Глава 32. В коей для мотыльков зажигают фонарь

Зима. В лес хочется. Найти берлогу и разбудить медведя.

А потом бежать, бежать от него, задыхаясь от восторга!

Из выступления поэта-народника перед благодарною публикой.

Катарина вышла из дому в десять часов.

Улица.

Дома.

Городовой — старый знакомый, кивает, приветствуя. И Катарина улыбается в ответ. Если за ней следят… нет, он не опустится до банальной слежки. В ней нет смысла.

Ни в чем нет.

И можно просто сесть за руль да отправиться к границе. Князь обещал быть, но кто сказал, что князю можно верить? Нет, можно. В какой-то степени. Но… есть иные обстоятельства. Если он задержится.

Опоздает.

…машину к границе, а уже оттуда, за чертой оказавшись, и сочинить посланьице для Особого отдела. Пусть разбираются. А они разберутся, тут и думать нечего.

Снег начался.

Эта осень какая-то неправильная, разве нормально, чтобы осенью снег шел и шел… на щеки лип. Глаза щипало и…

…поворот.

Дома становятся ниже. Улицы — уже. Обочины — грязней. Здесь уже не видать полосатых урн и витрин прозрачных, здесь все какое-то каменное, серое и холодное. Катарина загнала «Призрака» в переулок.

Идти недалеко.

Пяток домов выстроились в ряд, что каменные слоны на чьей-то полке. Поворот. И вновь поворот… и вот уже она будто бы вышла за городскую черту. Здесь тоже дома, но махонькие, древние, оставшиеся, верно, еще с тех времен, когда город только-только строился.

Вот барак с черными стенами и двускатной крышей, на которой выстроилась шеренга печных труб. Трубы дымят, значит, барак жилой, но людей не видать.

Катарина проходит мимо.

…второй барак — почти близнец первого. Разве что этот врос в землю по самые окна… дома и домишки, некоторые — аккуратные настолько, насколько это возможно. Другие — едва стоят, дунь на них и рассыплются… заборы хлипкие.

Дерева редкие.

Улица пуста, хотя время раннее. Но здесь она, Катарина, чужая, а чужаков не любят. Впрочем, она знает, куда идти.

Дом как дом.

Невысок. Невелик. Обыкновенен с виду. Забор имеется, а в нем калитка, которая отворяется с протяжным скрипом, будто желая предупредить о незваных гостях.

— Есть кто дома? — Катарина не знала, что скажет, если на зов ее откликнутся.

Соврет.

Врать не так уж и сложно.

Во дворе пустота. Лавка почерневшая, осклизлая. Старая яблонька, и на земле валяются сгнившие яблоки. Ощущение запустения. Если здесь кто и бывал, то давно, а значит… что ей искать?

Надо уходить, пока не поздно.

Ставни закрыты на замки.

На двери тоже висит, крупный, амбарный, выглядящий весьма надежно. Замок, к слову, новенький. И ключей у Катарины нет. Хороший повод сбежать, но она не станет. Она знает, как договориться с замком. И оглядевшись — улица по-прежнему уныла и пуста — Катарина достает связку отмычек.

Металл ледяной.

И руки подрагивают.

Поворот… и поворот… и подцепить пружинку, отрешаясь от волнения. Поздно трястись, дело надо делать… щелчок. Замок падает в руки переспелым железным яблоком. Катарина оставляет его здесь же, на ступенях. Выдыхает. Заставляет себя вытереть ладони о пальто.

Открывает дверь.

Запах запустения.

Здесь, если кто и жил, то давно. Можно многое подделать, но не эту характерную вонь застоявшегося воздуха. Сквозь ставни свет почти не проникает, и Катарина стоит, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Искушение зажечь светляка велико, но…

…не стоит.

Тесные сени.

Комната немногим просторней. Треть ее занимает огромный шкаф на ножках. Дверцы приоткрыты, и из них выглядывает темный кусок материи.

Стол. Стулья на нем.

