Глава 17. О мертвецких и визитах в оные
Талантливый человек талантлив во всем. Идиотов это тоже касается.
Жизненное наблюдение.
В здешней мертвецкой было на диво свежо. И пахло цитронами. А в остальном…
…тот же подвал.
Белые стены. И пол, плиточкой выложенный. Черные решеточки водостоков. Столы оцинкованные. Шкапы с мертвяками. И тело, заботливо прикрытое простыночкой.
Мрачный типус с бритою головой. Этакий характерно бугристый череп, глядеть на который уже удовольствием было. Глаза-впадины. Нос, налево свернутый. Губа из лоскутов шитая. И подбородок обильный, щетинистый.
— Тельце науке завещать не желаете? — осведомился типус, окинувши князя внимательным взглядом. Не то, что раздели — шкуру содрали.
Себастьян почесался, как-то вот представилось, что шкуру оную соломкою набивают.
Или там опилками.
Науки ради.
— Пожалуй, воздержусь пока.
— Это вы зря, — типус не испытывал ни малейшего смущения, да и совестью, похоже, обезображен не был. — Жизнь пройдет и что? А так в бессмертие шагнете…
— Все равно воздержусь, — Себастьян проявил редкостную несговорчивость.
Наука — дело такое, чуть зазеваешься, без хвоста оставят.
— Ну как знаете… зачем привела? — типус облокотился на стол, на котором, аккурат поверх простынки, ноне служившей скатертью, расставлены были подстаканники числом три — два пустых, а один со стаканом, наполненным темною жидкостью.
Чай?
Кофе?
Кровь мертвякова, ромом сдобренная?
— Коллега наш, — ответила Катарина. — Желает взглянуть на тело…
На скатерочке нашлось место и узорчатому блюдцу с румяными пирожками, которые возлежали аккуратною пирамидкой. В верхний, красоты особой ради, и луковое перышку сунули.
— Коль желает, то пущай смотрит, — дозволили великодушно. — Только аккуратно, не попортите мне там чего…
…тело было…
…было тело. Лежало себе, безголовое, под простыночкой. Распотрошенное, но собранное, зашитое самым аккуратным образом. И шовчик-то получился тоненьким, не шов даже — узор.
— И что скажете? — Себастьян осмотрел руки мертвяка.
Остатки краски.
И под ногтями, пусть ногти эти острижены коротко, да еще и отполированы до изящественного блеску.
— А чего сказать?
— Сан Саныч! — взмолилась Катарина. — Вы хоть…
— Я хоть, — согласился типус. — И хоть, и не хоть… труп как труп… на этой части причины смерти не имеется… вы голову привезли?
Себастьян покачал головой.
Собирался, но… запретили. Как же, вывозить ценную улику за пределы государства.
— Это зря, — Сан Саныч отщипнул луковое перышко и в рот сунул. — С головой оно как-то верней… отделили ее, к слову, при жизни, но аккуратно. Кто бы этим не занимался, а дело свое знал. Обратите внимание…
Он все ж покинул свой насест, пусть и с преогромною неохотой, причина которой, как Себастьян подозревал, была в исключительной непропорциональности телесной. Крупная шаровидная голова сидела на уродливо короткой шее, и казалось, будто шеи этой вовсе нет.
Плечи покатые.
Спина горбатая.
Ноги коротенькие и кривые. Широкие штаны кое-как прикрывали эту кривизну, но…
— Не всем суждено красавцами родиться, — философски заметил Сан Саныч, ковыляя к столу. Он и шел-то с немалым трудом, что ощущалось, как и раздражение его от необходимости ходить, и остановиться бы, передохнуть, но гордость не позволяла.
Себастьян отступил.
Чужую гордость он уважал.
