Глава 18. Где ведутся разговоры и случаются дела
Одним жизнь дала крылья, другим — пенделя. И вроде бы все летят, но какие разные ощущения и перспективы…
Из философских бесед застольных
…Себастьян знал, что ждать будут.
…и как будут.
…и от этой своей прозорливости становилось невыносимо скучно.
…девицы в ресторации, девицы в магазине… и ладно бы толковые, но нет, путаются, что в цветах, что в размерах, и злятся, и на суровую даму внушительных телес косятся с упреком, будто бы она виновата, что на местной мануфактуре придумали шить разные фасоны, не говоря уж о размерах. И становится ясно, что в магазине эти девицы объявились, хорошо если к сегодняшнему утру… интересно, а если б с кофием он фокус не выкинул, то…
Сами бы придумали?
Предлог отыскать несложно, а уж его непоседливую натуру, верно, вдоль и поперек изучили… и сопровождать станут, тут думать нечего, но хорошо, если все только сопровождением и закончится.
— Ах, вам так идет, — не моргнувши глазом, соврала белявая девица. И от аханья этого немалое богатство ее, выпиравшее из форменного наряду продавщицы, пришло в волнение.
Только… скучно.
Что белявая.
Что чернявая.
Что вон та, рыженькая, с лисьею мордашкой. Эта говорит мало, но крутится рядом, и пахнет от нее… хорошо пахнет.
Слишком уж хорошо.
…а выбор у них невелик. Нет, не сказать, чтобы вовсе беден. Обыкновенной лавки среднее руки. И смешно было бы ждать здесь костюмов аглицкой шерсти, но смех смехом, а работа работой. Себастьян покосился на старшего следователя, которая изо всех сил пыталась сделать вид, что знать его не знает, и вовсе в месте этом оказалась случайно…
…он надеялся, что любезнейшей коллеге изрядно надоел, чтобы не искать с ним встречи.
— Унесите… — он сунул мятые брюки белявой и, подождав, пока вернет она их на полку — судя по мрачному лицу суровой дамы, полка была отнюдь не та, что надобно, — капризно потребовал. — Хотя нет, верните, надобно еще раз примерить…
…дама с трудом сдерживала улыбку.
Магазин Себастьян покидал уже в сумерках.
Снежило.
Густо. Пышно. Неба за снегом и того не видать было. И в белой этой круговерти таяли редкие фонари. Себастьян поднял воротник пальто.
Вздохнул.
Эх, лето бы… летом было бы проще, а тут…
— Сюда складывайте, — Катарина открыла дверцы. На Себастьяна она старалась не смотреть.
Хорошо.
Самодур? Как есть самодур. И сам устал от этого представления, но иначе не выйдет…
Себастьян смотрел, как пакеты, пакетики и свертки — в конце концов, к каждым брюкам требовалась рубашка, а к оной — галстук, запонки и прочие важные мелочи — сгружают в «Призрака».
…отрезанная голова.
…и бабочка.
…с бабочками надобно разобраться.
…и прав недобрый доктор, хозяин мертвецкой, раньше Хольм не стал бы сор избы выносить, но… что изменилось?
…почему?
…храм ли открытый тому причиной? Политика? Экономика, как сие баили в газетах… или же другое что стоит? Воевать? Торговать? Погано, когда стоишь от так на доске шахматной безмолвною пешкой, когда два старых неприятеля решили партейку-другую сыграть. И ведь нечего кивать, не случайно его выбрали. Нет, собственные страхи подкармливать — дело дурное, что в небо пальцем тыкать. Дыру не пробьешь, только дураком покажешься.
…в гостинице встречали. Хорошо, без хлеба-соли, но с поклонами. И гостиница неплоха. Высокое строение серого местного камня. Ни портиков, ни колонн, ни прочих излишеств, но все ж была в линиях ее некая внутренняя гармония, радовавшая взгляд.
Лестница с высокими ступенями.
Двери дубовые.
Любезный швейцар.
Запах цветов. Каких — не понять, но запах ненавязчивый, легкий. Потолки высокие, сводчатые. Люстра хрустальная светит ярко. Алый бархат и позолота, но тоже не обильная, без излишней помпезности. Непременные кадки с деревами. Бронзовые цветочницы, в которых полыхают алым цветом розы.
