Глава 15. О службах тайных
Она опасалась хранить тайны дома, а потому прятала их у подруг.
Из книги пана Бурлякова «Великолепная панночка или сто женских секретов», призванной открыть грубому мужскому взгляду некоторые особенности женского характеру.
Нольгри Ингварссон заявился в половине шестого. В дверь он не позвонил, но открыл собственным ключом, что неприятно поразило Катарину. Проснулась она, еще когда ключ упомянутый лишь повернулся в замке.
— Прошу меня простить. Не хотел привлекать внимания соседей, — Нольгри Ингварссон поклонился и протянул растрепанной Катарине позолоченную коробку из «Ромашки». — Курабье. Ваше любимое…
— И это знаете?
Курабье расхотелось.
И вообще… появилось вдруг желание подать в отставку. И уехать… а просто уехать… куда-нибудь в глушь, где заняться делом… не важно, учительницею стать или парикмахером, или вот в кондитерскую пойти, хорошая, должно быть работа, всегда при курабье.
Она запахнула полы халата.
И вспомнила, что готовить толком не умеет. И что там, с курабье, если она не способна испечь даже пирога.
— И это знаем, — согласился Нольгри Ингварссон с усмешкой. — И еще знаем, что вчера вы вернулись не в лучшем расположении духа. И что беседу имели перед этим с вашим женихом… полагаю, ныне бывшим?
Интересно, а это уж откуда…
И нет, Катарина не желает знать. У нее и сегодня день насыщенный.
— Он был крайне недоволен нашим решением, — Нольгри Ингварссон устроился на кухоньке, заняв то самое место, которое предпочитал Хелег — лицом к двери. — И всячески пытался отговорить. Его можно понять. Все-таки ревность порой толкает на поступки в высшей степени неразумные, скажем так…
Чайник.
Кружка.
Сугубо из врожденного упрямства Катарина не собиралась притворяться воспитанною хозяйкой. Хватит с нее незваных гостей. И разговоров душеспасительных, после которых в голове туман.
— Полагаете, я на вас воздействие оказывал? Нет… если бы оказал…
Вдруг на кухне стало темно.
Жарко.
И жар этот поднимался откуда-то изнутри. Катарина поняла, что еще немного и она вспыхнет. И кажется, сгорит дотла, а может и горсточки пепла не останется. Воздух закончился.
И…
И все стало прежним. Только Катарина осознавала себя словно со стороны. Вот она, растрепанная со сна, в старом байковом халате поверх ночной рубашки, стоит, опирается рукой на стол. Во второй — пустая чашка. И рука эта, скрюченная, прижимает чашку к животу.
Вот гость ее, откинулся, уперся затылком в стену, голову запрокинул, зажимает нос, из которого будто толстая красная нить торчит. Не нить — кровь…
— Простите, — чей это голос был, Катарина не поняла.
— Это вы меня простите… дурака… решил удаль показать… позабыл, грешным делом, что у вас латентный дар… будет наука, будет… — он вдруг захихикал и пальцем погрозил Катарине. — От закончится все, точно в наше ведомство переведу… толковая и с даром, а жених ваш… заиграется он… заиграется…
— Его видели с потерпевшими, — Катарина все ж присела. Есть не хотелось. Пить не хотелось.
Хотелось вернуться под одеяло и накрыться с головой.
— Кто?
— Моя соседка. Нинок… простите, фамилию не знаю.
— Портаргуева, — любезно подсказал Нольгри Ингварссон и платочек достал, приложил к носу. — Знаем-с, знаем… но не стоит верить ее словам. Крайне взбалмошная, ненадежного свойства особа. И да, по нашему ведомству числится. Очень любит писать доносы на коллег.
Почему-то Катарина совершенно не удивилась.
— А вы?
— А что мы? — Нольгри Ингварссон шмыгнул носом. — Проклятье… старею… раньше, если и шла, то недолго… мы не особо радуемся. Нет, не подумайте дурно, работаем… работа — она работа есть, сами понимаете. Приходится проверять… если бы вы знали, какое количество народу наивно надеется устранить, так сказать, конкурентов нашими руками.
Катарина хмыкнула.
— Вот взять хотя бы вашу соседку. Больше полутора сотен доносов за последние три года. Две трети — на коллег… воровство, взяточничество, противоправные разговоры. Последняя треть — соседи или несчастные, которым случилось быть более успешными, чем сама госпожа Портаргуева. При том правды в тех доносах мало… есть, конечно, но извращенная, преобразованная… а ведь каждый приходится проверять. Писать объяснительную… и теперь представьте, сколько сил и ресурсов на это уходит! А ведь она такая не одна, да…
Нольгри Ингварссон замолчал и переложил платочек в другую руку.
Вздохнул.
— Я не сомневаюсь, что она рассказала нечто весьма занимательное… но сколько в том истины? Подумайте… что ей от вас понадобилось? Хотя… сам догадаюсь. Вы получили возможность побывать на той стороне, а госпожа Портаргуева давно и с удовольствием приторговывает контрабандой.
— Вы знаете?
Да, глупо удивляться.
Тогда почему… наверное, потому что выгодно держать Нинок со всеми ее доносами, с завистью и ворохом мелких прегрешений, наблюдая ее глазами, благо, глаза эти всегда видят грязь в других, за жизнью театра.
И не только театра.
Кому пойдут шелковые чулочки и крема?
…Нинок составит список, а через список этот…
— Вижу, вы сами сообразили. Да, методы у нас не самые, скажем, приятные, но согласитесь, нельзя грузить уголь и не запачкать рук.
— Значит, она лжет?
— Вы хотите, чтобы я вас успокоил? Увы, сказать о том, лжет ли Нинок со всей определенностью я не способен. И вы. Однако с большой долей вероятности… подумайте, она не поленилась составить докладную на сменщицу, которая вынесла банку икры, и молчала о деле куда более серьезном? Почему? Страх? Сперва — да, но подобные ей люди не способны бояться долго. Несмотря ни на что, они полагают себя самыми умными, самыми успешными… нет, она не стала бы молчать. А тут… ей нужна от вас услуга. Деньги вас не заинтересовали. Остается что? Информация. Она знает о том, кто вы. И о том, чем занимаетесь. В театральной среде ходят самые удивительные слухи. Добавим газеты и вашу ссору с женихом. И толику сообразительности. Она ведь не сказала вам ничего конкретно?
Катарина вынуждена была признать, что он прав.
— Вот видите, — Нольгри Ингварссон развел руками. — И поверьте, даже если вы привезете ей половину складских запасов Познаньска, вы не добьетесь от нее ничего конкретного. Она будет сочинять, но осторожно так, напуская туману, и требовать еще…
И в этом вновь же была толика здравого смысла.
— Но если остались сомнения, то я проверю, — Нольгри Ингварссон указал на стул. — Возможно, девушки проходили по отделу вашего… жениха.
Он сделал весьма выразительную паузу, и Катарина сдержанно произнесла:
— Бывшего.
— Отлично, — Нольгри Ингварссон не скрывал своей радости. — Просто замечательно…
И вот это настораживало.
— Не хотелось бы, — счел возможным пояснить дознаватель, — чтобы он увлек за собой такую здравомыслящую особу… здравомыслящие особы, уж позвольте пояснить, всегда представляли собой немалую ценность…
— Куда увлек?
— В бездну… в Хельмову, уж простите за богохульство, бездну. Он вам говорил о грядущих переменах? Несомненно. И пытался убедить, что перемены эти свершаться, дабы открыть дорогу молодым и рьяным, а заодно уж бестолковым в своем рвении… нет, они ошибаются. Все ошибаются. И вы мне поможете это доказать. Не так ли?
Прозвучало так ласково, что Катарина сочла нужным согласится. Пожалуй, согласие ее прозвучало даже излишне поспешно, но…
— Чудесно, просто чудесно, — Нольгри Ингварссон потер руки. — А теперь перейдем к делу… как вам показался князь?
…утро выдалось морозным.
Ах, хорошо…
Белое кружево, которое к полудню истает, затянуло стекла, расползлось по подоконниках, стыдливо прикрывая черноту их. И стоило потянуть за раму, та распахнулась с готовностью, будто только и ждала случая. В лицо пахнуло свежестью, стирая остатки муторного сна.
И вправду хорошо.
Отлично даже.
Пахло кофеем, значится, панна Гжижмовска проснулась уже и хлопочет, звенит медью джезв, коих у ней на кухне с полдюжины, выбирая меж них единственную правильную, годную для нынешнего дня. И выбравши, наполнивши ключевою водой, поставит ее на сковороду с меленьким песочком, чтобы медленно, степенно набиралась она жару. Сама же возьмется за мельничку.
Кофий у ней получался горячий.
Тягучий.
Способный и покойника поднять.
О покойниках этим утром думалось как-то на редкость спокойно, даже с радостью. И Себастьян прекрасно осознавал: причины этой радости вовсе не в покойниках, но в том, что хотя бы на малый срок, а сбежит он от нудной кабинетной работы.
Он позволил себе несколько мгновений отдыха, просто стоя и разглядывая город, подернутый сонной дымкою. И сизая, несла она в себе легчайший дух тлена, сказывалась близость проклятых земель.
Петухи молчали.
И собаки.
Скоро, скоро загрохочут по мостовой колеса, выйдут дворники на парад свой, метлы заскребут о камень, очищая не только от мелкого сора, за день предыдущий скопившегося, но и от белого этого пуха, преддверия зимы…
…а все ж таки любопытственно будет узнать, куда влез Антипка.
