Глава 33. Где все становится несколько сложней и непонятней
…в сознании есть особые кармашки для памяти.
Творческий ответ некоего студиозуса о природе человеческого разума.
На городском кладбище Гражине доводилось бывать и прежде. Как иначе, когда тут батюшкина могила? Матушка и памятник поставила из белого мрамору с золочением. Гражина прекрасно помнила, сколько эскизов было пересмотрено, сколько эпитафий отправлено в мусорное ведро, прежде чем матушка отыскала именно то, что полагала единственно верным.
А ныне белый мрамор резал глаза своей неуместностью.
Отец предпочел бы гранит.
…а вот стихи оценил бы.
Впрочем, Зигфрид не позволил задержаться у этой могилы, он вел дальше, к старой части, в зеленой яркой траве утопали старые плиты.
Он же не собирается поднимать мертвецов?
Гражина надеялась, что не собирается.
Остановился Зигфрид у самой ограды и, скинув с плеча сумку, велел:
— Осмотрись.
А на что смотреть? На надгробные камни? Иные заросли лишайником так, что не разобрать ни слова… есть и треснутые, и даже сломанные. Почему их не заменили? Некому?
— Ты не так смотришь, — с укором произнес Зигфрид.
И из сумки появилась грязноватого вида простыночка, а может и не простыночка, но скатерть.
Пикник?
Но смотреть… как на госпиталь. Ленты? Не было лент, но было темное марево, будто туман, по траве разлившийся. И в этом тумане прятались клубки могил. Те, что в отдалении, тускло мерцали зеленоватым светом, а вот нынешние, близкие, набрались черноты.
— Нам понадобится вся сила, — Зигфрид посмотрел на небо. — Возможно, ты почувствуешь себя дурно, отдавать силу неприятно. Даже больно. Но я просил бы тебя потерпеть. От этого зависит человеческая жизнь.
На простынке встали корявые камни, бурые, будто осмаленные, они выглядели столь отталкивающе, что Гражина содрогнулась.
Белые осклизлые свечи.
Клинок.
Зигфрид содрал зубами грязноватую тряпицу, обнажив худое запястье с нитью свежего шрама.
— Отвернись, — попросил он. И это было именно просьбой, которую Гражина исполнила с превеликой охотой. Боги, какая из нее колдовка, когда ей от вида крови муторно становится?
Она почувствовала, как кладбище изменилось. Оно вдруг затихло.
И муть, расползшаяся по траве, стала гуще, плотней. Сама трава сгинула, сползла гнилою шкурой, обнажив ноздреватую, как плохо пропеченный хлеб, землю. Пронизанная паутиной корней, что плесенью, она хранила клубки чужих тел. И Гражине привиделось, что тела эти дрогнули.
— А… — она попыталась отвлечься от собственного страха. — Мне тоже надо…
— Я был бы весьма благодарен, хотя и не смею просить о подобном, — произнес Зигфрид, перехватывая запястье той же тряпицей.
— Что вы делаете? — Гражина, позабывши про свой страх перед Зигфридом, схватила его за руку. — Всех богов ради, этак вы горячку схватите или без руки однажды останетесь.
Она вытащила свой платочек, который по привычке всегда носила с собой, ибо воспитанной девице в обществе без платочка появляться никак неможно, даже если его никто и не видит.
— Некромантам горячка не страшна.
— И гнили не страшны?
Он лишь плечами пожал. Вот ведь, невозможный человек! Но хотя бы не стал вырываться, а то бы… Гражина не знала, что б с ним сделала, но что-то нехорошее. Все ж была она колдовкой, а в характере и от маменькиного норову имелось изрядно.
Перевязавши руку, Гражина смело протянула свою.
— Режьте… это не больно?
— Сперва нет, но… кровь — это сила. И когда сила пойдет, то будет очень неприятно, — Зигфрид провел пальцем по запястью. — Поэтому мой долг наставника и мужчины спросить вас, и вправду ли вы готовы сделать то, о чем просите?
…а Геральд и спрашивать не стал бы, почему-то Гражина была в том совершенно уверена.
— Да.
— Что ж… в таком случае отвернитесь.