Только Сан Саныч что-то да почуял. Нервически дернулась верхняя губа, обнажив белесые десна и кривоватые зубы, то ли сами по себе желтого колеру, то ли от табаку пострадавшие. А до табаку хозяин мертвецкой весьма охоч был. Табаком пропахла что серая его тройка, что руки, что волосы на оных руках.
К слову, густые такие волосы, хорошие.
— Вот погляньте, господин хороший…
— Он князь, — сочла нужным уточить госпожа дознаватель.
— Господин хороший князь, — Сан Саныч уточнение истолковал по-своему, — что вы видите?
И глазом левым, болотно-зеленого колеру покосился этак, с хитрецой. А пальцем аккурат в мясо ткнул. Ждал, что замутит? Раньше, оно, быть может, и замутило, но за годы службы организм Себастьянов изрядно окреп и на провокации подобные давно уж не поддавался.
— Аккуратно, — сказал он превежливым тоном и поклонился.
К подобному Сан Саныч приучен не был. И на поклон не поклоном ответил, но лишь хмыканьем. Щеку он поскреб и согласился:
— А то… только от и аккуратно можно по-разному… сперва вот кожу надрезали. От спины… по горлу, видите, линия подымается. Гортань не задел… потом мышцы… и затем уж кость пилил. Дело это небыстрое, но работал без спешки. Так что…
Сан Саныч руками развел.
— А кровь?
— Что кровь? Крови в нем немного осталось… и вот что интересно, трупных пятен нет. Значит, сцедили при жизни еще… будь голова, можно было б глянуть, потому как… — он замолчал на полуслове.
И прикрыл тело простыночкой.
— Договаривайте, Сан Саныч…
— Договорить я договорю, только пользы вам с того не будет… не будет пользы… а вред один… вам и без того вреда достанет…
— Сан Саныч!
— Что? Думаешь, не чую, чем пахнет? Дружбу развели… такую дружбу, что… — он сплюнул и плевок растер. — Я, князь, человек простой, мое дело мертвяков резать. А мертвяки, поверь опыту, народ в большинстве своем спокойный. Сами-то они через границы не бегают. Если вдруг и прибредет какой, то туточки его похоронят чин по чину, а не станут потрошить, мусор за двери вынося, — Сан Саныч говорил тихо и с какой-то неизбывной печалью, от которой зачесались крылья. — А они ишь затеяли… совместное расследование… ага…
— Что плохого…
— Цыц, девка… что плохого… молодая еще, в голове одни идеалы и воззвания… а ты-то уже хлебанул. Объясни этой дурехе, что плохого… вот, скажем, случись тебе, княже, туточки на ножа напороться. Или ей там грибочков отведать…
Мрачноватенькая перспектива, но не сказать, чтоб уж вовсе невозможная.
— Я не ем грибы, — Катарина нахохлилась.
— Тю, а кого это волнует? Если надо, накормят… а после устроят дознание. И будет всем весело… так весело, что Хельмова бездна льдом покроется.
— Возможно, вы преувеличиваете.
— Возможно… а может, и преуменьшаю… так что, думай, добрый господин князь, хорошенько думай… и за себя, и за эту вот… героиню-дознавательницу. Что до рассказу… то это ныне, почитай, сказка. Я работать тогда только-только начал… ох, и давненько это было, — Сан Саныч глаза к потолку воздел. И Себастьян глянул, больше для порядку, убедился, что на этом потолке ни нимф развратных, ни фавнов, ни иной какой живописи нет, и к покойничку повернулся. — В городке одном… тебе знакомом… Княжинск… туточки, если подумать, то недалече. Верст с десяток будет, если напрямки… так себе городишко. Скучен. Одно, что конопляные веревки там делают знатные. И маслице жмут. Тем и живут… половина мужиков на заводе, вторая — на фабрике. Стекло льют, но без фантазии, бутыли для этого вот маслица, которое потом по всему Хольму. В общем, чего я тебе рассказываю…
Он пыхнул табачком, и запах этот, пряный, нарядный какой-то как для сигар, наполнил помещение.