Портрет князя.
Дорожка алая.
Конторка.
За нею — решетки лифтовых шахт виднеются.
Перед — козетки и девицы на козетках, кажется, ресторанные. Все сидят и щебечут, щебечут… с явною натугой уже щебечут. А что поделаешь, работа такая…
— Мы рады… — обратился к Себастьяну управляющий, но был не замечен.
— Вы уверены, что это единственное приличное заведение в городе? — Себастьян обвел придирчивым взглядом холл. — Здесь воняет!
— Чем?
Глаз у управляющего дрогнул.
— Цветами.
— Цветами пахнет, — возразила Катарина, на лице которой читалось вполне себе понятное, человеческое даже желание взять Себастьяна и притопить, если не в фонтанчике, за неимением оного поблизости, то хоть бы в клозете.
— Это когда цветы приличные, то пахнет, а тут… — Себастьян ткнул мизинчиком в розу. — Воняет… редкостно… уберите…
…девицы перестали щебетать.
…а в номер его проводили едва ль не под рученьки взявши. Спереди управляющий, кланяясь беспрестанно, и так у него это ловко выходило, что становилось понятно — не в первый раз. Небось, гостиница сия и вправду немало всякого перевидала, в том числе и начальства, которое, надо полагать, от познаньского не сильно отличное. За Себастьяном три лакея с видом преторжественным пакеты несли. К правой руке прикипела розовощекая девица. К левой — бледная… откудова взялись и как, он и сам не понял. Но слава Вотану, щебетать перестали, только вздыхали томно и губы облизывали, да выгибались, норовя в глаза заглянуть, что на ходу было делать совсем уж неудобно…
А Катарина отстала.
Потерялась, проявив редкостное благоразумие.
Было немного жаль.
— Вот, — перед ним торжественно распахнули резную дверь. — Лучший номер…
Вспыхнули колбы электрических ламп.
А что, весьма даже неплохо… номер просторный.
Уютный.
Ковер. Камин. Пара кресел. Стол с лапами, куда ж ныне без лап-то резных. Картины, к счастью, без светлого лика Князя, лицезреть которого у Себастьяна охоты не было, но с весьма приличными сельскими пасторалями.
— Холодно, — капризно заметил Себастьян.
И девицы вздохнули.
— Камин будет зажжен немедля, — а выдержка у управляющего отменнейшая.
— И дует…
— Окна занавесим…
— Тогда темно станет…
— Можно принести еще ламп.
— Принесите… только постарайтесь отыскать не такие уродливые…
…он заставил трижды лампы менять. И затребовал ужин. Долго мучил винную карту, сетуя, что выбор невелик — к слову, на сей раз даже кривить душой не пришлось, ибо выбор был в самом деле невелик. Дважды отправлял ужин на кухню, надеясь, что повар все ж не сдобрит фирменную солянку ядом. Несколько раз капризно требовал десерту для дам, которые мило хихикали и почти натурально смущались, чтобы передумать и вновь отправить десерт… и потребовать…
…и когда за лакеем, во взгляде которого уже явственно читалась та самая хваленая пролетарская ненависть, коею Себастьяна пугали, захлопнулась дверь, позволил себе расслабиться.
Почти.
— Вы такой суровый, — мурлыкнула блондиночка с кучеряшками, из которых выглядывали махонькие разноцветные перышки.
— Уставший… — брюнетка подвинулась ближе.
И губу облизала.
Медленно. Томно.
— Не обветреются? — осведомился Себастьян, подвинув к себе вазочку с сырным кремом, в который щедрою рукой сыпанули ягод.
— Что?
— Если часто облизывать губы, они обветриваться начнут, — он подвинул и вторую вазочку. Ему нужнее.
Кто бы знал, сколько душевных сил забирают подобные капризы.
Девицы переглянулись. И блондинка наклонилась, исторгнув томный вздох.
— Вам дурно? — поинтересовался Себастьян.
— Мне хорошо…
— А по вам не скажешь… — он ткнул черенком ложечки в грудь. — Вы уж извините, что говорю, как оно есть, но сдается, вы слишком уж в корсет затянулись.