…и Себастьян роздал задания, но…
…акторы местные жирком заросли, в петухах вон и в тех задору больше, а эти… привыкли, что тихо, ленно… и ладно, если выйдет узнать, где Антипка остановился, но ведь и того, мыслится, не найдут.
Он спустился в столовую.
И панна Гжижмовска, окинувши придирчивым взглядом, сказала:
— От хорош, как гусь на Зимний день. Только яблоку в клюв запихать осталось. И петрушки…
Уточнять, куда гусю оному традиционно петрушку пихали, к счастью, она не стала. Но подала завтрак: яичницу-глазунью да тонюсенькие копченые колбаски, острые до слез, а к ним — маринованные огурчики, да рубленную крупно капусту, да хлеб черный, ноздреватый…
— Твоя вчерась заявилась.
— Которая? — Себастьян осознал, что голоден: пахли колбаски одуряюще.
— А что, уже несколько? — панна Гжижмовска, запахнувши полы халатику своего, перетянулась поясочком да устроилась напротив.
С трубкою.
И с кофием.
Кофий она пила из махонькой чашечки, а значится, в настроении была меланхоличном, но скорее благостно-меланхоличном.
— Актерка… актерствовать желала, требовала, чтоб я ее в покои твои пустила. Я ее погнала… будут мне тут всякие заявляться… и тебя погоню, коль не укоротишь. А то ишь… кошелкою обзывалась, — пожаловалась панна Гжижмовска.
Сидеть с ней на кухне было уютно.
Гудел огонь в плите.
Грелась кастрюлька с опаленным боком. Булькало в ней варево неизвестное, время от времени крышку тревожила и та приподнималась, звякала. Дрова горочкой. Буфет старый, если не сказать, древний. И полки. И медные половники на них, от махонького до огромного, которым по лету вареньице мешают…
— Ты-то ешь, а не спи… — панна Гжижмовска вытащила из рукава косточку на веревке. — На от. Надень. В Хольме пригодится… и если выйдет нужда, запомни адресок. Обратишься. Косточку ему передашь. Коль живой — поможет…
…утро выдалось морозным.
Ольгерда морозов на дух не выносила. Казалось, холод проникает сквозь стены и бархатные плотные занавеси, змеею проползает под коврами, чтобы взобраться по льняным простыням да под пуховое одеяло.
Мерзли ноги.
И руки.
И нос.
И вся-то она сразу становилась слабая, беспомощная.
— Проснись и пой, сестрица, — дорогой ненавистный братец содрал одеяло, и холод тотчас окутал бледное тело. Ему, холоду, шелковая пижама не была преградой. — Этак ты все проспишь.
Братец, чтоб его Хельм прибрал, выглядел бодрым.
Нервоватым.
Значится, вновь играл и, думать нечего, проигрался. И теперь пришел… зачем? Понятное дело…
— Где? — спросил он, устраиваясь за туалетным столиком.
Поднял пудренницу. Повертел. Заглянул. На место поставил. Сунул нос в коробку с пуховкой. Скривился. Он переставлял склянки, не забывая каждую понюхать. И мрачнел, наливаясь грозною яростью.
Ольгерда закрыла глаза. Холод делал ее слабой. Или не холод, а этот человек, с которым она по неведомой прихоти оказалась связана узами родства.
— Ты купила? — ему надоело искать и злость требовала выхода, причем немедля, а потому склянка с духами — «Амуръ», три злотня за флакон — полетела в угол.
— Купила, — Ольгерда все ж села.
Сняла сеточку для волос. Пробежалась пальчиками по лицу, к которому, казалось, приросла маска для сна. Сняла. Потрогала веки: крем впитался хорошо.
— Где? — он подскочил и, не способный ждать, схватил Ольгерду за плечо. Сжал пальцы, наклонился, вперившись взглядом в ее лицо, выискивая в нем призрак боли. А боль, летом нетерпимая, зимою же приносила странное удовлетворение.
— Поищи…
— Я тебя…
Его руки сомкнулись на горле, нежно, играючи… как же быстро менялось настроение. Губы коснулись губ. И Ольгерда тихо засмеялась: это ли не счастье.
— Ты опять… — он отстранился с обидой. — Ты издеваешься?
— Нет, — она вытащила из-под подушки махонькую табакерку. — Возьми… не переусердствуй… ты знаешь, что губишь себя?
Она смотрела, как братец дрожащими пальцами пытается открыть крышку.
Тугую.
Она нарочно выбрала табакерку с самой тугой крышкой. Он злился. И сгорал от нетерпения. И был так упоительно беспомощен…
— Дай, — она с легкостью отвернула крышку. — Только немного… ты мне нужен в здравом уме…
…в здравом уме он никогда не был. Избалованный, заняньканный мальчишка… тетушка так над ним тряслась… и до сих пор трясется, уверенная, что дитятко ее — совершенство.
Ага…
…ей было пятнадцать, когда это совершенство в спальню приперлось и вовсе не для того, чтоб сказку на ночь прочесть. И плевать ему было, что Ольгерда юна…
Он едва не рассыпал серый порошок, который взял не щепотью, но костяною полой трубочкой. Эстет… вдохнул. Упал. И по лицу расплылась счастливая улыбка.
Ольгерда поднялась-таки и накинула пеньюар. Шелковый. Скользкий и холодный.
Может, прикупить шерстяной? Толстенный и чтобы изнутри мягкий да теплый. А к нему — старушечьи тапки на завязках. И платок из собачей шерсти, вроде того, которым тетка спину перевязывает. И в пледы закрутившись, у камина устроится да и просидеть всю зиму в коконе.
Чушь.
Она глянула на себя в зеркале.
И свет включила.
И снова глянула, придирчивым взглядом отмечая морщинки — никуда-то не делись, и кожу губ побелевшую, высохшую. Волос седой в гриве, уже третий за эту неделю.
— Ты должен мне помочь, — волос она захватила щипчиками и выдернула, с наслаждением перенеся короткую такую боль.
Братец молчал. Нет, он был в сознании. Все же доза, полученная им, была слишком мала, чтобы полностью уйти в страну грез.
— Достать одно средство, — ах, куда подевался естественный бархат щек… а ведь недавно, совсем недавно Ольгерде не было нужды втирать в кожу жирные крема, пользоваться масками и сетками, укутывать шею особым шарфом, который должен был бы эту шею избавить от морщин и второго подбородка. Вот он, уже наметился, предатель.
— Для тебя, дорогая, что угодно, — братец похлопал по постели. — Ты мне, а я тебе… выгодно?
— Сколько?
— Полторы сотни…
— Ты с ума сошел! У меня столько нет!
Надобно искать другого посредника. Полторы сотни… это ведь… это почти месячный ангажемент! А ведь поговаривают, что ангажемент могут отдать рыжей стервочке, которая с Куршавиным спуталась. Будто бы у нее талант… оно понятно, в каком месте этот талант…
…и знать бы, театральные профурсетки просто так языками чешут или и вправду…
…или лучше не знать?
…с театром надобно заканчивать, ибо ничто не может длиться вечно, и лучше уж уйти в зените славы, чем доживать свой век жалкою старухой на случайных ролях. Нет, такого Ольгерда не допустит.
— У тебя нет. У любовничка есть. Попроси, — братец расстегивал пуговицы. Медленно. После порошка наступало расслабление, когда движение, почти любое, требовало немалых сил.
— Если ты о князе, то мы расстались…
— У другого попроси…
— Другого пока нет.
— Даже так? — он рассмеялся. — Что-то прежде я такого не припомню… стареешь, сестрица?
— Старею, — Ольгерда открыла баночку и, зачерпнув зеленоватую жижу, принялась втирать ее в щеки. От жижи воняло тиной. — Мне нужен муж. Хороший. Состоятельный муж. Такой, который…
— …смог бы нас содержать?
Грязный сюртук полетел на пол, а следом отправился и жилет.
— Именно.
…только не их, но Ольгерду. Ничто не может длиться вечно, и эту порочную надоевшую связь стоило бы разорвать… стоило… и она разорвет.
Немного позже.
— Есть один купец, — она забралась в постель, позволив себя обнять. — Очень состоятельный, только…
Ольгерда с неудовольствием вспомнила вчерашний ужин, закончившийся так глупо, в мертвецкой. И ведь сама виновата. Если бы не ее желание… что?
Заставить князя ревновать?
Показать, что и без его внимания она не пропадет?
Главное, она сама потянула Порфирия Витюльдовича за Себастьянов стол, сама… и с этой хольмкою… надо сказать, выставила не в лучшем свете… ей бы ангела играть, а она…
Поздно сожалеть о сделанном.
Или не сделанном.
— Неа, — братец провел пальцем по тонкой шее Ольгерды. — Нам купец не нужен… нам нужен князь.
— Он же по сравнению с Порфирием нищий!
Почти правда.
…Порфирий после мертвецкой расклеился. Все причитал, что за сестрицею не доглядел. А Ольгерда с трудом сдерживалась, чтобы не перебить эти пьяные слезы холодным:
— Сама виновата.
А разве не так?
Конечно, сама… жила в тепле и сытости. Небось, ни в чем отказу не знала, вот и вздумала дурить. Это только те на волю хотят, кого эта самая воля не опалила.