Боли она и вправду не ощутила. Холод. И прикосновение… прикосновение было скользящим, а потом по руке потекло что-то мокрое.
А Зигфрид запел. Низкий голос его отзывался колоколом. И Гражина не могла различить слова, но сама песня была прекрасна. Оттого и кладбище заслушалось.
Туман поднялся, вылепляя одну причудливую фигуру за другой.
Холодно стало.
А голос Зигфрида оборвался. Впрочем, ненадолго.
— Мало кому известно, что все кладбища меж собой связаны, — он заговорил вновь, обращаясь уже к Гражине, и она открыла глаза.
Надо же, руку перевязал и чистою тряпицей, значит, имелись у него и такие.
— Эта связь тонка, эфемерна даже… в мое время в ее существование верили не все. В ваше… похоже, вовсе забыли о ней. Вы живете иначе… я пытаюсь привыкнуть, но мне сложно. Что-то стало лучше… к примеру, железная дорога. Мне понравилось.
Он говорил и рисовал кровью на простыне непонятные знаки. Пальцем рисовал, не стесняясь время от времени облизывать.
— И еще горячая вода, которая почти в каждом доме имеется. Свет вот… этого не было. Зато вы забыли о том, как взывать к ушедшим. Не понимаю, почему… наверное, в той войне и вправду погибли слишком многие.
— А вы…
— Пропустил. Не по своей воле, хотя… по своей глупости. Забыл, что колдовкам не стоит доверять.
Гражине стало обидно.
Она ему платочки жертвует, а он, значит, доверять ей не собирается. Несправедливо.
— И мы…
— Нам нужно оказаться в другом месте и быстро… пройти кладбищенской тропой. Если вы все-таки…
Гражина вздохнула.
Хватит уже говорить. Надо? Пройдет. Хоть кладбищенской, хоть еще какой, главное, чтоб вернуться сумели. И Зигфрид, верно, понял по глазам, если усмехнулся своею кривоватою улыбкой.
— Вернемся. Постараемся.
Дальше было… скучно.
Мел.
Вновь знаки, дробные и непонятные. Их Гражина и так смотрела, и этак, но ничего толкового не увидела. На червяков похожи расползающихся. Или вот на пауков, что сплелись в странном танце. Одни белые, другие красные. Неужели и ей это учить придется?
С науками она не больно-то ладила.
Наконец, Зигфрид поднялся, отряхнул мел с ладоней и руку протянул.
— Кто бы вам ни встретился, не верьте. Мертвецам всегда охота ожить ненадолго. Дадите слабину, и ляжете в чужую могилу.
От же ж… последнею мыслью было, что матушка, узнай она про этакие прогулки, в жизни б Гражину из дому не выпустила. А потом вдруг поднялся туман и от простынки тропа протянулась, узкая, как ноге удержаться. Зигфрид первым ступил на нее. Руку Гражины не выпустил, более того, надежности ради ремешок на запястье накинул, затянул.
Она и не думала протестовать.
Так и самой спокойней.
Тропа была мягкою, что ковер, и прямою. Идешь, идешь, она под ногами проминается, но держит. А справа туман, и слева туман… и ничего-то в тумане этом не видать. Переливается он перламутром, и цветами разными… и будто шепчет кто-то.
Зовет.
— Пышечка моя… — этот голос она бы узнала из многих. — Ты ли это?
Сквозь туман проступила неясная фигура.
Пап? Только он и называл Гражину пышечкой, а мама сердилась, говорила, что сие — вовсе не похвала и девочке надобно быть стройною…
— Ты ко мне пришла?
Нет.
Нельзя верить… но ведь папа… когда она его еще увидит… и разве папа причинил бы ей вред? Ни в жизни…
…после жизни.
— Пышечка… подойди… дай обнять тебя! — он пробирается сквозь туман, но так медленно.
Конечно, он ведь мертв.
Мертвым тяжело.
Холодно.
И разве справедливо это? Разве Гражине не хочется исправить сию несправедливость? Надо всего-то — с тропы соступить. Отец рядом.
Обнять его и вернуться.
Тропа-то в шаге, и этот шаг…
— Я совсем один остался, — отец захныкал, и запястье опалило огнем. Боль была быстрой, но с нею вернулось и сознание. Нет уж, Гражина с тропы не сойдет, даже ради отца.