— И вот в этом городишке редко беда приключается. Бывает, конечно, что привезут покойничка. Кто от старости преставится, кто от болезни. Несчастные случаи, не без них… или вот шпана пошалит да силушку переоценит… было, что пацаненка одного свои же на нож поставили. Но это так, скорей исключение. И вот одного раза доставили мне тело… женское… особы, так сказать… нетяжелого поведения, да…
Катарина хмурилась.
С чего бы?
— Молодая была, но в городе ее знали… бабы как-то били, но скорей для порядка, чтоб не выделялась. Она числилась сортировщицей на фабрике, однако только вот и дело, что числилась… от кого-то дите нагуляла, сестрице подкинула растить… та-то правильная была, замуж вышла, но, помнится, тоже что-то да не заладилось с тем замужем. Врать не буду, дела давние, память подводит… главное, что в тот день эту дурищу кто-то под тележку столкнул. А тележки-то рельсовые, посадки высокой, и колеса стальные… летали вжик-вжик… чистенько… очень чистенько так срезали.
Он пыхнул дымом.
И отложил сигаретку. Наклонился. Ногу потер.
…болит. И боль эта, ноющая зудящая, мешает сосредоточиться. Но здесь не принято слабость выказывать. Да и вообще слабых и больных нигде не любят, а ему это место пришлось выгрызать зубами, раз за разом доказывая, что он-то никак не хуже прочих.
— И вот интересно… выпивши-то она была, это и свидетели говорят, и кровь… свидетели-то соврут, им это на раз чихнуть, а кровь — дело другое, кровь точно не обманет. Но алкоголя немного, так, стопочку опрокинула, и стало быть, на ногах держалась. Для нее стопка была, что чихнуть… это первая странность. А вторая — крови-то немного натекло… когда голову отпиливают, то фонтан быть должен… а тут так, лужица… и стало быть, ее уже мертвую под вагонетку пихнули. Кто? А никто… никто ничего не видел, не слышал и не знает…
Он подобрал сигаретку.
— Дело это несчастным случаем выставили… а было оно где-то тридцать лет тому…
— Совпадение? — Катарина поежилась.
А в мертвецкой и вправду холодно.
— Совпадение, может, и совпадение… в те года для баб местных зело неудачными были, да… вот еще, глянь сюда, — он вновь простыню откинул и в грудь ткнул. Сперва Себастьян даже не понял, на что смотреть. А потом увидел — над левым соском покойника бабочку махонькую, которую двумя пальцами прикрыть можно.
…а солнце-таки выглянуло.
И когда вышли из мертвецкой, вовсе покинули серое строение госпиталя, Себастьян зажмурился. Солнце было ярким. Ослепительным. А небо — черным. Вот и получалось, будто кто дырку в крышке, которою всю их компанию развеселую прикрыли, проковырял.
— Сан Саныч, — извиняясь, произнесла Катарина, — преувеличивает. Он хороший человек, только настроен изначально скептически. Причем ко всему…
— И его можно понять.
А буря будет.
Пусть солнце, но снежок сыплется… мелкий такой, поганый, и ветерочек ледяной до костей пробирает.
— Вы же не думаете, что…
— Что нас с вами, коллега, решили использовать в качестве жертвенных баранов? — Себастьян поднял воротник. — Не то, чтобы я всецело в этом уверен, но… возможности подобной не исключаю. Отнюдь.
— И…
А ведь она, несмотря на все звания, молода.
И действительно наивна. Не глупа, отнюдь, просто некоторые вещи, вполне очевидные тому же Сан Санычу, ей кажутся по меньшей мере невозможными. Да что там, ей просто в голову светлую не приходит, что ее могут просто взять и подставить.
— Не волнуйтесь, — Себастьян изобразил очаровательнейшую улыбку. — Я тоже не ем грибов… и к слову о еде… вам не кажется, что время давно уж близится к обеду?