— Не важно, дорогая, — братец намотал волосы на кулак и дернул так, что голова Ольгерды запрокинулась. — Тебе что было сказано? Держишься рядом. Ведешь себя хорошо. А ты дурить вздумала?
Он ударил.
Он бил осторожно. Всегда осторожно, не оставляя следов на лице, которое для него, ублюдка, было лишь товаром. Но от этого удары не становились менее безболезненны.
— Завтра, — он позволил Ольгерде отдышаться. И волосы с руки стряхнул с немалой брезгливостью. — Ты найдешь способ с ним помириться. Слышишь?
Она кивнула.
И решила про себя, что убьет эту скотину. На самом деле это Ольгерда решила уже давно, но теперь решение окрепло. В конце концов, кто о сироте позаботится, как не она сама.
— Зачем тебе…
— Не твоего ума дело, потаскушка… работай…
…и смерть его будет медленной. Если повезет.
На границе тучи шли цугом. Вытянулись с востока на запад, отяжелевшие, полные рыхлого снега, который ляжет на поля и веси легким покрывалом. Сперва нарядным, но через пару часов лягут поверх белизны первые дорожки следов. А там и само покрывало исчезнет, смешавшись с землею, превращая ее в черную жижу…
Но пока…
Пахнуло ледяным ветром.
И печальный пограничник вытер нос рукавом. Покосился на князя, словно вспомнивши, что здесь он. И отвернулся, застыл, обнявши ружьишко.
Простой.
Конопатый.
Вытряхни из казенной шинели да формы этой серой, приодень и выйдет обыкновенный познаньский недоросль, из тех, которых в любом городе полно.
А ветерок-то крепчает.
И конь хмурится.
Скотина бессловесная, а все понимает, что скоро буря придет, да не простая, с проклятых земель прикатится, и значит, будет всем весело, что демонам в Хельмовом болоте. И где, с позволения сказать, старший следователь? Или узнали, чего хотели, и на том плодотворному сотрудничеству конец пришел?
Автомобиль Себастьян увидел издалека.
Сперва — облачко сизой пыли, которое росло-росло да и выросло, выплюнувши серебристую искорку, в нынешних потемках яркую до рези в глазах. И часовой, очнувшись, вытянулся в струнку, всем видом своим демонстрируя грядущему начальству готовность до последней капли крови защищать землю родную от супостата.
Супостат, к слову, вел себя прилично.
С разговорами запрещенными не лез.
В королевство не переманивал.
Листовок за пазуху, как того опасался Гиршка, совать не пытался. И даже обидно стало. То ли знает супостат, что за листовку и обещание жизни сладкой Гиршку не купить, то ли достойным не считает. Вот бы сунулся он без паролю и бумаг, Гиршка б его подстрелил…
…героем бы стал.
…ордену получил.
Нехитрые эти мечты затуманили взор, и Гиршка почти пропустил момент, когда супостат вскочил вдруг в седло.
— Стой! Куды прешь?! — грозно насупил брови Гиршка.
А то даром что ль он это выражение лица тренировал? Перед зеркалом стареньким, потресканным вечерами, когда старшие товарищи ко сну отходили и Гиршкиных потуг видеть не могли. А то ишь, насмешничают.
— Туды пру, — ответил супостат. И жеребчика своего попридержал.
А то!
У Гиршки вон ружье всамделишнее.
И стрелять он обученный.
— Туды нельзя, — строго молвил Гиршка и губу отвесил, как то делал старшина, когда приказу давал. У старшины вид сразу делался страшен до того, что прям хоть под половицу ховайся. Но то ли Гиршке до старшины было далеко, то ли супостат попался с крепкою нервой, но усмехнулся только.
— А у меня документы есть. Разрешающие.
Оно-то верно.
И старшина самолично эти документы изучил, разве что на зуб не попробовал и то, видать, с того, что зуб этот третий день уж ныл, отчего сволочной характер старшины сделался и вовсе невыносимым. Но документы документами, а нельзя ж вот так взять и пустить заразу империализма на родную землю!
Зараза терпеливо ждала ответа.
А Гиршка думал.
Тяжко так думал.
Это у него всегда с трудом выходило.
— Ты это… того… не балуй.
— Не буду, — отвечала зараза и коня по шее похлопала. — А ты бы ружьишко попридержал, а то стрельнешь ненароком…
— Боишься?
— Боюсь, — супостат одарил Гиршку лучезарною улыбкой. — Еще как боюсь… мой наставник так говаривал. Бояться надо не лихих людей. У них свои законы. Они без причины не тронут. Бояться надобно дураков, потому как ни один умный человек не поймет, что у дурака в голове варится и до чего доварится…
Сказал и замолчал.
Отвернулся.
А Гиршка… Гиршка ружье перехватил… это что ж выходит, его дурнем обозвали? Или не обозвали? Познанец вроде бы как вовсе не про Гиршку говорил, а только все одно обидно…
…ничего, придет срок — сочтемся.
Может, Гиршка и не шибко умный, зато память у него хорошая.
Все припомнит.
— Прошу прощения, — Катарина вылезла из автомобиля. — Задержали… дела.
Она поморщилась.
И Себастьян даже посочувствовал. Слегка. Посочувствовал бы сильней, если б не настолько замерз. Хвост и тот будто бы инеем покрылся. А отмороженный хвост в жизненные Себастьяновы планы пока не входил.
— Особый отдел? — он похлопал руками по плечам. — Тоже отчеты требуют?
— И с вас? — она почему-то не удивилась.
— А то… что пишете?
Он спешился, ибо как-то неприлично было разговаривать с дамой, глядя на макушку этой дамы, пусть и прикрытую кожаною шляпкой. Или не шляпкой скорее, но шлемом цвета старой бронзы.
— Да так… — Катарина отмахнулась. — Пока писать и нечего…
Оба вздохнули.
— Коня тут оставите или как? — вежливо поинтересовалась она.
Жеребец нахмурился. Похоже перспектива провести день на заставе его нисколько не вдохновляла. Нахмурился и Гиршка, который к разговору этому прислушивался с немалым старанием, даже ухо лопоухое само оттопырилось пуще прежнего, не желая пропустить ни словечка.
А то вдруг да особист заявится какой.
Станет спрашивать, что, мол, слышал, а Гиршка ничего не слышал и тем самым проявил преступное равнодушие. А так, может, если не орден, то медальку какую вручат. За содействие. Впрочем, его содействие, похоже, нужно было лишь в том, чтобы жеребца обиходить, а он, скотина этакая, на харчах загнивающего империализма взрощенная, на Гиршку косился плотоядно. И думать нечего, представится случай — мигом за руку тяпнет.
— Если после довезете, — решился Себастьян. — А то как-то пешком…
— Довезу.
— За руль не пустите?
— Увы, — Катарина развела руками. — Казенное имущество, сами понимаете…
— Понимаю.
Он и вправду понимал, пожалуй, лучше, чем кто-либо, и про имущество казенное, инвентарным номером заклейменное, и про отчетность, и про иные сложности ведомственного бытия, которое, как выяснилось, от страны к стране не зело менялось.
В салоне пахло кожей.
И терпким мужским одеколоном, запах которого заставил раздраженно ляснуть хвостом.
Ехали молча. Снежило. И снегопад усиливался, грозя дорогу вовсе замести.
Плохо.
Все ж Себастьян не настолько верил в гостеприимство Хольма, чтобы устраиваться тут с ночевкой, а ведь придется, похоже.
— Порфирий Витюльдович, — Катарина первой завела разговор, — известен… нам.
Кому именно, уточнять не стала. В каждом болоте собственные бесы, и что за беда, если ныне оные бесы болотами дружить решили.
— Мне принесли досье… почти полное, как думаю, — говорила она медленно, тщательно взвешивая каждое слово. Себастьян не торопил.
Разглядывал.
И автомобиль — изнутри он был почти преступно роскошен. Обивка гранатового колеру. Панель из красного дерева. Инкрустация костяная, посеребренные рычаги.
Красота неописуемая. Аж руки чесались ее к себе прибрать.
И женщину.
Хмурится.
И не только потому, что неприятен собеседник. Себастьян тут, скорее всего, совершенно не при чем. Это недовольство давнее, поднакопившееся. Его выдают вертикальные морщины на лбу. Губы упрямо поджаты. Глаза прищурены, словно она высматривает в снежной круговерти что-то такое, одной ей известное. И ведь спроси, в чем причина, не ответит.
— …он начал сотрудничать с нами давно, лет пятнадцать тому. Сперва, конечно, незаконно… под присмотром, так сказать, — она говорила тихо, и слова вплетались в рокот мотора. — Но постепенно оброс связями, сумел добиться особого разрешения, что у вас, что у нас… не знаю, как у вас, но здесь это непросто…
— И у нас не легче.
А ведь она по-своему симпатична. Нет, не сказать, чтобы красива. Черты лица слишком крупные, тяжеловесные, пожалуй. И упрямый подбородок — это скорее мужская черта. Губы резко очерчены.
Скулы высокие.
Острые.
А глаза чуть приподняты к вискам.
— Вот… у него репутация честного человека. По-своему честного, — сочла нужным уточнить Катарина. — И… Особый отдел считает, что его сестра была выбрана не случайно. Понимаете, именно Порфирий Витюльдович должен возглавить купеческое содружество, которое будет заниматься выдачей лицензий на торговлю и, отчасти, надзором. Он единственный, чья кандидатура устроила обе стороны. Полгода переговоров. Документы почти подписаны…
— …но теперь не ясно, сможет ли он работать, так?