Она навестит его позже…
— Тварь, как мамашка твоя, — озлился мертвец и погрозил пухлым кулачком. — Всю жизнь мне испортила, а я ее любил… так любил…
Он всхлипнул горестно.
И оказался вдруг рядом, именно таков, каким Гражина его запомнила. В мундире своем генеральском, с наградами, коих было превеликое множество. Лысоватый. Нестрашный с виду… родной.
— Гадюки… извели меня, жизни лишили…
— Прочь поди, — велел Зигфрид, вырастая за Гражининым плечом, и от присутствия его стало спокойно.
— А! С некромантом связалась, пр-роститутка! — взвыл мертвец, пятясь. — На папку родного натравила…
— Это не ваш отец, — Зигфрид щелкнул пальцами, и фигура рассыпалась. — Обыкновенный неупокоенный дух. Они любят притвориться кем-то…
— Но…
— Ваша память, ваши эмоции для них открытая книга. Он потому и не подходил, позволяя вам самой создать нужный образ, который осталось лишь заполнить. Но идемте, все же на тропе не стоит находиться долго…
И они пошли…
…пан Штефан вытащил сердце из груди. Пощупал, причмокнул от восторга, до того хорошо оно было. А ведь и не скажешь, что в уродливой бабенке этакая красота сокрыта. Нет, определенно, изнутри человек много краше, чем снаружи. Снаружи что? Кожа и волосья, а вот внутри — совершенство истинное…
Он опустил сердце — не увеличено, не заросло жирком, не обзавелось опасного вида бляшечками, которые он видел на многих, впрочем, как правило мертвых, органов — в таз со льдом. Над тазом поднимался будто бы туман.
Амулет работал исправно.
И стало быть, сердце долежит до вечера.
— Дорогая, будь любезна, подай мне…
Панна Цецилия молча протянула нужный инструмент. Пожалуй, именно теперь она осознала, что поспешное это замужество было ошибкою. А ведь таким приличным человеком показался!
Доктор!
Она вздохнула, пытаясь понять, что же делать. В полицию пойти? Поздно…
…и ладно бы убил, но…
…слишком уж легко, стало быть, не первая смерть на совести пана Штефана. А где не первая, там и не последняя. Панна Цецилия отерла руки тряпицею и поморщилась. А говорила ж ей маменька, светлая память ей, мудрейшей из женщин, не торопись, приглядись хорошенько…
— Почки вот дрянь, — пан Штефан извлек их и, оглядевши, признал негодными. — Печенка… разве что для эксперименту, да…
Он уложил ее в чан со льдом и окинул распластанное на столе тело придирчивым взглядом. Хмыкнул. Потер узенький подбородок. Покачал головою и глянул на супругу.
— Мне жаль, что вам приходится присутствовать при том, панна Цецилия, — молвил он с искренним сожалением. — Однако вы понимаете, что у меня не было выбора. Обратись она в полицию, и многое стало бы известно, да… многое…
Он отер лоб платочком и оперся на стол.
Вздохнул.
— Вы были правы, панна Цецилия, я одинок… я всегда был одинок, но никогда не тяготился этим, не осознавая всю глубину моего одиночества. Мне казалось, что никто иной во всем мире не способен понять меня…
Панна Цецилия кивнула, раздумывая не над сим признанием, которое еще недавно премного б ее обрадовало, но над тем, как бы половчей выбраться из подвала.
Полиция?
Нет… в полицию она обращаться не станет, а вот шифоньер свой наведает.
…маменька, мир праху ее, пусть да будут Боги милосердны к прегрешениям слабой женщины, оставила в наследство не только дом с дачкою, но махонький флакончик темного стекла. Достался он ей от бабки, которую Боги наградили супругом дюже скверного нрава…
— …и когда вы… уговорили меня принять предложение, я, признаюсь, был… растерян. И зол. Но теперь лишь осознал, со сколь удивительной женщиной свела меня судьба.