Пыльное зеркало, в котором ей видится движение, но потом Катарина соображает, что это собственное ее отражение. Занавески. Полки.

…вторая комнатушка узка. Она отделена от первой занавесками с вышивкой. Темное по темному… бабочки? Было бы к месту. Узкая кровать с панцирной сеткой. Подушки. Белье стопкой.

Кухня.

Печь холодная. Посуда. Стол. И вновь ничего, что можно было бы счесть за доказательство вины. Но ведь она и не надеялась, что все будет так просто.

Должно быть хоть что-то…

Ведь не зря же ее пригласили?

Дверь в подвал.

Не дверь даже — крышка от люка, придавленная чугунной гирей. Катарина не без труда оттащила ее. И замерла. Соваться вниз — сущее безумие, но… не уходить же с пустыми руками. Если в доме что-то есть, то там… должно быть там.

Она откинула крышку.

И губы облизала.

Пахнуло… гнилью и сыростью. Холодом. Тьмой предвечной, которая обреталась при храмах, внушая прихожанам должный трепет. И огонек на ладони лишь заставил тьму вздохнуть: экие глупые людишки, ничего-то не понимают…

Ступеньки.

И спускается она осторожно. Скрип.

Шорох.

Нервы раскалены. И приходится балансировать, потому что на ладони — огонек… крышку она придавила той же гирей, и теперь у того, кто ждет, когда же глупая жертва угодит в ловушку, не получится просто взять и захлопнуть эту крышку… мелкая глупая месть.

Хоть какая-то.

Пол земляной.

Сырой.

И ладонь шарит по стене, и нашаривает кнопку выключателя. Надо же… если свет и провели, то много позже. Значит, дом не так уж необитаем. Лампа вспыхивает, такая яркая, что Катарина ненадолго слепнет. Она успевает зажмурится, но перед глазами все равно пляшут разноцветные искорки.

Слепота обескураживает.

Но слух…

Тишина. Никого здесь нет и… и будет глупо, если это вовсе не ловушка, если они просчитались и…

Она открывает глаза. В этом подвале нет полок. Когда-то они имелись, вон, из стен торчат крюки, но полки сняли, а на крюки повесили ремни. Узкие и широкие. Кожаные гладкие. Плетеные. Тонкие, что мышиные хвосты… ремней было множество, а ножей и того больше. Интересная коллекция, но… мало ли, какие у кого увлечения бывают.

Это не запрещено.

Короб, в котором когда-то хранили картошку, ныне полон тряпья… то есть, сперва Катарина приняла это именно за тряпки… старый плащ… грязный свитер… и человек, на которого этот свитер натянули. Он лежал, свернувшись калачиком, подтянувши ноги к груди. Вывернутая голова… лицо круглое плоское кажется еще более уродливым, нежели прежде. И смотреть в него тошно.

Прикасаться…

Он мертв, что его трогать?

И значит, не ошиблись…

— Знаешь, что меня всегда удивляло, — поинтересовался Хелег, отлипая от стены. — Почему ты никогда не ощущала опасности. И не только ты, остальные тоже… но они были глупы. Лишены и знания, и самой способности думать. А ты просто не ощущала опасности. Это забавляло. Определенно.

Вот в чем дело.

Он не следил за ней.

Не прятался в доме, прислушиваясь к ее шагам. Он слишком хорошо изучил ее, чтобы понять: Катарина не отступит.

Теперь ей и не позволят. Хелег стоит между ней и выходом. И теперь странно, как не заметила она этой неприметной ниши в стене. Впрочем, он умел прятаться на виду.

— Зачем ты его убил?

Нольгри Ингварссон был мертв давно, тело успело закоченеть.

— Кто-то должен будет ответить за все, — Хелег не пытался достать оружие. Зачем, он знал, что сильней, и Катарина знала.

И нож, спрятанный в рукаве, больше не казался ей столь уж веским аргументом.

— Значит, свалишь на него?

Улыбается.

Конечно, он все придумал.

