слабы. Они быстро обзавелись другими, нормальными детьми, которых и любили нормальной же любовью. И никто не возражал, когда одиннадцатилетний мальчишка переехал жить к старухе.
Вдвоем они были сильнее.
…он легко учился.
Он вытягивал силы из бродячих кошек и безымянных местных собак, которые доверчиво шли на зов и кусок мяса. Потом была женщина, пришедшая с единственным желанием — избавиться от плода. Они избавили.
И забрали всю ее силу.
Они открыли ей вены и накормили щедро черные камни, которые старуха — уже старуха — сама закопала во дворе.
…тела выносили к реке, благо подвал позволял. Дом и вправду был построен на старом фундаменте, имевшем множество секретов. Им были известны многие.
…старуха умерла.
…это случилось отнюдь не тогда, когда он вошел в полную силу. Нет, пожалуй, старуху он не желал убивать. В конце концов, лишь она понимала его. И пусть сама связь эта, порочащая, могла повредить его карьере, но карьера… плевать ему было на карьеру, честно говоря.
Она предоставляла возможности для игры, но…
…игры в доме были интересней.
Здесь никто не заставлял писать объяснительные по случаю скоропостижной кончины подследственных.
Никто не наблюдал.
Не лез.
Не…
…старуха умерла сама. Однажды тело лишилось остатков сил, а душа… душа в нем держалась на одном упрямстве. Однажды старуха открыла глаза и увидела лица. Много лиц. Иные полупрозрачные, другие плотные, настоящие. И много рук. Много ртов, которые тянулись, чтобы высосать силы из хрупкого ее тела. Она кричала, но крик был беззвучен.
Она пыталась уйти, но смогла сделать лишь шаг.
И упала.
И лежала, все еще живая… она умирала долго, несколько дней, задыхаясь от вони в теле, которое начало разлагаться, сходя с ума от страха и жажды. А потом, когда все же сумела переступить порог, то осталась во тьме.
Частью от части.
Силой от силы.
…наверху открылась дверь. Себастьян подобрался. Его по-прежнему не радовала необходимость прятаться в этом месте, в этом доме, но…
…ведь можно иначе.
Просто дождаться.
Выстрелить.
И поджечь дом. А потом уйти тихо, той же тропой.
Он прижался спиной к холодному камню, и почудилось — обняли за шею мягкие руки, крепко обняли — захочешь вывернуться из нежных этих объятий — не позволят.
Пока вырываться Себастьян не собирался.
Тьма согласилась.
Она тоже любила игры…
…демон сам напомнил о себе.
Наверное, если бы Катарина не позволила себе испугаться, она услышала бы шепот его раньше. А может, демон ждал, когда же страх наполнит хрупкое ее тело, когда придет осознание, что она, Катарина, совершенно беспомощна…
…это ведь просто, всего-то надо, позволить демону… и это будет справедливо. Ведь именно справедливости она искала, верно? Не для себя, но для мертвых девушек.
— Нет, — сказала Катарина, закрывая глаза.
Должен быть другой выход!
Должен…
Но его не было. И когда острие клинка коснулось кожи, Катарина…
…демон не откликнулся.
Тварь!
Его смех — шелест песка. Его присутствие давит, сводит с ума, его близость — проклятие… и он желает свободы. Теперь ведь подходящий момент, чтобы поторговаться, верно? Катарина хочет жить? И демон хочет.
Что ему нужно?
Вернуться.
…в его мире солнце алое пылающее. И пески лежат от края до края. Воздух пахнет гарью. И время от времени просыпаются вулканы. Они выплевывают пепел и тягучую, густую лаву.
Она не знает, как вернуть демона.
Он знает.
Всего-то и надо, что согласие, кровью подкрепленное, а крови будет изрядно.
— Я… — Катарина облизала губы, — я…
— Что ты там бормочешь? — Хелег наклонился к губам. — Если собираешься молить о пощаде, то должен буду заметить, что я разочарован. Мы ведь только начали…
— И полагаю, закончите не скоро?
Этот голос, такой знакомый, заставил Катарину рассмеяться.
Князь?
Лестница… она видела лестницу… она глаз не сводила с этой проклятой лестницы, которая и ныне была пуста. Так откуда он взялся?
— Прошу прощения, — князь стряхнул с плеча пыль. — Несколько… задремал. Вы не представляете, до чего мрачные здесь снятся сны.
Он зевнул широко, демонстрируя отменные зубы и клыки, которые, кажется, несколько подросли.
— Так что не советую… в этом доме вообще находится вредно для разума и души. И не удивительно, что хозяин его несколько сошел с ума. С другой стороны иногда люди сходят с ума совершенно без причин. Вот взять, к слову, вас… вы так не любили свою матушку, что нелюбовь эту перенесли на прочих женщин?
Хелег смотрел на князя.
Молчал и смотрел.
И только воздух становился плотнее.