…местная ресторация не сказать, чтобы так уж разительно отличалась от привычной сердцу. Пахло едой. Пространство. Сияющий пол. Столики под белыми покровами скатертей. Вазочки с сухими цветами. И лакей с гладкою прической на пробор. Согнулся, руку отставляя, будто не кланяясь гостям, но лишь демонстрируя им распрекрасное свое полотенчико.
На лице — выражение глубочайшей скуки.
Презрения даже.
Будто бы посетители ранние — а ресторация была пустовато — оторвали любезнейшего от дел куда как важных. И за то он намеревался мстить. Окинувши Себастьяна тягучим взглядом, лакей пропел:
— У нас с хвостами нельзя.
— Что, действительно? — Себастьян повернулся к старшему следователю.
— Полиция, — сквозь зубы произнесла она.
— Так полиции можно-с, — лакей одарил и ее взглядом, в котором читалось все, что думает он о полицейских, которые, вместо исполнения долга и защиты общества, по ресторациям расхаживают. — А с хвостами — нельзя-с…
— Простите, — откуда-то из-за кадки с развесистым деревом вынырнул полный господин в пиджачной тройке. И если лакей был снисходителен к гостям, то на физии оного господина прямо-таки застыло выражение чистого незамутненного счастья.
— Маркус… сгинь, — сквозь зубы произнес он едва слышным шепотом, и лакей подчинился, впрочем, подчинялся он с глубочайшим чувством собственного достоинства. — Мы рады… мы премного рады… мы просто-таки счастливы гостям…
Господин подхватил Катарину под локоток, потянулся было к Себастьяну, но на собственное счастье трогать воздержался.
— Даже хвостатым?
— Всем, — решительно заявил он. — Всем без исключения… у нас столуются самые… замечательные люди… и не люди…
— А у вас разве есть нелюди?
Вид господина вызывал стойкое раздражение.
Прям почесуху.
— Ах, кого только нет… давече вот, — господин насмешки не заметил или, что верней, почел за лучшее не обращать внимания. — Вот купец захаживал… из ваших… частый гость, да…
— Уж не Порфирий ли Витюльдович?
…а вот это интересно.
— Нет, что вы, что вы, — господин замахал руками, и Себастьян обратил внимание, что руки эти были маленькими, женскими почти. Узенькая ладошка, аккуратные тонкие пальчики с розовыми ноготочками. И широкая полоска черного кольца на левом мизинце. — Порфирий Витюльдович давненько уже не заглядывал. Мы соскучились… очень обстоятельный господин…
— А кто тогда?
Господин нахмурился было, но лицо его к этаким гримасам приучено не было, а потому выражение вышло скорее уж комичным.
— Ох… запамятовал, — с удивлением произнес он. — Честное слово, запамятовал… он к нам частенько… да-да, частенько… одно время сгинул, я уж подумал, что все… ан нет, объявился давече… и велено было, — это господин сказал громким шепотом, — обходиться ласково…
Интересно.
Куда интересней полупустого зала.
И пары хмурых соглядатаев, что лениво ковыряли мороженое, и пары же щебечущих девиц за соседним столиком. Щебетали они как-то слишком уж громко, не стесняясь при том весьма откровенно разглядывать Себастьяна.
Столик в укромном месте, между двумя пальмами в кадках.
Полумрак, созданный бархатом портьер. Хрустальная люстра светит до неприличия тускло, будто тоже исполняя высочайшее указание не тревожить гостя. На столике тотчас появился хрустальный графин с водой, в которой плавали сизые куски льда. И пара бокалов.
Плетеная корзинка с сухими лепешками…
…салфетка вспорхнула и улеглась на колени Катарины, которая к подобным фокусам, как и к подобным местам приучена не была.
— Погодите, — Себастьян удержал господина, чьего имени так и не узнал. — Не спешите… расскажите мне о вашем госте.