Продумал. Он несказанно доволен собой и собственной фантазией, в которой нашлось место Катарине. А ей остается лишь удивляться.

Пугаться.

Играть из себя жертву, пока…

…а если никто не придет?

— Твой приятель или мертв, или сильно занят. Ты же не рассчитывала в самом-то деле, что он тебе поможет? — поинтересовался Хелег.

И голову склонил. А ведь он и раньше, случалось, разглядывал ее с таким вот непонятным интересом. И в глазах его не было ни восхищения, ни любви, ничего… а и вправду, почему она не почувствовала?

— У нас много времени, — Катарина подняла руки, показывая, что не вооружена.

Хотя… будь у нее пистолет, навряд ли бы это испугало Хелега. Навряд ли хоть что-то бы испугало Хелега…

— Много, — согласился он.

— Ты не любишь убивать быстро?

— Я в принципе не люблю убивать, — он раскрыл ладонь. — Но иногда приходится.

Хелег приложил палец к губам.

Тишина.

Он хочет, чтобы Катарина слушала тишину? Она слушает. И тишину, и Хелега. Она разглядывает его исподволь, отмечая новое. Он и вправду преобразился.

Подобрался.

И выглядел таким живым…

…капает вода. Где-то рядом, такой омерзительный раздражающий звук… скрип половиц? Нет, не то… они скрипят не под ногой чужой… что тогда?

Стон?

Всхлип?

Голос чей-то:

— Помогите… пожалуйста, помогите…

— Еще жива. Впрочем, слишком мало времени прошло, чтобы она поверила, что умрет, — доверительно произнес Хелег и постучал в стену.

— Это та… девушка? Которую ты любишь?

— Она, — Хелег кивнул. — Наглая маленькая тварь. Представляешь, решила, будто бы умнее меня. Они вдвоем…

— Но и вдвоем оказались недостаточно умны?

…думай, Катарина…

…тяни время.

…нет, он не сразу тебя убьет. Ему нужен этот разговор, иначе все было бы иначе. Капля дурмана в чай… и пробуждение где-нибудь в стене.

— Не траться на лесть. Я тоже читал те дневники. Помнишь? Ты ведь давала… прелюбопытная подборка, должен признать. Жаль, что твой наставник мертв, — он оперся на стену и снял маленький ножик, который лег меж пальцев его, почти спрятался в руке, только кромка поблескивала. — Кстати, я не лгал, говоря, что Нольгри — еще тот ублюдок… это его место. Мне показалось забавным…

— Ты собираешься обвинить его.

— Катарина, деточка моя, не надо банальностей, само собой… оглянись, человек в здравом уме не будет собирать подобную коллекцию.

…кто бы говорил о здравом уме.

— Пожар, конечно, ее уничтожит, но не всю… здесь пахнет смертью… знаешь, он ведь тоже… искал девиц легкого поведения. Приводил сюда, забавлялся, а наигравшись, разбирал на части. Сердце. Почки. Легкие… вот, дорогая, мне думается, что тебе будет интересно посмотреть…

Он что-то нажал, и от стены отделилась часть.

Откидной стол.

Оцинкованная поверхность. Ремни. И набор медицинских инструментов.

— Видишь, не один я… с маленькими странностями.

Катарину замутило. Она вдруг явственно увидела себя на этом столе…

— …твой наставник был в чем-то прав. Сила пьянит… смерть дает силу… ко всему со временем накатывает… многие пытаются сдерживаться. Тот мой приятель справедливо надеялся, что любовь поможет, но теперь… теперь, думаю, его бояться. Лагерь — не такое уж плохое место. Кто считает заключенных? Кто будет перечить, если вдруг для… выяснения обстоятельств понадобится забрать дюжину-другую… он мне ничего такого не писал. Никто не пишет, но многие… да, многие… это все сила, девочка, наш дар… наше проклятие… я бы желал стать нормальным.

Катарина ему не поверила.

Она сделала шаг… бежать некуда.