— Именно.
А пейзаж сменился. Исчез мрачный ельник, пусть и слегка припорошенный снегом, но оттого еще более зловещий с виду. Мелькнули и сгинули белые простыни полей.
И показался город.
Как город… серые коробки домов, вытянувшиеся вдоль улиц. В один этаж, длинные, они мрачно взирали друг на друга подслеповатыми глазами серых окон. Из крыш поднимались кирпичные трубы, и белый дым мешался с белым же снегом.
— Это рабочий квартал, — сказала Катарина, сбросив скорость. — Недалеко расположены мастерские…
…почти скрытые высоченными заборами. И если что видно, то лишь глянец крыш да переплетенье труб.
— …конечно, бараки — это печальное наследие прошлой эпохи, но в настоящее время Князь проводит интенсивную политику реструктуризации, направленную на улучшение жилищных условий каждого гражданина…
— Может, не надо, а? — попросил Себастьян.
Зелени почти не было.
Оно-то, конечно, понятно — зима, но все равно, деревьев у дороги было куда меньше, чем столпов.
— Я потом лучше брошюры почитаю, если уж вам для отчетности надобно, — Себастьян с немалым интересом разглядывал улицу.
Прямая.
Перерезанная другими такими же прямыми и доволи широкими, выстроенными, надо полагать, так отнюдь не случайно. Здесь по-хорошему и повозка пройдет, и целый армейский обоз при надобности.
…бараки отстроить легко.
…даже если спалят прицельным ударом, да и сам этот городишко, возникший у границы, нужен лишь как перевалочный пункт. И теперь от Себастьяна зависит, будут ли через него переваливать шерстяные юбки с чулками или же сотни солдатские…
Нехорошо.
Неуютно.
Бараки сменились унылыми коробками о трех этажах. Дома были какими-то… неинтересными? Ни тебе кружевных балкончиков, ни лепнины худо-бедно, ни парадной с дремлющим при ней дворником аль и вовсе, коль дом богат, швейцаром. Нет, единственным украшением — соколиные стяги да ржавые веревки водосточных труб, которыми дома будто бы к земле привязывали.
— Вам не нравится?
Она свернула.
Проспект прямой, что стрела.
И дома здесь уже повыше, этажей в пять. Нижние — остеклены. Не жилые, магазины, догадался Себастьян. Катарина еще сбросила скорость, позволяя оглядеться. А посмотреть тут было на что. Стекло.
Металл.
Широкие мостовые идеальной чистоты.
Полицмейстер в белом далмане, который проглядывал под коротким плащом, машет палкою. Дребезжит по рельсам конный трамвай. Барышни прогуливаются… застыл у витрины мужичонка, вперился в дамский наряд задумчивым взглядом.
Люди…
…там люди.
…и здесь люди.
…и так ли важно, каким они богам молятся?
— Это главный универмаг… городская поликлиника… первая, — уточнила Катарина. — Центральная библиотека… ателье… магазин тканей…
…на дверях которого поверх внушительного вида замка красовалась табличка с надписью, верно, для тех, кому замок не был преградой.
— Управление недалеко, но мы можем пройтись, — она остановилась у обочины и сняла перчатки. — Если вы, конечно, не против…
Себастьян против не был.
Интересно же.
Воздух… как воздух… ни тебе удушающей вони общественных крематориев, о которых писали в «Охальнике». Ни гнилостного запаха зелий… ни… ничего.
Небо то же.
Снег вот.
Как снег. Себастьян позволил крупной снежинке на руку сесть и слизнул.
— Что вы делаете?
— Да так… расскажите мне, пожалуйста, о Кричковце. Я так понял, вы этим делом занимались?
…сказал без удивления.
И недоверия Катарина не услышала. А ведь находились такие, кто не желал верить, будто она сама… да что там, находились. Пожалуй, в большинстве своем люди не верили, что женщина способна поймать… такого.
Искали за ней мужскую тень.
Находили.
И узнав о женихе из Особого отдела, хмыкали с пониманием. Мол, теперь-то все ясно, ясней некуда.
— Кричковец… вы ведь читали…
— Читал, — князь подал руку, и Катарина приняла, запоздало подумав, что со стороны они выглядят этакой праздной парочкой. Того и гляди, патруль подойдет, поинтересуется документами. — Но все же бумаги — это не совсем мое. Тем более, неполные.
Катарина почувствовала, что краснеет.
Досье и вправду было… приглаженным. Харольд самолично убрал из него все, что могло бы выставить родное Управление в неприглядном свете. Нет, ничего важного, конечно, но все-таки…
— Как вы поняли, что появился маньяк?
— Маньяк, — эхом отозвалась Катарина.
Одержимый манией. Так говорил дядя Петер, а еще объяснял, что не всякий убийца есть маньяк, что следует различать массовых, серийных и истинных одержимых. И в учебниках тех самых, закрытых, также писали…
— Меня направили сюда по распределению, — говорить придется и, пожалуй, о вещах неприглядных, но иначе не выйдет рассказать правды. — Но…
— Вам не обрадовались?
— Да.
— Понимаю, — князь остановился у витрины кондитерской, в которой были выставлены муляжи пирожных. — В свое время мне тоже не обрадовались, если вас это утешит.
…вряд ли настолько, как Катарине…
— Полагаю, не принять вас не могли, но и давать вам нормально работать никто не собирался. Сгрузили кучу бумаг, понадеявшись, что вы в ней утоните. Или запросите пощады, тогда вам погрозят пальчиком и милостиво разрешат подать прошение о переводе. Так?
Катарине только и осталось, что кивнуть.
Именно.
Хмурый Харольд. И его верная цепная собака, мигом учуявшая в Катарине соперницу. Коллеги, которые за спиной ехидно называли ее сыщицей, а потом, осмелев, поняв, что за Катариной никто не стоит, и в глаза…
Столик в углу.
Куча папок.
Старые пыльные дела… почта… целые мешки писем, в основном — пустых жалоб, порой — доносов, и каждое следовало зарегистрировать. Заниматься этим должна была бы секретарь, но…
…но разве Катарине спорить?
— Вам повезло найти себе дело, — Себастьян приник к витрине щекой, уставившись на муляжи пирожных с такой невыразимой нежностью, что стало слегка не по себе. — Может, все-таки зайдем? А то я, признаться, не завтракал. Да и замерз.
— А мертвецкая?
— А что мертвецкая? Труп от нас никуда не денется. У меня же хвост, того и гляди отвалится.
Произнесено это было с немалым упреком.
…в кофейне пахло кофе.
И еще корицей.
Сдобой. Ванилью. Здесь было чисто и уютно. Столики квадратные. Скатерти в крупный горох и чехлы на стульях в тот же горох, с алыми бантами на спинках, отчего стулья эти напоминали Катарине степенных познаньских барышень.
Салфеточки льняные.
И сонная слегка буфетчица в черном платье и белом кружевном воротничке. Впрочем, стоило ей князя увидеть, как сон слетел мигом. И столик им дали самый лучший, у окна, и кофейник с кофе горячим появился тотчас, и фарфор, и пирожные найсвежайшие…
…а Катарине вечно норовили подсунуть вчерашние.
— Не буду врать, что обратила внимание на девушек… то есть, обратила, но… понимаете, это было скорее ощущение, что с ними что-то не так. Молодые девушки пропадают. Везде пропадают. А вы не могли бы хвост со стола убрать? Это как-то…
Хвост устроился между кофейником и блюдом с любимыми Катариной песочными корзинками, в которых, под тяжелым пологом белкового крема скрывалось повидло. И она не могла отделаться от мысли, что стоит протянуть к заветным корзинкам руку, как хвост оживет и…
…и это же не гадюка!
— Могу, — хвост медленно стек на колени князя, который ласково погладил кисточку. — Раздражает?
— Не то, чтобы… — Катарина прижала руки к щекам.
Дура.
Вот… лежал бы себе и лежал… он, вроде бы чистый с виду… ухоженный…
— Маменьку мою вот несказанно раздражает. Она у меня классического воспитания, на стол локти ставить нельзя, не говоря уже о ногах там или хвостах, — доверительно произнес князь и слизал с белоснежной горы взбитых белков мармеладинку.
Зажмурился сладко.
И Катарина отвернулась.
Как-то это… Хелег и в кондитерской собою оставался, холодным и сдержанным, да что там в кондитерской, он и наедине с собой из костюма дознавательского вылезал явно нехотя.
…лучше уж о Кричковце.
— Сначала он их прятал. Потом… я наткнулась на старое дело… труп в новостройке. Девушка… молодая… убита неизвестными в целях ограбления…
…скользкая формулировка, неправильная. И дело-то ей спихнули исключительно потому, что висяком оно было полнейшим, годовалой давности. А она ухватилась, видя в том шанс вырваться из бумажной круговерти.
…Ханна Вольнова, двадцать два года. Блондинка крепкого телосложения. Старшая прядильщица на суконной фабрике. Женщина с норовом и…
…и при золоте.
…по описи значились кольцо — одна штука и две серьги. И значит, не ограбление, хотя и кошелька при ней не нашли.
— …ей перерезали горло. Но не на новостройке. Тело принесли позже. Уложили. Расчесали волосы. А в рот засунули бабочку.
…и бабочка эта тоже значилась в протоколе первичного осмотра. А потом исчезла. Да и кто станет обращать внимание на такую вот мелочь? Подумаешь, бабочка… вот если бы нож окровавленный.