…достаточно трех капелек, чтобы пан Штефан слегка занемог. Болезнь его будет выглядеть вполне естественною, все ж немолод…
— Вы, ничего еще обо мне не зная, сочли возможным оказать поддержку… не отвернулись. Не грозили полицией, но разделили эту смерть…
…вдовою быть вполне прилично. И поминки она справит преотменные, чтоб видели люди, сколь искренне горюет по мужу и браку своему недолгому. Конечно, злословить станут, не без того, но…
— И теперь я хочу, чтобы вы, — пылко произнес пан Штефан, беря супругу за ручку. Та показалась ему вяловатой, а пульс учащенным, но обстоятельства, следовало признать, были несколько волнительны. — Разделили со мною триумф. Я расскажу вам, над чем работаю… конечно, справедливости ради стоит признать, что идея сия принадлежит не мне. Давно… лет семь тому ко мне обратились с прелюбопытной просьбой… уже тогда я охотней имел дело с мертвецами, нежели с людьми. У меня попросили продать кожу и кости мертвеца. Не самоубийцы там и не девственницы, но любого, понимаете?
Панна Цецилия не понимала, но старательно изображала величайшее внимание.
Мужчины это ценят.
…или сразу четыре капли? Тогда смерть будет быстрой… случится удар… тоже бывает с людьми возраста пана Штефана. И это препечально…
— …я задумался, для чего им это надо? Несколько осторожных вопросов… нет, никто не отвечал прямо, но я понял… кое-какие слухи опять же… вам, должно быть, известно, что медицина Хольма пошла по иному пути. Мы с вами зависим от ведьмаков, их снадобий, зелий, амулетов, от силы целительной, которую не каждый человек может купить. А доктора, подобные мне, способны лишь выписать рецепт и только… это несправедливо.
Обида душила пана Штефана.
А может не она, но новомодный галстук-веревочка, купленный панной Цецилией за свадебный подарок.
— Там же… там никто не тратит силу на то, чтобы исцелять страждущих. И потому их доктора вынуждены были искать иные пути. И нашли! Пересадка кожи от мертвеца живому! Представьте себе…
Представлять этакий ужас панна Цецилия не желала категорически.
— Это кажется безумием, но… сколько через мои руки прошло людей с ожогами? Ужасающими, а порой и несовместимыми с жизнью… и скольких можно было бы спасти, если бы… а роговица? Это же шанс кому-то вернуть зрение…
Панна Цецилия вновь закивала, соглашаясь, что если все именно так, то конечно, иначе и невозможно.
— Однако… позже я осознал, что им нужна хорошего качества мертвая кожа. Мертвые мышцы… мертвые органы. Они не стремились сохранить в них жизнь, — пан Штефан ласково коснулся сердца в тазу. — И следовательно, не препятствовали накоплению трупного яда. Почему?
— Почему? — послушно повторила панна Цецилия, почти смирившись с мыслью о своем грядущем вдовстве.
Может, не так и плохо все?
Дорогой сродственник поможет получить наследство, которое причитается супруге. Конечно, у пана Штефана и иная родня имеется, но он сам сказывал, что с родней этой не больно ладит. Следовательно, наследство по праву принадлежит панне Цецилии.
Забрать деньги и уехать…
На воды вот… дорого, конечно, но поправки нервов ради… и пока разговоры не поутихнут.
— Они не работали с живыми! Я ошибся изначально, но эта ошибка привела меня к удивительному открытию. Они создают кадавров, что не удивительно. Все ж таки Хольм изначально мертвая страна…
…а вдовий капор ей пойдет. Панна Цецилия видела такой в журнале одном, из черного плотного крепа, но украшенный газом и скромными бантиками. Или атласными розочками лучше? На платье потратиться придется. И на перчатки.
Чулки опять же.
Или чулки не видать будет? Эта неожиданная проблема вдруг всецело заняла ее мысли. Коль существуют траурные перчатки, то отчего б и чулкам не быть?
— Я стал проводить собственные исследования. Сперва на мышах… потом на поросятах, но те дороги…
…животных мучил, ирод.
Ничего, матушка уверяла, будто зелье это от времени лишь крепче становится. И сделано оно было самою бабкой, про которую сказывали, будто она колдовка.