— Что именно? — подобрался тот.
И все одно улыбается.
Недоволен. Быть может, корит себя за излишнюю болтливость, а вот поди ж ты, улыбается.
Искренне.
Почти.
— Опишите его… быть может, я знаком?
— Описать… — господин задумался. И задумался крепко. И на лице его застыла гримаса скорби, ибо мыслям, во всяком случае таким, полицейско-описательного толку, не было места в голове господина. — Описать…
— Низкий он… или высокий?
— Низкий, — послушно повторили за Себастьяном. — Или высокий… помилуйте, господа… я вот на память никогда не пенял, а тут…
…понятно, гость, хоть и постоянный, а все не без подвоха. Выходит, с амулетом захаживал. Кого стерегся? Или привычка?
…да не понятно… если заезжал, то с разрешением, иначе через мост не пропустили бы. А если с разрешением, то номер оного в книге значится, достаточно лишь поднять записи и все прояснится. Тогда к чему вот эти тайны?
Амулеты?
Вряд ли б Особый отдел дозволил бы чужаку с амулетами просто так разгуливать.
— …раков наших дюже жаловал, в пиве вареных. Вы не желаете?
— Воздержусь.
Раки, они, конечно, с грибами мало общего имеют, но… Себастьян почесал руку.
Зудит.
Странно… или местный воздух на него такое воздействие оказывает? Или это нервное уже? Лечиться вам, княже, надобно… на водах.
Мысль показалась неожиданно привлекательной. А что, закрыть дело это и, если не уволиться, то всяко законный отпуск стребовать, а там — на воды. Можно, конечно, и к братцу в гости, а потом на воды… или к матушке… сколько лет уж не видел.
— …и еще заказывать изволит парфэ яблочное…
Себастьян заставил себя вернуться к разговору.
— А что, хорошее парфе?
— Отменное…
— Тогда и мы закажем. Только сначала… чего предложите?
…если отравить вздумают, то отравят. Одна надежда, что натура паскудная метаморфическая к большинству ядов не восприимчива, но с другой стороны особисты, чай, не просто так мороженое свое ковыряют, подберут для Себастьяна отраву узкого профиля действия.
Аппетиту подобные мысли не прибавляли.
— …суп-пюре с семгой и тыквенными семечками. Ягнячьи ребрышки на гриле… соус из синего сыра…
…синего сыра пробовать не доводилось.
Может, все-таки грибы? Если травиться, то привычным…
— …салат «Диетический» из проростков пшеницы с огурцом и каперсами…
…а все-таки слухи о всеобщей бедности Хольмского народа несколько преувеличены, если уж с проростками и каперсами.
— …или вот «Сытный» горячий с раковыми шейками и перепелиными яйцами…
…или это не для всех?
Раков на всех, небось, не хватит… вон, по лицу Катарины видно, что этакое меню ей прежде не озвучивали.
— А и несите! — велел Себастьян.
— Что нести? — бровка господина приподнялась.
— Все несите, только, любезный, — капризный тон дался без особого труда, — уж лично проследите, чтобы ваш повар постарался, а то знаете, как бывает, принесут горячий салат, а он холодней вчерашнего покойника…
…князь преобразился.
Когда?
В мертвецкой он был иным. Спокойным. Собранным. И с Сан Санычем разговаривал вежливо, без всякое снисходительности, что было правильно, поскольку Сан Саныч пусть и знающий человек, но обидчивый до крайности. А князь сумел общий язык отыскать.
И потому Сан Саныч рассказал…
…почему раньше молчал? Ведь знал… про бабочек знал? Или скорее… конечно, память человеческая подобна чердаку, всяким хламом забитому, так дядя Петер говаривал. И поди сыщи среди хлама этого нужное.
Тем паче, что случилась та история давно.
А бабочка-татуировка…
…мало ли их было?