— Сначала подозревали жениха его, который Ханне изменил и по слухам собрался даже разорвать с нею связь, хотя они уже подали заявление на регистрацию, — Катарина говорила, стараясь не слишком-то глазеть на князя, который почти лег на стол, положивши левую руку, а правой — подперши подбородок. И вид у него был премечтательный. — Но тот аккурат накануне отбыл в командировку…
…и отсутствовал неделю.
…и принимающая сторона подтвердила, что был Корбут Пулевич у них, и прибыл, как должно, и после пять суток провел в трудах…
— Повезло, — заметил Себастьян.
Катарина кивнула.
И вправду повезло. Иначе не помогли бы ему ни характеристика с места работы, ни клятвенные уверения, что он бы свою Ханну никогда… гулять — одно, а убить другое. И очевиднейший факт, что справиться с Ханной ему было бы непросто, поскольку сам Корбут был мужчинкой худощавым, мелким. Да и не особо умным. А тот, кто поработал умудрился не оставить ни одной улики.
Кроме бабочки.
— Подозревали, что он вступил в сговор с приятелями, но…
— Доказать не вышло, — князь пальцем снял горочку крема и, отправив в рот, зажмурился.
— Да… потом… потом я вспомнила, что читала о чем-то похожем… дело отправили в архив…
…Милена Пескова, младшая чертежница.
Ушла из дома и не вернулась, чтобы через месяц после исчезновения появиться в городском саду в виде, мягко говоря, не самом привлекательном.
— Ее раздели…
…вскрыли. И развесили кишки по дереву, словно нарядив его. Снимки с места преступления вызывали тошноту, что уж говорить о тех, кому случилось это видеть.
— Здесь преступника отыскали…
…рецидивист и любитель серой травки, который аккурат недавно вышел. И пусть клялся он, что вещи Милены ему подкинули, но… кто поверит?
…а бабочка во рту — это ведь случайность. Маленькая деталь, на которую внимания обращать не стоит.
— Его приговорили?
— Да, — Катарина отвернулась. Все-таки неприглядный факт, хотя… на счету Машковецкого была дюжина трупов. Он, осознав, что на сей раз отвертеться не выйдет, стал каяться, рассчитывая покаянием хотя бы ненадолго продлить никчемную свою жизнь.
Жалеть не стоило, но Милену он не убивал.
— Еще была Бодимира, работница скотобойни. Ее нашли со снятой кожей… частично… еще одно старое дело.
— Раскрытое?
Катарина кивнула.
— Бабочки не давали мне покоя… бабочки и… письма… я ведь почту разбирала. Они приходили несколько раз. Простые рамки и в них — бабочки. Всегда подписаны с той стороны. Первую я даже отнесла начальству, но…
— Не восприняли?
Мягко говоря.
Харольд брезгливо кривился. И всем видом своим показывал, сколь утомили его всякие глупости, а потом взял рамку и, покрутив, отправил в мусорное ведро.
— Ничего это не значит, — сказал он таким тоном, что Катарина ощутила себя полным ничтожеством, ко всему крайне вредным, отвлекающим действительно занятых людей всяческими глупостями от дел важных…
— Я стала искать. Старые дела… взяла период пять лет. Те, где жертвами были женщины не старше сорока.
…их оказалось не так и много, подобных дел. С две дюжины.
…убрать те, где убийца не только был известен, но и вина его не вызывала сомнений. Пьяная поножовщина. Ограбление. Убийство на почве ревности, причем ревнивец и плакал, и просил отправить его на алтарь, чтобы воссоединиться с потерпевшей…
…и все равно осталось семь дел сомнительного свойства. И в трех Катарина нашла упоминание о бабочках.
— Затем я вспомнила, что регистрироваться должны все письма, вне зависимости от их содержания. Более того, в журнале регистраций необходимо указывать краткое содержание, если, конечно, пакет не под грифом, но под грифом по обычной почте не присылают. Вот…
…тот журнал регистраций, толстенная тетрадь в кожаном переплете, хранилась Хельгой с таким рвением, будто содержала информацию по меньшей мере первого уровня секретности. И Катарине этот журнал она выдала исключительно по запросу, будто забыла, что не так давно Катарина сама вела учет.
Раз в полгода журнал списывали в архив, к другим таким же, и торжественно лишали кожаной обложки, которая принимала в поистертые свои объятья новую тетрадь.
— Я нашла пять упоминаний о бабочках. Пять… и сверила даты… и получалось, что письмо приходило примерно тогда, когда обнаруживали тело. Иногда раньше. Иногда — позже. Я снова пошла к начальству. Со списком… это ведь закономерность. Девушки от шестнадцати до двадцати пяти. Выходили из дому. Или с работы. И пропадали. Он держал их от нескольких дней до недели-другой, а потом… Ханна умерла легко, а остальные… раз за разом убийства становились все более жестокими.
— Вас не послушали, — сказал князь, откидываясь на спинку стула. Пальцы он сцепил. И буфетчицу, которая вилась рядом, то ли разговор подслушивая, то ли просто не желая выпускать из виду перспективную особь мужского полу… то одним бочком повернется, то другим, то наклонится так, что пышные черные юбки приподнимутся, и кажется, мелькнет под ними широкий край подвязки. То присядет, демонстрируя декольте в белой рамочке фартука…
…неприятно.
А этот глазеет.
Нет, слушать слушает. И пирожные ест… за четвертое принялся. Недокармливают их, что ли?
— И угнетают, — добавил князь, отправив корзиночку в рот.
Целиком.
И есть не прекратил.
— Извините, но у вас такая живая мимика… — с набитым ртом произнес он. — Не удержался.
Вот уж на угнетенного князь не походил совершенно. Тощий — это да, но… костюмчик вновь светлый, в тонкую полоску. Тройка. И простенькая вроде, но сидит. Рубашка белоснежная. Воротничок острый.
На шее платок шелковый завязан узлом, вроде бы и небрежно, но…
— Не поверили, — Катарина сочла за благо вернуться к теме.
…снова кабинет.
Фикус, тонущий в дыму. Сигаретки, которые Харольд курил, не сходя с места. И пепельница каменная, подвинутая к локтю. Портрет сиятельного Князя. Полки. Папки. Ковровая дорожка с зеленым бордюром. И ощущение бессмысленности всего.
— Ты что себе в голову набрала, идиотка? — ласково, не чинясь, поинтересовался Харольд. — Какие, на хрен, бабочки?
Приоткрытая дверь. И Хельга за ней. Она прислушивается к каждому слову. И ловит их жадно. И разнесет по всем этажам, сдобрив от себя смачными подробностями.
Стыдно.
Уши горят. Щеки пылают. Провалиться бы, что под ковролин, что под паркет затоптанный, потрескавшийся.
— Ты что тут написала? — Харольд бумажку поднял. И потряс ею. И скомкав, швырнул в мусорную корзину. Не попал и обозлился еще больше. — Серийный убийца… какой…
— Он ведь действительно убивает… — Катарине пришлось применить всю выдержку, чтобы не разреветься. Нельзя плакать.
…дядя Петер за слезы бил по губам. До боли. До крови. И повторял, что это — меньшее зло, что за Катариной будут следить.
…и стоит ей хотя бы раз позволить слабость…
— Он убивает, — передразнил Харольд. — Чтоб тебя… один висяк дали, так она к нему… убивает…
Он сплюнул и внезапно успокоился, разом подрастеряв гнева, который, как теперь Катарина понимала, был притворным.
— Дела раскрыты? — спросил он.
— Да. Не все, но…
— Раскрыты, значится. Виновные найдены?
— Да, но…
— Суды состоялись?
И ей вновь пришлось ответить.
— Приговоры вынесены. А где не вынесены, так… висяки всегда были и будут. Не в силах человеческих сделать все… — философски заметил Харольд. — Я понимаю, деточка, что тебе скучно стало. Хочется чего-нибудь этакого. Петер, старый хрен, умел головы задурить…
Катарину ощупали взглядом.
Раздели.
Признали годной, но отнюдь не для службы, и одели вновь. Утратили интерес.
— Серийные убийцы, конечно, существуют… и Петер многое о них знал, но… он тебе не говорил случайно, что твари эти встречаются не так и часто?
Катарина опустила голову.
Все же гневу противостоять было проще, чем этому ласковому с толикой укоризны голосу.
— Вспомни, — меж тем продолжил Харольд, — чему он тебя учил? Давай с самого начала… способ убийства?
— Ханну он удушил. Милену — резал…
— Можешь не продолжать. Разный?
— Да.
— Типаж жертвы?
— Молодые женщины… — и Катарина замолчала.
— Молодые женщины… внешне не похожи?
Она покачала головой. Ханна — полная блондинка, статная, сильная с выдающейся грудью. А та же Бодимира — хрупкая рыженькая…
— Дальше идем. Проживают в разных районах?
И вновь кивок.
— Разное образование. Разный статус… ничего общего, верно?
— Бабочки…
— Бабочки, бабочки… — Харольд издал тяжкий вздох. — Петер… его любовь к мелочам, которая его же сгубила. Ты знаешь, почему его в отставку отправили? И хорошо, что только в отставку, могло все куда серьезней обернуться… чудо, что не обернулось, да…
Он замолчал.
Раскрыл портсигар.
А у дяди Петера был похожий, тяжелый, серебряный и с гравировкой.