За спиной поскуливает женщина. Этот подвал, похоже, таит немало секретов… и надо бы звать на помощь, надо сделать хоть что-то, а у нее колени ослабли. Дядя Петер… дядя Петер ведь догадывался о чем-то таком, он не просто так заговорил о тестировании…

Успокоиться.

Хелег не просто так пригласил ее сюда. Это часть игры. Стол. Инструменты, которые он неторопливо раскладывает в сияющем лотке. И само его спокойствие, такое показное…

— Подойди, — попросил Хелег.

И захотелось исполнить просьбу.

— Нет.

— Поиграем в догонялки? — он приподнял бровь. — Прости, но я не в настроении за тобой бегать… к слову, ты ему тоже глянулась. Нольгри имею в виду, он бы от тебя не отступился…

— А ты?

— Мне стало любопытно.

— И скучно? Ты ведь давно убиваешь. Время от времени… но раньше тела убирал. Вам ведь легко… дай догадаюсь, кладбище? Верно?

Кивок.

И нож возвращается на место. Правильно. Ему не нужны ножи. Это грубая сила, он будет действовать иначе, тоньше, мягче.

— Конечно, кладбища… и морги… и та женщина, доктор… она о чем-то знала? Отсюда ложь. Нет, она вряд ли догадывалась о…

— Подойди ближе, — его голос стал мягче.

Он обволакивал патокой, подавляя волю. А Катарине казалось, что она устойчива к этим чарам… что она вовсе… она сумеет противостоять… сумеет… а то, что ноги сделали шаг, это…

— Умная девочка, — Хелег улыбнулся и на сей раз улыбка его была живой, по-мальчишечьи открытой. — Но ты в одном ошиблась. Нольгри нашел эту сучку… и когда ее возьмут, она заговорит… нет, не раньше, чем убедится, что наш приятель мертв. Она боится его… да… это правильно — бояться. Страх — наш друг, а люди не понимают… глупые, тратят столько времени, чтобы преодолеть его… а ведь надо не преодолевать, надо просто слушать себя. Ближе, моя девочка… ты вот не слушала. Ты ведь испугалась при первой встрече?

Нет.

Или да? Почему Катарина не помнит? Или… помнит… фигура в дверном проеме. Высокий и бледный человек, вид которого вызывает отторжение. И ей приходится делать над собой усилие, чтобы улыбнуться. Ей тяжело улыбаться, она не привыкла.

Протянутая рука.

Прямо как сейчас. Ладонь раскрыта. Мраморная кожа с отчетливым рисунком вен. И снова — легкая тошнота, которая подкатывает к горлу… она изо всех сил борется с этой тошнотой.

Растягивает губы в улыбке.

Что-то говорит, вежливое весьма. Люди ведь должны быть вежливы друг с другом. Это правильно.

Теплые пальцы касаются щеки. Катарина хочет отвернуться, но тело больше не принадлежит ей. Впрочем, Катарине оставили голос. И право задавать вопросы.

— Она расскажет, что делала… ей хотелось славы… всем людям чего-то да хочется, и если правильно поймешь их желания, то сумеешь многого достичь. Одну ее работу закрыли, но она достаточно умна, чтобы не останавливаться. Нольгри дал материал для исследований. А она… она помогла убирать тела. На кладбищах изрядно места…

Хелег гладил Катарину по щеке.

Нежно.

— Обещаю, будет интересно… ты права, с ними стало скучно… они — бабочки, которые летели, стоило поманить светом лучшей жизни… и бросали все, дом, женихов… шлюшки хитрые… раздвигали ноги, а потом начинали требовать… ты одна ничего не просила.

Он размотал ее шарф.

И куртку расстегнул. Он не спешил, уверенный, что им не помешают.

— Поэтому ты нашел Кричковца? Самому убивать надоело… а вот попробовать себя в качестве наставника. Кем он был?

— Обыкновенным человеком.