На щечках блондинки полыхнул румянец.
— Это почему же?
Себастьян огляделся, убеждаясь, что кроме пары этих вот птичек в номере нет никого. И девицы тоже оглянулись, так, на всякий случай. Он наклонился к самому ушку. Дыхнул. И нежно-нежно прошептал:
— Выпирает все.
— Оно… от волнения… — упрямо выдавила девица.
— Ужас какой…
— Почему ужас? — с явною обидой поинтересовалась она.
— Вам нельзя волноваться, — Себастьян ложечку облизал и пояснил. — А то вдруг оно выпрется совсем и назад не вопрется? Как тогда быть?
О… эти взгляды не обещали ничего хорошего.
— Вы… вы шутите, — несколько неуверенно произнесла брюнетка и вновь облизала губы.
— Или это нервное? — Себастьян взял ее за руку. — Вы, главное, не переживайте, потому что это лечится…
— Что?
— Да почти все сейчас лечится, если хорошего врача найти…
— Я здорова!
— Вы уверены?
Девица вскочила.
— Я… я…
— Это душевное томление, — подсказала ей подружка, старательно улыбаясь.
— Душевное? С душевным томлением сложно, — Себастьян откинулся и вазочку с кремом на колено поставил, защищая оное колено от посягательств. А то недоглядишь, так и уложат какую-нибудь ручку трепетную, которую если и отдерешь, то только вместе со штанами.
Штаны ему еще пригодятся.
— Тут надобно желудок проверить. Матушка моя уверяла давече, что современная наука установила, будто бы все душевные давления…
— Томления, — сквозь зубы произнесла блондинка, но все ж подвинулась еще ближе. И изогнулась, отчего немалые ее достоинства выперлись еще больше.
— Не важно, главное, что происходят они большей частью от несварения. Вот поест человек, скажем, капусты. Спать ляжет. И не спится ему… мается, бедолага, думает, что с души, но на самом деле — исключительно газы мучают…
— Я не ела капусты! — возмутилась брюнетка. — И газы меня не мучают…
— Это хорошо, что не мучают. Наслаждайтесь.
— Газами? — глаза гневно блеснули.
А Себастьян пожал плечами:
— У каждого свои маленькие радости…
— Вы…
Он повернулся к блондинке и потыкал ложечкой в бюст.
— Видите, лезут-с… не затягивайтесь так туго, а то ж передавите. И дышите, дышите… вы покраснели. Это явно от кислородного голодания. Ну-ка сделайте глубокий вдох… вот так…
…блондинка закашлялась, и Себастьян не без удовольствия похлопал ее по спине.
— Ничего, это бывает… дышите глубже и привыкнете.
— К чему? — выдавила она.
— Ко всему…
— Я в вас влюбилась! — блондинка в отчаянии посмотрела на напарницу.
— Что, совсем?
— Совсем, — призналась она и подвинулась ближе.
— На хвост не сядьте, — заметил Себастьян, хвост на всякий случай на другую сторону перекинув. А то мало ли… а брюнетку-то передернуло.
И у блондинки губа задрожала.
Того и гляди расплачется.
— Я как увидела вас, так… голова закружилась…
— Это от корсета…
— …и сердце так колотится… вот послушайте… — она с готовностью подставила грудь для слушания, но Себастьян от высокой чести отказался.
— Извините, у меня фонендоскопа нет.
— А вы ухом…
— Воспитание не позволяет ухом чужие сердца слушать. Кстати, вы чем душились? — он потянул носом. — Розами… у меня на розы аллергия…
И почесался.
Задумался.
И добавил.
— А может, не на розы… может, все же лишай… тут ведь, когда свербеть начинает, то сразу не понятно…
Девицы замерли.
— Что? Думаете, все-таки лишай? Нет… не должно бы… та девица клялась, что не лишайная…
— К-какая девица?
— Правда… от про другое она соврала, — Себастьян поскреб ногу, сперва щиколотку, после колено, а там и повыше. — Да… определенно соврала… никому нельзя верить…
Обе соблазнительницы, изрядно подрастерявши пылу, уставились на Себастьяна круглыми глазами. Он же, поерзавши, поскреб там, где воспитанный человек чесаться не станет, особенно при дамах.