«За выдающуюся службу». Он, правда, не пользовался им. Поставил в шкафу за стеклом и трогать не велел. А когда братец дорогой долез, то дядя Петер самолично его на лавке разложил и выпорол, несмотря на тетушкины крики и угрозы. Тогда-то тетка ему и отказала от квартиры, а Катарина испугалась, что дядя Петер исчезнет. Но он просто переехал этажом ниже, к соседке и давней тетушкиной вражине… и все стало немного сложней.
Сложности закаляют.
И Катарина прикусила губу.
— Он был отличным специалистом… уникальным… ему бы дар, большим человеком стал бы, но… увы, увы…
…дядя Петер говорил, что Хельм дал человеку мозги и этого довольно будет, а дар — уже зло. Одаренные учатся пользоваться даром, а те, кому не выпало, говорят, что и учиться нечему, но и первые, и вторые забывают, что разум тоже требует развития…
— Он специализировался отнюдь не на ваших серийниках. Нет, раньше он с Особым отделом сотрудничал. Шпионы там, вредители… была пара громких дел… с диверсией на верфях… или вот еще раскрыл группу расхитителей княжеской собственности, за что и отмечен был… да, — Хелег смежил веки. — Тогда-то он и заговорил о душевном портрете преступника… его выслушали. И благословили на исследования. Следующие несколько лет он провел в тюрьмах и лечебницах, беседуя с теми, кого общество признало особо опасными.
Об этом периоде дядя Петер рассказывал охотно.
И не только рассказывал.
Катарина помнила череду пухлых тетрадей с записями. Он заставил ее прочесть все. А после подробно занудно даже разобрать каждый случай.
…у него сохранились протоколы.
…и судебные выписки, в которых с убийственной подробностью перечислялись преступления порой столь ужасные, что Катарине начали сниться кошмары.
— Именно тогда, пожалуй, и началось… — Харольд отложил недокуренную сигарету. — Он преисполнился уверенности, что в каждом человеке живет безумие. Этакий внутренний демон…
…дух тьмы, так его именовал дядя Петер.
— …одни способны его удержать, а вот другие, увы… — Харольд сцепил руки на животе. — Он мечтал создать особую методику, которая позволила бы упредить эту… слабину…
Он щелкнул пальцами.
— И идея многим глянулась. А что, красиво звучало… наблюдать за детьми или вот подростками. Выявить. Отделить тех, кто социально опасен и поместить их под особый надзор. И тогда, глядишь, преступность исчезнет вовсе.
Он говорил это с усмешкой, всем видом своим давая понять, до чего нелепа сама эта идея.
— Да, ему удалось раскрыть многие дела. Более того, он научился находить общий язык с такими ублюдками… на допросах у него рецедивисты рыдали… это все впечатляло, безусловно. Он даже создал свой тест…
…а вот об этом дядя Петер никогда не говорил. Напротив, в тот единственный раз, когда Катарина осмелилась спросить, когда же он закончит работу, дядя Петер сорвался и накричал на нее. Выставил прочь. И запил. И пил целую неделю, и она даже решила, что закончилась ее учеба — тетушка и та вздохнула с облегчением — но дядя Петер явился за ней, трезвый, спокойный и отстраненный…
— Ее испытали… не на нас, к счастью, на Особом отделе, раз уж они курировали работу. Знаешь, что получилось? — Харольд подался вперед и на лице его появилась издевательская улыбочка. — А то, что двое из трех, там работающих, — те самые, как он изволил выразиться, «скрытые убийцы»…
Пауза.
И в ней — высочайшее позволение додумать самой.
Додумывать легко.
Особый отдел. Лучшие из лучших. Избранные, отмеченные даром, несущие его во благо всего Хольма. Безопасность.
Сила.
— Ему бы признать ошибку, глядишь, и обошлось бы… но нет, он посмел упорствовать. Составил докладную записку. И провел следующие полгода в лечебнице. Переутомление, Катарина… мой друг слишком много работал, и вот результат… убийцы мерещатся даже там, где их быть не может. Это… опасное состояние… и после больницы он, конечно, хотел бы вернуться к работе, но увы…
И вновь молчание.
Катарина посмотрела на свои руки, на кулачки, на побелевшие костяшки пальцев. Запястья тонкие, слишком уж тонкие, торчат из рукавов форменного пиджака, что карандаши из стакана. И смешно, и горько. На что она надеялась, идя сюда.
— Он слишком увлекся своими теориями… из-за них он потерял все. Работу. Возможность преподавать… сама понимаешь, его бы не допустили…
…и не только.
…его учебник, который должен был бы выйти, так и остался неизданным, хотя гранки уже существовали. Петер показывал их, вычитанные, пестрящие правками…
…они и сейчас лежат в чемодане, вместе с рабочими тетрадями… и будут лежать, пока Катарина не найдет кого-то, кому можно передать это наследство. Она ведь обещала.
— Не повторяй его ошибок, — сказал Харольд. И это прозвучало почти по-дружески.
А спустя неделю после разговора, когда Катарина почти убедила себя, что и вправду ошиблась, что вся ее теория — не более, чем замок из спичечных коробков, красивый, но бесполезный, пришло новое письмо.
— На вот, — Хельга не поленилась принести вскрытый конверт, который кинула на стол Катарины. — Кажется, это ты у нас бабочек собираешь…
И рассмеялась…
…бабочка была. Катарина прекрасно ее помнит, белую, почти прозрачную. Крылышки аккуратно расправлены, но закреплены клеем. Позже Катарина узнала, что настоящие коллекционеры клеем не пользуются — только булавки.
А эта…
…капустница обыкновенная,
…и жертва, невероятно похожая на эту вот бабочку. Ей было восемнадцать Маргарите Полунянской, но выглядела она четырнадцатилетней. Невысокая. Не просто худая, скорее уж какая-то полупрозрачная, эфемерная, и светлые — как выяснилось, высветленные, волосы, лишь усиливали ощущение этакой нездешности.
Тонкие черты лица.
…он залил ее льдом. Выставил в парке среди ледяных же скульптур грядущей зимней выставки. И Катарина — ее не вызвали, но она к огромному неудовольствию Харольда явилась сама — не могла отрешиться от ощущения, что вся эта картина, в которой нашлось место и ледяному замку, и паре драконов, и ей вот, невыносимо хрупкой и тем прекрасной женщине-бабочке, гармонична.
Она вызывала и отвращение.
И восхищение.
…не все убийцы примитивны. Дядя Петер оценил бы… дядя Петер…
…не позволил себе отступить, даже когда отступление выглядело разумным выходом.
— Психи, — Харольд подошел к Катарине и, обведя рукой поляну, добавил. — Кругом одни психи, но ничего, к вечеру возьмем…
…и взяли.
…его звали Шандаром Ильгеше. Хельвар и бродяга, как все в его племени, ныне редком, обретающем милостью князя где-то за Завьяжским хребтом. И там им, чернокудрым, белоглазым, слишком смуглым, чтобы не выделяться, было самое место.
Шандаром был стар.
Но не настолько стар, чтобы сама мысль о его участии казалась нелепой. Он был безумен, но безумие это вновь же не бросалось в глаза. И глаза его, почти прозрачные, отливающие краснотой — сквозь роговицу просвечивали клубки капилляров — видели лишь то, что желали видеть.
Красоту.
— Серо, — сказал он, когда Катарина спустилась в допросную. Харольд был столь любезен, что пригласил ее.
Присоединиться.
Набраться опыта.
Воочию увидеть, что нет никакой тайны… разве что безумия.
— Где?
— Здесь, — он был странен.
Длинная юбка с запахом. Расшитая бисером рубаха, на которой в рисунок вплелась алая нить, и казалось, что шили эту рубаху кровью. Меховая накидка. Бронзовые браслеты и бронзовое же ожерелье. А вот говорил хельвар чисто.
Руки его, худые, с непропорционально вытянутыми запястьями, с пальцами слишком тонкими — такие не перепутаешь с человеческими — были стянуты наручниками, но и те гляделись причудливым украшением. Мало ли.
Седые волосы, заплетенные в тонкие косицы.
Перья.
Слишком чуждый. Слишком…
— Тебе плохо, — он глядел на Катарину спокойно, — потому что серого много. Когда много, плохо. Ярко быть должно.
— Как ярко?
Харольд устроился в углу. Он редко проводил допросы сам, однако тут случай особый.
— Так, — задержанный поднял руки над головой, и браслеты его родовые соскользнули до самых локтей.
— Вы знаете, за что вас задержали? — спросила Катарина, хотя показалось, что вся серость допросной вдруг отступила.
И стены-то болотно-зеленые.
Потолок — белый.
А на полу расплылись солнечные зайчики… какие, к Хельму, да простит он богохульство, зайчики, если здесь и солнца-то нет. Откуда ему в подвале взяться? Единственным источником света — лампа-колба под крышей. Слишком яркая, чтобы свет ее был комфортен. Но висит, покачивается.
— За красоту.
Хальвар улыбался. Как-то так… что хотелось улыбнуться в ответ.
— Это вы убили ту девушку?
— Я сделал ее красивой, — спокойно ответил он. — Слишком быстро… раз и все… была и нет… а я сделал красивой… лил воду… нельзя просто взять и лить воду… у льда есть душа.
Он говорил это совершенно серьезно.
— Вам знакома эта девушка, — Катарина подвинула снимок.
— Бабочка.
— Вы ее убили?