— Кстати, если собираетесь пустить в ход вашу силу, то советую воздержаться, — князь остановился у стола, на который оперся, будто бы стол этот был обыкновенным, скажем, обеденным. — Очень уж место нехорошее… этак и демона вызвать недолго.
Демон молчал.
И злился.
Злость его накатывала волнами, перебивая дыхание. Он и вправду был силен, куда сильней, нежели прежде. И все еще способен помочь. Что стоит Катарине отпустить его?
Он вернется домой.
У каждой твари есть дом.
Демоны жестоки? А как не быть жестоким существу, вырванному из родного мира, запертому в каком-то пошлом колечке? Вынужденному влачить жалкое существование, пока эта, новая для него реальность, раздирает его на куски?
Демоны умирают здесь.
И он не исключение.
— Катарина, душенька моя, — Себастьян погрозил ей пальцем. — Не слушайте вы его…
— Кого? — оторопело поинтересовалась докторица.
— А никого не слушайте. В вашем возрасте пора уж своим умом жить, — князь постучал пальцем по лбу. — Вы уж извините, панна, мне действительно грустно говорить о таком, но вас этот ненормальный тоже не пожалеет…
— Ты…
— Я, — князь моргнул и потер глаз. — Слезятся… неужели не чувствуете? Нельзя же быть таким толстошкурым. С меня от здешней черноты сейчас чешуя облезет…
Хелег ударил.
Не рукой.
Не ножом, хотя видит Хельм, с ножом он управлялся быстро, но силой сырой, дикой. Просто в подвале вдруг запахло грозою. А потом воздух исчез. И свет.
И все исчезло.
Катарина, кажется, закричала, но крик ее потонул в камне. Она сама стала частью камня… она не знала, как долго это длилось.
Вечность?
Две?
— Не стоило так, — раздался откуда-то холодный голос князя. — Вы ведь в чем-то разумны. Вы понимаете, что на этом все… с демоном вам не справиться…
…демон.
…свобода.
…свобода за свободу. Хорошая сделка? Он уйдет. Он клянется сутью мира и тьмою первозданной, что уйдет… и Катарина принимает клятву.
И камни, давившие на нее, рассыпаются прахом…
…а чужие голоса меркнут.
…тропа вывела к дому, который был погостом. Он видел его — путеводный огонь маяка. Туман клубился. Ластился. Выпрашивал капли силы, которые ловил жадно. Чуть зазеваешься, и проглотит.
Колдовка шла.
Она была молоденькой, но тихой, послушной.
Пока.
Все изменится.
Они все меняются, как только начинают понимать, что есть их сила. Сперва появляется надменность, которая вскоре сменяется презрением к тем, кого боги силой обделили.
…она станет уверенной.
И самоуверенной.
Полагающей, что мир этот создан исключительно ради ее забавы. И быть может, к лучшему будет, если Зигфрид оставит девчонку здесь. Туман поиграет с ней, а после подарит тихую смерть от истощения. Она похожа на сон…
Зигфрид помнит.
Он ведь однажды и сам едва не умер, заблудившись на тропах.
— Не устала?
Он устал вот. И затея больше не кажется удачною. Надо было прежде… надо было сказать князю, а не вешать на него маячок. Но тогда показалось, что князь слишком уж самонадеян и не прислушается к Зигфриду, которого и не знает толком. И помощь не примет.
А помощь ему нужна.
Вон, какая тьма клубится… вихрем, будто…
Изнанка замерла.
И содрогнулась. А Зигфрид осознал, что придется бежать, если, конечно, они хотят успеть.
Себастьян проклинал себя за то, что уснул. Он не хотел. Это все голоса, шепоток их убаюкивающий, ласковая тьма, окружившая его плотным коконом. Она присосалась пиявкою, готовая опустошить его бренное тело. И тело, поддаваясь ласковым уговорам, подвело.
Он очнулся от голосов.
И выругался.
Выступил.
И даже нес какую-то чушь, хотя стоило сразу выстрелить. Пуля в лоб — лучший аргумент в иных спорах.
Не успел.
Ублюдок усмехнулся, и в следующее мгновенье Себастьяна вдавило в стену. Сердце остановилось. И само его тело вдруг перестало принадлежать ему. Мерзопакостнейшее чувство.
Почему его не убило сразу?
Повезло.
Или дело не столько в везении, сколько в нежелании этой сволочи расставаться с жертвой. Привык играть, а… еще Евстафий Елисеевич говаривал, что привычки иные до добра не доводят.
Это Себастьян успел подумать.
И еще какую-то совсем уж глупость, когда сгустившийся воздух вдруг запах огнем. А потом стена подвала пошла зыбью и истаяла, пропуская человека, видеть которого Себастьян готов не был.
…в следующее же мгновенье над столом с распластанной Катариной взвился песчаный вихрь. А вонь серы и огня стала невыносима.
Нет, везет ему, однако, на демонов.