— …а с виду такая приличная казалась… три злотня взяла… — он поерзал сильней. — Что вы так смотрите? У всех свои слабости… кто-то вот газами наслаждается…
— Я не наслаждаюсь! — взвизгнула брюнетка, явно растерявши былой задор.
— Да? А зря… в жизни оно как, или ты наслаждаешься жизнью, или очень даже наоборот… когда наоборот, то хуже… кстати, надеюсь, у вас тут в аптеках ртуть продают?
— Ртуть? Зачем вам ртуть?
— Да так… — Себастьян слегка смутился. — Мало ли… вдруг да… прошлое, девоньки, оно бесследно не проходит… и порой, чтобы прошло…
Лица подружек мрачнели все больше.
— …ртуть надобна. Хорошая… а ж пожалеешь на хорошую и потом то ли нос отвалится, то ли хвост, то ли еще чего…
Еще чего, к счастью, отваливаться в ближайшем будущем не собиралось. Но синюшные пятна, проступившие на коже, и без того вид имели самый зловещий.
Послюнявив палец, Себастьян потер щеку, на которой аккурат пятно расползалось, да душевное такое, с трещинками — благо, зеркал в нумере имелось изрядно.
— А это, — совсем уж по-дружески произнес князь, тыцнувши в бюст облизанным пальцем, — ты все ж прикрой… застудишь.
…а нервишки у агентов могли б и покрепче быть.
Себастьян запер дверь и подмигнул отражению в зеркале. Жизнь снова становилась интересной.
…в этой части города и днем было темно, что уж говорить о вечере.
Небо сизое, низкое. Снег сыплет. Редкие фонари подмигивают, готовые погаснуть при малейшем признаке угрозы. И в их дрожащем свете по стенам многоэтажных домов скачут уродливые тени.
Рожи корчат.
Глядеть противно.
И страшновато. Как есть страшновато. Он рад был бы очутиться в ином месте, но…
…супруга не поймет.
…да и чего здесь бояться? В Хольме он бывал не раз, и не два по делам торговым… и вновь же по торговым. И нынешний визит, нельзя сказать, чтобы вовсе не отличался от предыдущих, но…
Холодно.
Ветер пронизывающий.
…и пальтецо древнее исхудавшее… у него имелись и получше, однако сюда он предпочитал выбирать одежу попроще, чтобы не привлекать излишнего внимания.
…запаздывали.
…и на плотной ткани, прикрывавшей, что телегу, что нехитрый груз, постепенно вырастал сугроб.
Человек вытащил из нагрудного кармана луковицу часов, убеждаясь, что тот, кого он ждал, запаздывал вовсе уж бессовестно. Прежде за ним подобного не водилось.
— Доброго вечера, добрый господин, — человек появился из снежной круговерти, за которой уж не видно было ни домов, ни заборов.
— Доброго, доброго… а вы…
Незнаком.
И от этого не по себе. Вдруг да… нет, все ведь договорено… и все одно сердце застучало.
— Вы ждете друга, — человек поднял воротник дрянной куртенки, какой-то слишком уж короткой для него. — Но друг наш приболел…
— Сочувствую премного.
— Однако, надеюсь, вы привезли подарок?
— Смотря что привезли вы… — пан Белялинский подул на окоченевшие руки и с неожиданной злостью подумал, что жена того не стоит.
…рисковать.
…сколько раз он рисковал ради нее? Сперва, когда еще добивался руки, доказывая, что он, безродный и никчемный торговец достоин высокой такой чести. Потом вновь доказывая, что она не ошиблась. И теперь вот… и как получилось, что он снова и снова оказывался ей должен?
Любовь.
Уважение.
Деньги… и все-то она принимала с небрежною снисходительностью, будто и не ждала иного.
…платья, серьги… шали какие-то совсем уж безумной цены… туфельки-чулочки… приемы… и она королевой, гордая, плывущая средь других, глядящая на всех свысока… бриллиантовая диадема… тридцать пять тысяч… непомерная сумма, едва ль не годовой доход его… и попытался было объяснить, что не способен потянуть.
Ан нет, уперлась.
Плакала.