— Красивая, — хальвар все еще улыбался. — Такая красивая… легкая… он сказал, что надо сохранить. И воду лил… неправильную воду. Я сказал. А он сказал, сделай правильную. Будет красиво…
…он так и твердил, про воду и солнце.
…и был безумен, однозначно, и кажется, это Харольда лишь радовало.
— Видишь, — сказал он позже, — все объяснимо.
— Нет.
— Что не так? — начальство соизволило нахмуриться. — Он убил эту… как ее… и признался.
Признанием этот болезненный лепет можно было считать с большою натяжкой.
— У него нашли вещи потерпевшей, — Харольд говорил с ней, как с маленькой, и это стоило ему немалых нервов. Он злился.
И злость сгущалась.
Черная.
В узком коридорчике, освещенном парой хилых ламп, эта злость казалась ощутимой, осязаемой. Еще немного и поднимется пыльным облаком, обнимет Катарину да и задавит.
— Нож, которым была убита девушка…
…дорогой нож. Трехгранный клинок, узкая длинная рукоять, украшенная лозой. Нож не из тех, которые просто так не купить. Откуда он у хальвара взялся? И почему на ноже не нашли отпечатков?
И сам он, лишь глянув на это оружие, отшатнулся.
— Темное… — голос его перешел на шепот. — Чернота, чернота… краски красит… чернота мажет… не глажет… маятно, маятно…
И резко наклонившись, дунул на клинок.
…плюнул.
…и черная поверхность пошла вдруг мелкой рябью, а после застыла. К счастью, видимых изменений не произошло, а то бы получила она за испорченную улику. Забыла, что у хальваров своя магия.
— Чего тебе еще надобно? — Харольд позволил себе нахмурится.
— Она ушла с работы… сказала напарнице, что на важную встречу…
— И что?
— У нее был роман с кем-то… напарница уверена, что этот, с кем роман, женатым был, поэтому и просил в тайне хранить отношения. А с хальваром…
…с хальваром такая, какой была потерпевшая, в жизни бы не связалась.
Девочка-бабочка.
Прозрачная.
Невинная с виду… но напарница говорила о ней зло, с пренебрежением… и ненавидела беззубой женской ненавистью, которая только и оставляет, что вялую надежду: однажды она, соперница, ошибется…
— …она была из числа тех женщин… понимаете, — Катарина сложила салфетку вчетверо, — которые ищут успешного мужчину. Сирота. Она вышла замуж за учителя. А потом развелась, через год буквально. И так быстро, что… у нас не приняты разводы.
— Нигде не приняты разводы, — пожал плечами князь, — но иногда развод и вправду лучший выход, если не единственный…
…это он о своей матушке говорит?
— Я нашла ее мужа. Он сильно пил… и сказал, что любит ее. Столько времени прошло, а он все равно любит, несмотря ни на что… и у нее имелся любовник. Покровитель. Женатый. Он и помог с разводом. Она надеялась, что тот женится, но… побоялся рисковать карьерой. Я так думаю. Или она нашла еще кого-то? Она использовала мужчин. И у сменщицы, как выяснилось, жениха отбила. На две недели всего. Поигралась и бросила. Ей простой наладчик ни к чему, а тот к невесте не захотел возвращаться… и та возненавидела Полунянскую.
Буфетчица продефелировала с подносом, груженым снедью, и князь проводил ее взглядом. Или не ее, но поднос? Он все еще голоден?
— Извините, — князь, кажется, несколько смутился. — У меня особенность организма такая… матушку это печалит. В обществе не принято есть слишком много, а я порой забываю о хорошем воспитании.
И подхватил последнее пирожное.
…может, его в столовую отвести? Там мясо будет, если, конечно, еще будет, время-то далеко не обеденное…
— Не обращайте внимания, — князь эту корзиночку ел медленно, со вкусом. — Вы рассказывайте, а то ведь любопытно. Значит, вы не поверили, что у этой девушки могли быть отношения с вашим…
— Хальваром. Да. Кто он по сути? Бродяга. Ни дома. Ни работы. Ни дохода… и где они моли встретиться? Как? Зачем? Допустим, он очаровал ее… про хальваров говорят, будто они на такое способны, но я, говоря по правде, не особо верю. Он много старше потерпевшей. Да и… где он ее убил? Он жил в парке, устроился под старым мостом. Среди его лохмотьев нашли и платье потерпевшей, и белье, и даже чулки шелковые, но… пальто где? Перчатки? Обувь? Она ведь не в платье ушла. Опять же, одежда эта была чистой. Ее убили ударом в сердце. Милосердно. Но все равно была бы кровь. Немного, но была бы, а одежда чистая… и дырки от удара нет.
Князь прикрыл глаза.
— Под мостом, говорите… под мостом зимой неудобно… и летом, к слову, тоже не удобно. Это так, пишут, что романтик, а на деле песок жесткий, камни там… еще муравьи… вы себе не представляете, как способны испоганить свидание обыкновенные муравьи.
Это он личным опытом поделился?
Прелестно.
Катарина представила, как ныне вечером в отчете пишет о глубокой нелюбви сиятельного князя к муравьям…
…но да, зимой.
Мороз ведь был. А у нее свидание под мостом. И не платоническое, когда двое за руки держатся. Этак себе все, что нужно и чего не нужно отморозить недолго.
— Думаю, вы правы, — князь повертел в руках махонькую ложечку. — Она встретила мужчину… своего, скажем, мужчину… довольно статусного, чтобы счесть его годною добычей. Или хотя бы свободного. С возрастом подобные особы становятся менее разборчивы… как бы там ни было, она ушла к нему на свидание.
Он прикрыл глаза и уточнил:
— Незапланированное свидание.
— Почему?
— Потому что ей пришлось договариваться со сменщицей, которой, как вы сами сказали, эта девушка крепко напакостила. То есть, как минимум, договориться было непросто.
Об этом моменте Катарина не подумала.
— Ко всему прочему идти с работы? Это идти в том платье, в котором она провела день, несвежем… плюс обувь. Волосы. Лицо. Не только лицо. Женщины много внимания придают мелочам, на которые большинство мужчин не обратят внимания… значит, ее позвали… как?
Вопрос адресовался не ей.
— Телефон? Записка? Главное, любовник желал видеть ее немедленно. И она сорвалась… встреча… где у вас встречаются?
— А у вас?
Князь почесал ухо.
— Контингент попроще — в мебилированных комнатах. Или вот в отеле подешевле… или, наоборот, подороже. Можно квартиру снять. Или сразу дом. Как кому…
— И у вас к этому так просто вот…
— А что сложного? Личное дело… главное, чтобы в уголовное не переходило, когда супруга или там супруг обнаружит, что рогат, аки северный олень.
Он призадумался было, но покачал головой:
— Нет, домой он бы вести ее не стал, слишком рискованно. Вдруг соседи увидят… прислуга…
— У нас не бывает прислуги.
— Бывает, — не согласился он. — Просто вы о ее существовании не знаете… не суть важно, главное, домой вести любовницу, которую решил убить, несколько неблагоразумно. Вы не находите?
И Катарине не осталось ничего, как согласиться.
Неразумно.
Весьма неразумно.
— У нас иногда сдают… комнаты… или квартиры. В гостиницах сомневаюсь. Там строго… по правилам регистрация с предоставлением удостоверения личности обязательна.
— Когда вы о правилах говорите, у вас лицо скучным делается.
Вот же…
Скучным.
А так оно у Катарины веселое…
— Правила правилами, а пара талеров в нужную руку… не морщитесь, если вы так не делаете, то не значит, что остальные не делают, избавляйтесь от вашей наивности, она здорово мешает работать.
— А вы, я вижу, уже избавились.
— Пришлось, — князь развел руками. — Но я согласен, гостиница — не то место, где удобно убивать. Слишком много любопытствующих и никакой гарантии, что в самый ответственный момент тебе не принесут шампанское… нет, я соглашусь с вами. Квартира… чужая квартира… ее он вполне мог выдать за собственную… это избавило бы от лишних вопросов. Свидание… девушка ложится в постель… или не в постель? Все же портить простыни, хоть и чужие… она лежала или стояла, когда нанесли удар?
— Лежала.
— Все равно… постель — это… не то, да… не то… а вот если стол… стол отмывать намного легче.
— То есть, он уговорил ее лечь на стол?
— Может, и уговорил, а может, моментом воспользовался. Что вы так на меня смотрите? Стол в некоторых случаях… — князь осекся. — Простите, я, кажется, слишком уж волю фантазии дал… убил. И дальше что?
— Вынес?
— Вот так просто взял и вынес? — скептически приподнятая бровь. — Не то, чтобы вовсе невозможно, но… девушки, даже весьма хрупкие, весом обладают немалым. Значит, он физически силен, как минимум…
…а дяде Петеру князь бы понравился.
Он не рассуждает о невозможном, но просто говорит о вещах вполне себе вероятных.
— …но все одно… вот, скажем, ваши патрули… неужели не обратят внимания на человека с трупом? Или, допустим, со свертком преподозрительным? Явно тяжелым? Обратят. И остановят. И досмотрят… но поскольку не остановили и не осмотрели, то…
Князь уставился на Катарину.
— Тачка? Инструмент, — она поймала себя на мысли, что ей безумно приятно поговорить с кем-то, кто воспринимает ее не просто, как бабу, некой прихотью судьбы возомнившую себя сыщицей, но как человека разумного. — Выставка должна была открыться. В парке работали скульпторы… я узнавала.