— Были и добровольцы… точнее не совсем, чтобы добровольцы… в этом городе хватает отребья, — он отер пальцы платочком. — Я им помогал… сперва не очень получалось. Тела отторгали кожу, пока…вновь же понадобилась сила… я обратился за помощью…
Он вновь перебрал инструменты, выбравший тонкий скальпель.
— …к нашему некроманту… его сила и мои умения… о, это было великолепно, да… и нам удалось сделать нос для той сифилитички. Представляете?
Панна Цецилия покачала головой.
Омерзительно!
Нет, само собой она слышала о падших женщинах, которых в городе имелось некое количество, равно и о том, что средь этих женщин было много больных дурною болезнью, но вот… ее супруг касался такой? Изъязвленной, изуродованной… сделал ей нос?
— Мы взяли лоскут кожи и махонькую косточку… сперва приживили ее к остаткам кости… потом и кожу… вышло несколько крупновато, уродливо, честно говоря, но все ж не так отвратительно, как живая язва. И эта женщина исполнилась благодарности. Она приводила других таких же несчастных… говоря по правде, с ними работать было утомительно, я предпочел бы разнообразие, но… мы отточили технику и я написал статью… я написал с десяток статей! И если бы вы знали, как это мучительно, владеть знанием, способным перевернуть мир, и не иметь возможности поделиться им.
— Почему? — робко поинтересовалась панна Цецилия, потрогавши свой нос. Тот был велик, но не сказать, чтоб уж очень. И вдруг подумалось, что, если пан Штефан способен сделать новый нос какой-то там проститутке, то неужто откажется переделать нос собственной жене?
Ей всегда хотелось иного, изящного с тонкою переносицей и непременною горбинкой.
— Сперва я, как и вы, был преисполнен надежд, но после рассудил так. Идею легко украсть. Что кожа с костью? Это, конечно, удивительно для такого, как я, лишенного сил. Но вот дальше… в Познаньске сыщется изрядно людей, которые пожелают повторить мой опыт. Развить его. И как скоро у них получится? Нет, панна Цецилия, я был глубоко эгоистичным человеком, — это пан Штефан произнес с некой толикой хвастовства. — И желал славы… чтобы те, кто некогда отзывался обо мне весьма презрительно, осознали, сколь глубоко заблуждались на мой счет. И мои статьи… не пропадут…
…конечно, не пропадут. В хозяйстве панны Цецилии ничего и никогда не пропадало. Она отправит их в медицинский журнал и, быть может, там их оценят по достоинству. А сама панна Цецилия будет скорбеть.
Вдова выдающегося врача.
Приятно.
— Кроме того, возникли бы некоторые вопросы… и не только у моих коллег… слава — это всегда внимание, а моя работа не допускала излишнего… первое сердце я пересадил одной потаскушке. Она пришла, желая избавиться от беременности. Я дал ей морфия и… вот…
Он обвел пещеру рукой.
К слову, пещера эта имела весьма внушительные размеры и происхождение неестественное. В обычных пещерах пол не мостят камнем, а стены не убирают кирпичною кладкой. Здесь было сухо и звонко, каждый звук, отталкиваясь от каменных этих стен, множился, нарастал и обретал многие грани.
— К сожалению, она умерла… ее сердце и другое я продал. Да, мои изыскания требовали средств, которых я был лишен. И что мне оставалось?
Панна Цецилия изобразила сочувствие.
…а еще она видела черное кружево. Уместно ли такое будет? Кружево было прелестнейшим и оттого стоило целое состояние. Но для любимого мужа не жаль.
— В моих дневниках описан весь путь. Каждая операция… и я верю, дорогая моя супруга, — пан Штефан приложился к ручке влажноватыми губами, — что однажды у меня получится.
— Всенепременно! — с пылом воскликнула панна Цецилия, которой вдруг страстно захотелось на волю.
— Что мои изыскания совершат переворот в современной медицине… я стану основоположником новой методы… и тысячи, сотни тысяч людей будут благодарны мне за…
Он запнулся и глянул на панну Цецилию поверх очочков своих. Взгляд его был совершенно безумен.
— И вы… вас тоже никогда не забудут!
Она хотела встать.
И выйти.