А после, когда слезы не помогли, замкнулась, сделалась мрачна и презрительна, холодна как… а он, промучавшись с две недели, все ж поддался, купил.
И серьги.
И после уже покупал, не глядя, не думая… с каждым выписанным чеком все глубже увязая в долговой яме. И она же, стоило завести о том речь, сделала его виноватым. Мол, не умеет дела вести…
— Привезли, не волнуйтесь, — человек с легкостью запрыгнул на козлы. — Вот.
Он протянул махонький мешочек.
И сам его развязал. Вытряхнул на ладонь содержимое. В нынешнем неверном свете камни гляделись буро-желтыми, некрасивыми. Впрочем, и при дневном-то они особою красотой не отличались. Мелкие, с горох. Кривоватые. Неприятные с виду.
Теплые.
Всегда теплые.
…дорогие.
…и там, по другую сторону границы, ждут их. За каждый дадут полторы тысячи, а здесь… договаривались на три дюжины, но камней явно больше.
— Это аванс за следующую поставку, — сказал человек, сгребая камни в мешочек. — Я надеюсь, что она не замедлит себя ждать?
— Не замедлит.
Мешочек с драгоценным содержимым — получится рассчитаться хотя бы с основными долгами, а еще пара походов, то и со всеми — исчез в особом кармане куртки.
— Великолепно… и когда?
— Когда вам надо?
— Давайте… семь дней?
А ведь лица гостя не разглядеть… но с другой стороны, надо ли глядеть? Весь жизненный опыт пана Белялинского подсказывал, что в делах нынешних от многих знаний многие же печали приключаются.
Он поклонился и слез с телеги.
— До встречи… и к слову, постарайтесь с грузом обходится помягче…
— Куда уж…
…он ведь старался.
…он и гроб выбрал из тех, что подороже, и соломки внутрь положил, чтоб уж не побилась, и не веревками связывал, а лентами.
…и будь его воля…
Пан Белялинский вздохнул.
…и вдохнул.
Воздух сырой, едкий. Мешается с дымом заводов, со снежною крупой, которая пахнет отчего-то не снегом, но прелою листвой… могилою… и все одно этот воздух вдруг показался… особым?
Пан Белялинский шел быстрым шагом и дышал, едва ль не задыхался. И остановился, лишь выбравшись на Проспект Независимости, широкий и хорошо освещенный. Он зажмурился, не способный вынести сразу яркий этот свет.
И встал.
И вцепился в фонарный столб, с каким-то мучительным наслаждением ощущая, как холод металла проникает в кожу. Этот холод отрезвлял. И то, что прежде казалось таким уж важным, вдруг утратило всяческий смысл.
Ганна?
Он любил ее… для нее и делал… многое делал, за что теперь было стыдно и горько… а она? Она раз за разом использовала эту любовь, пока не осталось ее ни капли… ни любви, ни души… одно только…
Мерзость.
…в кого они превратились? Оба… он чудовище, но и она, его Ганна, не меньшее, если готова ради денег, ради славы… диадемы… серег… первая красавица… или первая дама… а он потакал, слабовольный… ничего, сегодня все изменится.
Изменилось.
Он не знает, что станется с той девушкой, которая… не важно…
…камни.
…их ждут.
…и примут, сколько бы ни привез…
Заплатят наличными. Ганна потребует деньги. Ей за платья отдать надо, за ткани… но нет… он мужчина или как? Он заплатит те долги, которые становятся опасными. А после выставит дом на продажу. Хочется ей или нет… если будет упрямится, то, слава Богам, разводы еще разрешены…
…нет, развод опасно.
— Вы пьяны? — строгий голос заставил очнуться.
Пан Белялински поднял взгляд на полицмейстера. В белом форменном тулупе тот казался вылепленным из снега.
— Нет. Простите. Сердце… вот… — он протянул сложенные вчетверо бумаги.
Разрешение на пребывание.
Временная регистрация.
И еще пяток столь же важных бумажек, которые изучили превнимательнейшим образом.
— Может, вас в больницу доставить?
— А… нет, не стоит… уже прошло, — пан Белялинский потер грудь.