…и за эти расспросы была отстранена от дела.
— …у многих инструмент был довольно объемный… формы, ножи всякие… мог бы представиться. Его и проверять бы не стали. Скульпторы съехались со всей страны…
— Тогда понятно… они не знали друг друга… но все равно рискованно. Он любит риск, но продуманный… и появление в парке не случайно. Место не случайно, — князь щелкнул пальцами, как делала сама Катарина, когда пыталась ухватить особо упрямую мысль. — Определенно, не случайно… он привез тело… и оставил… полагаю, там нашлось бы, где оставить… ненадолго. Ему нужна была эффектная картина, а скрюченный труп вряд ли для нее годен… нет, он привез и уложил… и письмецо, как вы говорите, это приглашение поиграть… показать, кто здесь самый умный. Вам ведь не поверили? Ваши доводы… вы ведь не стали молчать, верно?
Катарина опустила голову.
Не стала.
Она трижды пыталась поговорить с Харольдом, но если вначале он просто отмахивался от доводов Катарины, то потом потерял терпение.
— Вот скажи, чего ты от меня хочешь? — его лицо налилось краснотой. Харольд набычился. Он уперся руками в столешницу, будто желая подняться, но не имея на то сил — тело его казалось слишком тяжелым, окаменевшим, чтобы и крупные руки могли выдержать его вес. — Чего ты добиваешься!
— Хальвар не убивал!
— А ты знаешь, убивал или нет! Он протокол подписал! Протокол! — крик Харольда оглушал.
И надо полагать, этот крик разнесся далеко за пределы начальственного кабинета.
— Дело в суд передано! А ты что хочешь, чтобы мы на полпути остановились? Извините, граждане судейские, — передразнил он тоненьким голоском. — Тут у одной дуры возражения имеются!
Дурой Катарина себя и ощущала.
Полною, причем.
— Ты вообще соображаешь, что творишь? — Харольд все же выбрался из-за стола. Пнул кресло, которое, впрочем, устояло, привычное к начальственному гневу. — Или нет, не соображаешь… где тебе… в голове одни кучеряшки…
Он подошел к Катарине.
Навис.
И пусть сама она была неприлично высокой для женщины — тетушка все пеняла, что с этаким ростом Катарина в жизни себе мужа не найдет — но как-то вышло, что Харольд оказался выше.
Шире.
Страшней.
— Пудрой мозги забила! И помадой — уши…
— Я не…
— Молчать, когда с тобой старший по званию говорит! — от этого рева зазвенели стекла в окнах, и фикус печально шевельнул листьями. — Если сказано, что забила, значит, забила, а если бы не забила, то дошло бы до твоей тупой головы…
Он постучал пальцем по лбу Катарины.
— …куда можно лезть, а куда нельзя…
— Его же казнят.
— И за дело… или думаешь, он такой весь из себя безвинный? Между прочем, пять эпизодов подписал…
— Не зная, что подписывает, — не удержалась Катарина.
…и хорошо, если только пять. Списали бы и больше, но побоялись, наверное, что выглядеть это будет совсем уж подозрительно. А так… пара нераскрытых краж, одно ограбление и два убийства, из тех, что поновей. И вот уже статистика по участку исправляется. Да и сам участок в передовые выходит.
— Ты что же, — голос Харольда перешел в шипение. — Хочешь сказать, что мы факты подтасовываем…
Говорить Катарине уже ничего не хотелось.
— Или что в суде, будь оно так, не разберутся… — прямой взгляд.
Злой.
Ненавидящий даже. И это не понятно. Что она, Катарина, сделала, чтобы ее ненавидеть? Но у нее хватило сил выдержать. И улыбнуться даже.
— Конечно, — совершенно спокойным тоном ответила она. — В суде разберутся…
…если захотят разбираться.
…ведь у них тоже конец квартала и отчетность, которую испортит незакрытое дело…
— Но, — Катарина сделала последнюю попытку. — Вы ведь понимаете, что он снова убьет.
— Кто? Хальвар? — Харольд оскалился. — Не убьет, девочка, не убьет…
И ладонь тяжелая легла на плечо Катарины.
Раскрылась.
Обняла горло. И показалось, что вот сейчас Харольд сожмет пальцы и…
— Иди, — Харольд резко убрал руку. — Иди и забудь всю ту ересь, которую ты тут несла. А то уволю по статье и…
И он обессиленно махнул рукой.
Катарина вышла.
И выбежала.
И спускалась бегом, держась за шею, на которой, чудилось, остался след от этого прикосновения. И она задыхалась, что от бега, что от слез, на которые не имела права. И уже внизу, в пролете между первым и вторым этажами, обессиленная, прижалась к стене.
Сползла по стене.
Забилась в угол и там сидела, не плача, лишь прикусив кулак до крови… боль отрезвляла. Помогала собраться… и думать… думать…
…если не хочет полиция, то…
— Я написала доклад, — Катарина говорила, глядя в глаза князя.
Ровный голос.
Факты и только факты.
Эмоции мешают мыслить здраво.
— Изложила свою теорию… и по этому делу тоже… не особо надеялась на что-то, но… просто сидеть не могла. Отправила. В тот же вечер хальвар повесился в камере.
…ее вызвали.
…отстранили приказом, но все равно вызвали. И Харольд, который самолично спустился вниз, указал на дверь.
— Что это есть, как не признание вины?
В коридоре свет яркий, а вот в камере лампочка тусклая, мигает ко всему. И Катарина как-то слишком долго не может приспособиться к этому желтому нервному свету. Она щурится.
И подмечает мелочи.
Расшитые бисером ботинки.
Не ботинки даже, хальвары шили обувь из шкур, мехом внутрь, и получалась та мягкой, какой-то неряшливой с виду. А может, эта неряшливость происходила от старости? Стоптанная пара.
Чиненная не единожды.
И краски поблекли. И бисер осыпался. Но все равно ботинки или как там их правильно называть, пережили своего хозяина.
…плащ, аккуратно свернутый, положенный на край нар.
И пояс, перекинутый через старый крюк. И неуместная мысль, что крюк этот давно следовало бы спилить, и наверняка, если поискать, в архивах найдется пара-другая распоряжений, только…
…кому это надо?
— Хальвары не уходят из жизни сами, — Катарина вынырнула из тех воспоминаний, от которых и сейчас становилось жутко. — Что бы ни случилось. Они верят, будто жизнь им воздает по заслугам, и если послала болезнь, то или наказанием, или испытанием. Они умирают, чтобы перерождаться вновь и вновь.
Князь слушал, больше не отвлекаясь на буфетчицу, которую подобное равнодушие, кажется, несколько огорчило. Во всяком случае, она устроилась за прилавком, полуприлегла, обративши в сторону князя не только напудренное аккуратное личико, но и декольте…
…разве можно вести себя так?
…и раньше Катарину это веселило. Хелег тоже нравился женщинам и буфетчицам, и симпатичным продавщицам, которые еще не утратили охотничьего азарта, и другим, встречавшимся во множестве на пути его. Катарину веселили, что улыбки, что многозначительные взгляды, что вот такие вполне однозначные намеки. А теперь ей хотелось сделать что-то… в высшей степени неразумное.
— Вы хорошо их знаете?
— У нас в городе жила женщина. Хальварка… тетушка моя ее не любила очень. А так получилось, что… тот человек, который меня всему научил, к хальварке переехал. На квартиру. Сначала на квартиру, а потом… не важно. Главное, она мне много рассказывала о своем племени. Она ушла, и ее не стали останавливать. Они считают, что каждый человек свободен в своем выборе. А еще, что жизнь священна… и даже животных убивают специально выбранные люди. Этим людям нельзя молиться вместе со всеми. И садиться за один стол с другими… и редко кто согласиться отдать в такую семью дочь, и сына не возьмут… она потому и ушла, что родилась среди неприкасаемых. Она решила, что не желает повторять судьбу матери… ей повезло. Она встретила хорошего человека. Вышла замуж.
Катарине вспомнилась Амнави Хашури, такая тихая, немногословная, тенью скользящая по дому, словно боящаяся привлечь ненужное внимание. И запах ее, сладковатый, пряный, и странные блюда, которые она готовила на махонькой кухне, и песни гортанные на незнакомом языке.
И рассказы, в которых было столько сказочного.
— Тот хальвар никогда не убил бы девушку. И уж точно не стал бы убивать себя. Самоубийцы тоже перерождаются, но… даже не в отверженных, нет… они становятся скорпионами. И жабами. И… другими животными, которых хальвары полагали нечистыми. Понимаете?
Князь кивнул.
— Вы думаете…
— Я не хочу думать, — она встала. — Нам пора бы идти… если вы и вправду хотите взглянуть на тело.
Она и так сказала больше, чем хотела.
Хальвар повесился.
Точка.
А остальное… зачем? Ведь он не дурак, он додумал остальное.
Камера.
Управление.
Посторонних внизу не бывает. И значит, все что сделано, сделано руками своих же, тех, кого Катарина встречает ежедневно. И пусть нет у нее симпатии к коллегам, что взаимно, но все-таки… одно дело недолюбливать, а другое — думать, кто же из них решился повесить невинного человека.
Харольд, испугавшийся, что Катарина со своими вопросами к судейским полезет?
Или Баранчиков?
Или…
…хальвар, пусть и сумасшедший, но видел… и может быть, не только Кричковца… видел того, другого, который включился в игру…