Может, и мало… но тут совпало одно к одному, голова отрезанная к голове, картинка к картинке…
— У вас всегда так немноголюдно? — брюзгливо осведомился князь, ковыряясь в салате. Он вытаскивал нити проростков, подносил их к глазам, разглядывал и выкладывал на салфетку. И говоря по правде, в чем-то Катарина его понимала — походили они на тонких белых червей.
— Сейчас день. Редко кто обедает в ресторане. Люди предпочитают что-то попроще…
…а вот суп был хорош, плотный, сладковато-кислый, с отчетливым вкусом рыбы. А князь скривился. И дважды отправлял свой на кухню. Мол, один раз слишком холодным принесли, в другой — чересчур горячим. Салат ему не понравился видом.
Ягнячьи ребрышки были пересушены.
И главное, говорил он это таким отвратно-ноющим тоном, что хотелось взвыть.
— И я их понимаю, это есть решительно невозможно! — князь произнес сие громко, чтобы слышали все.
Его и слышали.
Девицы щебечущие и те примолкли.
Впрочем, следовало признать, что показное возмущение князя никоим образом не сказалось на его аппетите. Невкусный салат он съел, как и ягнячьи ребрышки с пюре из сельдерея. И пусть всем видом своим показывал, какие нечеловеческие усилия ему приходится для того прилагать, но тарелки ушли на кухню пустыми.
— Снежит, — князь повернулся к окну и пальчиком отодвинул бархатную портьеру, после чего демонстративнейшим образом пальчик вытер о скатерть. — Похоже, это надолго… мне придется задержаться у вас. Надеюсь, в этом захолустье есть приличное заведение, где можно переночевать.
— Смотря что вы посчитаете приличным… — Катарина старалась держаться ровно.
Может, князьям и вправду нынешняя ресторация кажется недостаточно роскошной.
— Боги милосердные, — князь манерно прижал ладонь ко лбу. — Достаточно будет, чтобы там клопы не бегали…
— «Княжеская» гостиница… лучшая в городе.
— …и чтобы из окон не дуло. У меня здоровье слабое…
…а производит впечатление крепкого человека.
— Не дует, — уверила Катарина, хотя самой ей в гостинице бывать не доводилось.
— И вода горячая, — князь капризно оттопырил губу. — Вода там имеется?
— Безусловно…
— И чтобы белье льняное. Хлопок для меня жестковат, а от шелка кожа зудеть начинает. На шелк у меня аллергия…
— Хорошо, — Катарина чувствовала, что теряет смысл разговора.
Нет, шелковые простыни, может, и сыскались бы по особому запросу, но…
— И еще, чтобы соседей никаких, а то знаете, как оно бывает, поселят рядом какого-нибудь… не знаю… из тех, что при скорых деньгах, — князь говорил это с пресерьезнейшим выражением лица, — но безо всякого понимания. И начинает оная личность пить неумеренно. И ладно бы, пускай себе пила бы, пусть бы и вовсе… но ведь оные личности тихо пороку предаваться не умеют. Им всенепременно надобно или за мамзелями извозчика послать, чтобы с оными мамзелями до утра праздновать, или песни петь тянет… хоры там, цыганы с медведями…
— Цыганов с медведями не будет, — пообещала Катарина, потому как за весь, пусть и не такой долгий срок службы, но все же не встречалось ей ни единой жалобы на цыган.
И на медведей тоже.
— Хорошо, — князь сложил руки над салфеточкой.
Вид его, с поджатыми губами, с носом, который вдруг будто бы стал больше, а носогубные складки — глубже, был преисполнен чистой скорби и недоверия. И на Катарину он взирал с кротким упреком, отчего ей стало совсем не по себе.
— И чтобы гулящие женщины не ходили, а то случалось мне…
…хвост князя раздраженно щелкнул.
И сбил чашку с недопитым кофеем, которая полетела не на пол, но аккурат на белоснежные брюки князя, избавляя их от этой без малого вызывающей белоснежности.