Хелег раздевал ее неспеша. И это напоминало Катарине какую-то своеобразную любовную игру, впрочем, от нее вряд ли можно было получить удовольствие. С другой стороны, кто сказал, что она должна получать удовольствие?

— Кстати, у этого подвала толстые стены… очень толстые… ему нравилось. Он как-то привел докторшу… чтобы посмотрела, откуда материал берется. Она-то, наивная, полагала, будто ему интересен проект, представляешь? Создание кадавров. Идеальные солдаты. Не живые, но и не мертвые в полном смысле этого слова… нет, проект и вправду интересен. Перспективен… более того, настолько перспективен, что мы с ней продолжим сотрудничать… она даст правильные показания…

— О том, как вынуждена была прикрывать убийцу…

— О да… она боялась… простая робкая женщина…

Хелег снял пиджак и закатал рукава белой рубахи.

— Она инструмент, который позволит мне подняться. Видишь ли, дорогая, — он произнес это на ухо и, не удержавшись, прикусил мочку. Катарина вздрогнула, но Хелег велел: — Стой спокойно… так вот, моя карьера мне по-прежнему дорога. Мне надоел этот городишко. Люди. Страсти их мелкие… Кричковец… его было легко подтолкнуть. Он хотел убивать, не хватало решительности. Ты не представляешь, какое количество людей с преогромным удовольствием избавились бы от себе подобных, да…

Палец скользит по шее.

И спина покрывается мурашками.

— …и найти ученика просто… а еще, знаешь, что смешно? Этот глупец верил, что я его спасу… до последнего верил…

— Поэтому и молчал?

— Часть игры… конечно, он мог бы заговорить, но… кто бы поверил? Я ведь вел это дело…

Смешок на ухо.

— Все еще ждешь, глупенькая моя, что тебя спасут?

— Ты…

— Я… ты меня заинтересовала… мне было любопытно наблюдать за твоими метаниями… я даже помог тебе… я был рядом… я смотрел…

— И Нинель…

— Вздумала меня шантажировать, глупышка… удачно получилось, верно? Я, говоря по правде, подумывал подбросить тебе подсказку… все-таки наша игра несколько затянулась. Ты была так наивно убеждена, что все поняла… это умиляло.

Конечно.

Она его умиляла.

Умиляют котята или щенки, детишки чужие сопливого возраста. Но это если нормальных людей, а она, Катарина, похоже, три года провела бок о бок с безумцем. И его умиляла… какая прелесть.

— Ждешь? — поинтересовался Хелег. — Давай вместе подождем, подумаем, что же могло произойти? Например, мой новый ученик… с учениками сложно поначалу. Они робкие, трусоватые даже. Они слушают. Соглашаются. Но все равно первую смерть, первую жертву нужно поднести на блюдечке… или на столе?

Он легонько толкнул Катарину.

— Кричи, — попросил.

Она упрямо сжала губы.

— Как знаешь.

Хелег подхватил ее на руки. Несмотря на худобу свою, он оказался силен.

— Скажи, ты ведь мечтала, чтобы тебя на руках носили? Все женщины об этом мечтали… а ты… ты такая же как остальные. Ты меня разочаровала.

— Чем?

— Его убили… это один вариант, на который я, признаться, не слишком-то рассчитываю. Все же ученики такие неловкие. После первой крови они начинают думать, что теперь-то выросли… и готовы убивать легко. Это доказывает, что твой наставник ошибался. Все люди немного звери.

— Но не все ими становятся.

— Дешевая демагогия, — Хелег отступил.

Покачал головой. Языком цокнул одобрительно. Примерил ремни.

— Второй вариант мне куда более интересен… твой князь получил моего ученика. Убил? Сомневаюсь. Скорее уж забрал себе. Туда… колготы тоже нужно снять. Тебе не холодно? Не беспокойся, это ненадолго. Скоро нам обоим будет очень и очень жарко… я ведь пригласил кое-кого.

Он замолчал, ожидая вопроса.