И… и потолок, грязноватый, закопченный — некогда нынешнее помещение освещали смоляные факелы, а не переносные электрические лампы патентованной системы Эдсона. Так вот, этот потолок, выщербленный и низкий, вдруг покачнулся.
Упасть панне Цецилии не позволили.
Подхватили под ручку.
— Ах, мне вас будет не хватать… но вы-то, вы обязаны понять… живое сердце не хранится долго, а я не подготовился… я просто-напросто не могу упустить такой случай! Тем более, что вы сами не единожды жаловались, будто ваше ведет себя беспокойно.
В тщедушном теле пана Штефана оказалось довольно силы, чтобы дотянуть ее до стола.
И взвалить на этот стол.
Она желала кричать, но крик застыл в горле.
— Это для науки… исключительно для науки…
Панна Цецилия захрипела. Конечно, если помирать ради науки, то оно легче будет… и вспомнилась вдруг первая любовь, позабытая, казалось бы, крепко.
…ах, до чего притягателен он был, лихой парень, сиротинушка круглая, который сиротством своим вовсе не тяготился. Он носил широкие штаны с карманами, рубаху алую и черный камзол. Сапоги скрипучие и нож за голенищем.
Кистенек на веревочке.
Волосы он не стриг, но заплетал в косу.
И в том тоже чудился вызов… ах, до чего сладко было сбегать из дому и до утра бродить по городу, удивляясь, до чего переменился он… было и иное, грешное, заманчивое… и его предложение сбежать отсюдова в Познаньск.
И свой страх.
Как это… нет, не сумела переступить, остереглась, представивши, какой будет их жизнь там, ведь он не только поигрывал, но и крепенькое жаловал, а в подпитии становился лют, безумно-весел…
…уж он-то — жив или нет — не позволил бы сотворить с нею такое.
И посмеялся бы, что Цилечка позволила себя спеленать.
Зелье?
Дышать надобно чаще.
И еще… пальцами получилось пошевелить. Конечно, она ведь всегда крепка была, ей и валерианы в аптеке тройную дозу давать было велено… это хорошо…
— Не волнуйся, если у меня получится, — пан Штефан разрезал платье. — Твое имя войдет в историю!
Да Хельм с нею, с историей, в нее панна вовсе не стремилась, а вот за платье между прочим, двенадцать злотней было уплачено! И гнев придал сил. Был он праведный — ибо сказано в Писании, что негоже женщину обижать, а уж тем паче злить через порчу имущества, оной принадлежащего — на счет имущества, правда, панна Цецилия уверена не была, но все же…
Пальцы сомкнулись в кольцо.
Она выгнула шею, чувствуя, как отступает коварная слабость, и исторгла из груди душераздирающий стон.
— Дыши, дыши глубже… — пан Штефан захлопал по щекам. Но веры ему в этакой заботливости не было, и панна лишь закатила глаза, а изо рта ее послушно хлынула слюна пеною.
— Боги милосердные… нельзя… слышишь, тебе нельзя помирать! Только не сейчас… я дам тебе новое сердце! Молодое! Здоровое!
Вот же ж, брешет и не краснеет! Молодое! Да панна Цецилия видела, из кого он этое сердце доставал.
Он наклонился, прижавшись к пышной груди ухом, силясь уловить ритм, и панна Цецилия поняла, что дальше ждать не может. С трудом поднявши тяжелую руку — будто мокрой ветошью ее набили — она опустила крепенький кулачок на макушку пана Штефана.
Тот ойкнул и сполз на пол.
— Сволочь, — сказала панна Цецилия, садясь на столе с немалым трудом. Все ж победа духа над телесной слабостью не радовала, поскольку слабость никуда не исчезла, да и коварный муженек остался лежать. И как знать, не очнется ли он ненароком…
Панна Цецилия сползла со стола.
Покачнулась.
Ох, и голова-головушка… а всего-то хотелось, что толику малую счастья личного, семейного… она вздохнула горестно, и вздох этот будто бы потревожил гулкую тишину.
Потянуло сыростью.
Сквознячком.
Будто где-то рядом вдруг приотворилась дверь, из тех, которые вовсе не на ледник выходят, а туда, куда людям обыкновенным заглядывать не стоит.