Он что, издевается?
— Унесите это! — князь упал на диванчик, прикрывши очи. Впрочем, стоило молоденькой продавщице сделать шаг к полкам, и страдалец очнулся. — Нет! Погодите! Принесите… вот те, серенькие… и рябенькие еще…
Рядом на втором диванчике росла гора вещей.
Сереньких.
Рябеньких.
И еще не известно каких. Катарине зверски хотелось взять и спрятаться в рыхлую эту кучу.
— Полагаете, мне это пойдет? — князь протянул руку и подцепил мизинчиком верхнюю пару. — Или вот это?
В голосе его слышалась величайшая мука.
Штаны были…
Как штаны.
Широковаты, мягко говоря. Из плотной жесткой ткани в поперечную полоску. И главное колер имели темно-синий, а полоска — желта.
Князь приложил штаны к груди, и стало понятно, что их хватило бы на двух, а то и на трех особ столь тощих.
— Нет, унесите… и вот те… а вон те принесите, будьте уж любезны… — от визгливых ноток в его голосе у Катарины началась головная боль. Нет, началась она еще с час тому, когда она за ручку привела князя в магазин, искренне надеясь, что он разрешит возникшую вдруг проблему быстро и…
— Нет, не те… я велел горчичного, а вы мне подаете цвету шафрана. Носить шафран в нынешнем сезоне — признак дурновкусия…
Продавщица воззарилась на Катарину.
Но что та могла?
— А материя? Из чего, позвольте, их шили? Нет уж, погодите, раз принесли, то мерить станем…
…о нет…
— Полагаете, хорошо? — князь крутанулся перед зеркалом. — Как-то они мешковаты…
…предыдущие были широковаты.
…узковаты.
…коротки безбожно.
…просто-напросто уродливы…
…но ни одну пару князь не разрешил вернуть на место.
— Нет, это просто-напросто невозможно, — он вновь рухнул на диванчик, который заскрипел, и в скрипе том растворился стон продавщицы. Она держалась. Будь князь из местных, давно уж получил бы отповедь, но нет, его нездешность была столь же заметна, сколь и отсутствие обручального кольца на смуглом пальце. Да и без оного воздействовал он на слабый пол самым удивительным образом. Стоило войти в магазин, и хмурая обычно заведующая — Катарина прекрасно знала эту даму в летах, вечно недовольную, злую даже — расплылась в улыбке.
Помолодела.
Легким движением рук взбила и без того пышную прическу.
А как она плыла по залу, покачивая бедрами.
И как говорила низким гортанным голосом, и как смотрела… что уж о молоденьких продавщицах говорить, которых в зале оказалось аж пятеро. А на позапрошлой неделе Катарина полчаса гуляла по пустому залу, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь.
И главное, князь принимал это восхищение — совершенно непонятное, к слову, потому что, если разобраться, не было в нем ничего выдающегося, кроме хвоста, — как должное.
Привык?
— Нет, решительным образом не понимаю, — дребезжащие ноты в голосе его заставили Катарину скривиться. — Кто вообще носит подобное?
Следовало признать, что в штанах со штрипками, которые на тощем теле князя держались исключительно благодаря широченным подтяжкам — их в срочнейшем порядке доставили из соседнего отделу — он выглядел препотешно.
— Носят, — вздохнула Катарина. — Поверьте…
…к примеру, ее сосед.
Или вот Харольд, жена которого время от времени вспоминает о женином долге и радует мужа очередною обновкой. В прошлый раз это были клетчатые брюки с красными отворотами и начищенными медными пуговицами.
— Нет, заверните… и то, пожалуй… и вон те… и еще… — княжий мизинчик тыкал то в одни, то в другие брюки безо всякого, впрочем, плана. — Пусть будут… прислуге подарю.
Может, и так, но… смысла в том не было.