А Катарина поджала губы. Холод? О да, ее бил озноб, но вовсе не от холода. Скорее стол показался ей горячим, а белая колба электрической лампы и вовсе раскаленной. Эта лампа висела на черном жгуте провода, и казалась такой близкой.

Вот бы она лопнула.

С резким звуком.

Отвлекая.

В темноте у нее был бы шанс… ей так кажется, что был бы.

— Итак, у него появился свидетель и шанс закрыть дело. Свою часть, во всяком случае. Добавим покушение на убийство, и Тайную канцелярию, которой не слишком-то по душе нынешние игры… его остановят, пожелай он вернуться…

Неправда.

Не может быть правдой. Он мучит ее, эта словесная игра — тоже пытка, и Катарине надлежит страдать. Поэтому Хелег так пристально вглядывается в ее лицо.

— Глупенькая моя, — он нежно погладил Катарину по щеке. И захлестнул ремень вокруг запястья. — Не переживай, скоро ты поверишь… никто в первые минуты не верил, что это всерьез, все они ждали, что их спасут, вот появится кто-то такой… вроде твоего князя, и спасет.

— Ты на него злишься.

— Я?

Притворство.

И жеманство, которое Хелегу не идет. И он, раздраженный, затягивает петлю туже. Проклятое тело. Почему Катарина уверилась, то обладает устойчивостью к его силе?

…потому что уже тогда он собирался убить ее. И просто играл.

— Почему, Хелег?

— Почему… сложный вопрос, — холодный клинок коснулся щеки. — Я срежу тебе веки… потом, позже… женщины с отрезанными веками становятся уродливы…

— Ты желаешь меня изуродовать?

— Не я, Катарина… я тебя спасу… почти… к сожалению, будет слишком поздно… мы вынесем из пожара твое тело… я героически получу ожоги… увы, тело будет холодным, но…

Скрип половиц заставил замереть.

— Это я… — донесся сверху дрожащий женский голос, и надежда почти умерла.

…она пришла, холодная женщина, которую князь счел неважной. И спустилась.

Хелег был так любезен, что подал ей руку.

— А…

— Там, — он указал на ящик. — Можешь проверить. Я сдержал свое слово.

Вне больницы она выглядела иначе.

Обыкновенно?

С халатом исчезли и холодная ее самоуверенность, и надменность. Она была напугана, и к коробу подходила бочком. Заглянула. Вдохнула судорожно… и прикоснулась к ледяной шее, проверяя отсутствие пульса.

— Он мертв, — сказала… и опустилась на землю. — Он действительно мертв…

— Видишь, я держу свое слово, — Хелег погладил ее по голове. — Это ведь очень важно, когда партнер держит слово. Тогда ему можно доверять. А мы должны доверять друг другу, верно?

Она кивнула.

Она плакала, беззвучно, не стесняясь слез и размазывая их по лицу ладошкой. Потом взгляд ее рассеянный остановился на Катарине. Слезы не высохли, но докторша будто забыла о них.

— Простите, — сказала она тихо. — Простите меня, пожалуйста… я больше так не могла… я…

— Все будет иначе, — пообещал Хелег.

Нельзя ему верить.

Солжет.

Катарина вот верила, и что с ней стало? Она лежит голая на оцинкованном столе, ждет, когда же бывший ее любовник устанет от словесной прелюдии и возьмется за нож.

— Помогите… — этот шепот из стены заставил собраться.

Не время для жалости к себе.

Думать.

О чем?

У нее нет и ножа, Хелег забрал его. Да и тело по-прежнему парализовано. Она попыталась пошевелить пальцами, но те не слушались.

И ремни.

Не стоит забывать о ремнях.

— Тебя все равно возьмут, больной ты ублюдок…

— Не думаю.

— Ты самоуверен. В этом твоя беда. Ты начал убивать давно… еще в приюте, верно?

Он склонил голову на бок. Есть что-то птичье, что в позе его нелепой, что во взгляде, от которого Катарину пробирает дрожь. Но надо говорить, пока она говорит, она жива… и есть надежда…