А ведь и вправду прошло, что сердце, которое в последнее время взяло моду то ныть, то колоть, то вовсе обмирать тревожно, отчего тело покрывалось липким холодным потом.
— Вы уверены? — полицмейстер хмурился.
Недоволен.
Конечно, чужаки в Хольме — дело такое… непривычное. И пусть документы у пана Белялинского, спасибо друзьям его давним, в полном порядке, но случись с ним какая неприятность, пану полицмейстеру многое объяснять придется.
— Да. Это… случается, — пан Белялинский с неохотой отпустил фонарь. — Я в «Княжеской» остановился… тут недалеко…
— Я вас провожу.
Это было сказано тоном, не терпящим возражений. Но возражать пан Белялинский и не думал. Пускай себе. Он шел медленно, пробираясь сквозь снегопад, который был густым, плотным, и потому ощущение складывалось, будто бы пан Белялинский прям в сугробе путешествовать изволит…
…развода она не даст.
…не по доброй воле. Развод — это же удар по репутации… как же, она, Ганна, вся великолепная такая, и не сумела супруга удержать… засмеют… а смех для нее — горше яда… и значит, не допустит… костьми ляжет…
…угрозами…
…а ей есть чем пригрозить. И пусть сама она ныне завязана в делах неблаговидных, но… не пощадит… да и хитра, скользка, что гадюка при линьке… с нее станется в полицию пойти.
Наплетет, будто не знала, чем муж занимается…
…или вот боялась.
…или еще чего придумает… слабая несчастная женщина… и пусть в городишке ей после такого скандалу не остаться, но мстительную натуру Ганны сей факт не остановит.
Уедет.
И деньги, им заработанные, с собою прихватит… а он…
…серое здание, облепленное снегом, гляделось уродливым. И на лестнице пан Белялински остановился, переводя дух. Ах, сердце, сердце… к врачу и вправду стоит заглянуть, пусть выпишет какого снадобья. И лучше, чтобы к местному, в Хольме знают толк в сердечных болезнях…
…а может, сюда переехать?
Нет, дурная мысль… его друзья, конечно, помогут, но… кому он тут надобен, говоря-то по правде? Еще по ту сторону границы, со связями своими, с редким умением, от батюшки доставшимся… мог бы и ведьмаком стать при должном старании, но…
…встретил ее…
…всю жизнь перевернула, загубила, дрянь такая.
— Может, вам все же стоит вызвать врача? — полицмейстер разглядывал гостя хмуро, прикидывая, сейчас помрет или дотянет до утра. Уж больно тот был бледен, аж до синевы. Хотя, может статься, синева эта не сама по себе, но исключительно результатом освещения?
Хорошо бы к утру…
…смена его к полуночи закончится, а с нею и ответственность за происходящее на вверенной территории…
— Вызову, — пообещал познанец, трогая грудь. — Всенепременно. Благодарю вас за заботу…
И поклонился.
Смешной.
Уже в нумере — взял пан Белялинский попроще, прошли времена, когда он мог позволить себе люксовыми баловаться — он лег на постель, прямо как был, в одежде.
Сероватый потолок.
Сероватые обои в серый же цветочек.
Ковер мышастого цвета. Стол. Стул. Шкап полупустой с парою вешалок…
…в Хольме ему делать нечего… а вот…
…мысль, настигшая его на улице, никак не желала отвязаться… Ганна его не отпустит… слишком жадна и самолюбива… а значит…
…если он и вправду желает стать свободным…
…а он желает…
…дочери…
…взрослые и ко всему, что осознавать крайне печально, становятся точною копией Ганны…
…нет, они если и знают, то самую малость… и в полицию не побегут… и… и глядишь, опомнятся, еще не поздно.
Пан Белялинский вытащил мешочек с камнями и высыпал содержимое. Пересчитал. Так и есть, пять десятков…
…состояние.
…и это состояние пойдет по ветру, как ушло другое. он должен освободиться… конечно… это не будет убийством, это будет спасением… и не только для него… а панна Гуржакова… она, пусть и норову сурового, но… она вдовица…
…он вдовец.
Будущий.
И…
…сердце застучало ровно, спокойно, будто принятое решение освободило пана Белялинского от гнета прошедших лет. И дел минувших.