— Мамочки, — панна Цецилия поспешно схватила за ошметки платья, прикрывая объемную грудь, впрочем, без особых на то успехов. Грудь волновалась и лохмотья выскальзывали из непослушных рук.
Холодок стал ощутимей.
И лампы замигали.
Меленько так, будто не способные решить, гаснуть им ли…
Панна Цецилия разом припомнила бабкины гиштории, решивши разом, что и вправду та была колдовкой, если знала такое… и знание это, в сказках переданное, заставило ее выпустить край стола.
…что делать?
…человеку без силы… без амулетов… коленки дрожали, а сердце, собственное, старое, которое и вправду в последние года барахлило, то болью ноющею отзываясь, то слабостью внезапной, застучало быстро.
— Откуп! — воскликнула панна Цецилия, сотворяя в воздухе знак, у бабки подсмотренный.
И холодок завихрился поземкой.
— Я… я отдам вам сердце, — панна Цецилия указала на бадью со льдом, в которой лежало вырезанное сердце. — И почки… и печень…
На полу завозился, застонал пан Штефан.
— Что вы…
— Я, — панна Цецилия осознала, что еще немного и… у него скальпель. И мужчина завсегда женщины сильней, если только… — Я отдам вам его!
— Он и так наш, — раздалось за спиной.
Панна Цецилия оглянулась.
Никого. Только снег рассыпался, искры серебристые коснулись кожу и проткнули болью.
— Сожалеешь? — спросили ее.
— Я… я хотела лишь… хотела быть счастливой!
— И что тебе мешало? — в этом вопросе было лишь холодное любопытство.
— Ничего… и я сожалею, — панна Цецилия закрыла глаза, смиряясь с неизбежным.
— А ты?
Это спрашивали у пана Штефана, который встал на корточки и вид имел весьма непрезентабельный. Впрочем, о виде своем он меньше всего беспокоился.
— Кто вы?
— Мы.
— Я ни о чем не сожалею! Я делал это ради науки! Ради блага всего человечества, а эта женщина… таких множество! Какая от нее польза миру? Никчемные бестолковые существа…
У панны Цецилия горло перехватило от этакой несправедливости. Это она-то никчемная? Бестолковая? Да она… да не сам ли он ее пирожки ел да нахваливал? И суп с флячками, который знатно выходит? Вантробянку, лично панною Цецилией деланую, этими вот белыми ручками? Не пожалела, небось, возиться…
Тот, кто стоял за спиной, рассмеялся.
И смех его остудил.
— Значит, ты хочешь поменять ей сердце?
— Да!
— Мы можем…
— Покажете… покажете, как это делается?
Снег кружился.
Нельзя соглашаться. Бабка говорила, что нельзя… откуп и только… но не приняли… конечно, пан Штефан ей не принадлежит, а потому… чужой вещью не откупиться, а вот своею… и панна раскрыла сумочку, в которой лежали пирожки, заботливо завернутые в промасленную бумагу. Их она собиралась поднести супругу на обед, но…
— Вот, — тихо произнесла она, разворачивая сверток. — Не побрезгуйте свежим хлебом…
— А ты?
— А я… что угодно, — пан Штефан облизал губы, взгляд его был безумен. — Если вы и вправду покажете, я готов что угодно…
— Покажем…
На пирожки слетелся ледяной рой. Снежинки облепили их, и показалось в какой-то момент, что вовсе это не снежинки, но мелкие белые мушки…
— Пожалуйста, — выдохнула панна Цецилия, но кто бы ее стал слушать.
— Все просто, — ледяная рука пробила грудь и вытащила сердце. — Вынимаем старое…
А после, прежде чем панна Цецилия успела принять мысль о собственной скоропостижной кончине, эта же рука сунула в дыру другое сердце.
— …и ставим новое.
Пальцы разжались.
И… стало горячо… в ушах загудело, закололо…
— Ничего сложного.
…это было последнее, что услышала панна Цецилия, прежде чем лишиться чувств. В себя она пришла спустя два часа, обнаруживши, что и снег, и пирожки исчезли, но осталась раскуроченная женщина и пан Штефан, на мертвом лице которого застыла несказанная обида.
А бабка правильно говорила, не стоит верить духам.