Глава 19. О прогулках ночных
Если не можешь быть хорошим примером, будь чудовищным предостережением.
Из мыслей князя Вевельского о личном.
Себастьян потянулся.
Глянул на часы.
Время было не сказать, чтоб совсем уж поздним, однако… он повесил на ручку двери табличку, благо, сыскалась нужная, и вернулся к зеркалу. Встал.
Отражение пошло рябью.
Оно менялось, пусть и не быстро, но все же… стало ниже. И шире в плечах, и сами эти плечи сделались покатыми. Руки вытянулись, а шея наоборот укоротилась.
Человек, стоявший в нумере-люкс, выглядел не то, чтобы отвратительно, скорее уж обыкновенно. На этого человека аккурат неплохо сел, что серый пиджачишко невнятного крою, что столь же серые мешковатые брюки, не спадавшие с тощей его задницы исключительно из-за подтяжек. Рубашка нашлась, грязно-белая и в меру мятая.
Себастьян руками разгладил рыжеватые космы и подмигнул сам себе.
С обувкой, конечно, дело обстояло печальней, но… авось, никто не станет приглядываться.
Он еще раз проверил дверь — заперта ли, и выбрался на балкон.
Ветерок был свеж.
Снежило.
Не самая удачная погода для прогулки, но… другой такой оказии может и не случиться. Говоря по правде, Себастьян и сам не знал, куда гулять собирается, а, главное, зачем, но чутье подсказывало, что оно ему действительно надо.
А раз надо…
Он спрыгнул с балкона, рухнувши в рыхловатый снег, покатился, беззлобно матерясь. Высота была не самою большой, но все же… Себастьян встал.
Отряхнулся кое-как.
Дернул носом, принюхиваясь… снегом пахло. Чистым снегом. И чистым небом, которое ныне явило меховое подбрюшье свое… а в остальном — тишь и благодать.
Улица.
Фонарь.
Аптека, судя по вывеске. Себастьян подергал дверь, убеждаясь, что заперто. Ему бы кабак сыскать, но он не был уверен, что в Хольме кабаки вовсе наличествуют. Хотя… логика подсказывала, что, коль имеются люди, то и отдыхать они должны были где-то.
Он выбрался на широкий проспект, где, невзирая на снег и ветер, было все ж людно, и сунув руки в карманы неспешным шагом двинулся вдоль витрин. В походке его появилась этакая показная небрежность, свойственная морякам, в зубах сама собой появилась цигаретка. Руки нырнули в карманы брюк, растягивая оные, отчего сами брюки сделались короче, явив любопытным глазам красные носки на подтяжках.
…первое заведение обнаружилось тут же, на проспекте, под нарядною вывескою.
Кафе «Романтикъ».
Первого разряду.
Себастьян призадумался, пытаясь сообразить, сие кафе первого разряду или же романтикъ ему этакий обещали. Он решительно толкнул дверь, и поморщился, когда в лицо пахнуло чем-то ванильно-сладким.
— Мест нет, — не слишком вежливо заявила дама пышных форм.
— Таки шо, совсем нет?
— Мест нет, — она окинула Себастьяна придирчивым взглядом, от которого не укрылись ни помятость костюма, ни вызывающая дешевизна его, ни сам вид, нагло-нахрапистый. — Совсем нет.
- А может, все-таки… — этот господин в дверь не входил, Себастьян заметил бы его, но просто возник за спиной. — Найдется свободный столик?
Невысокий.
Неприметный. Как-то совсем уж неприметный, настолько, что и смотреть на него не хочется. И дамочка скривилась, собралась было ответить резко, но увидавши красную книжицу в руках гостя, разом сникла.
— Да, да, несомненно… прошу… простите, но у нас действительно людно…
Она будто бы уменьшилась, на глазах усохла от страха, который Себастьян ощущал явственно.
— Мороженое, — сказал господин. — Фирменное. Две порции… надеюсь, вы не против?
Небольшой зал.
Столики на двоих. Вазочки. Цветочки.
Скрипач при скрипке томное играет… полный романтик первого разряду.
— Присаживайтесь, князь. Знаете, я, говоря по правде, полагал, что способности метаморфов несколько преувеличивают, а на деле… вам и вправду приходилось превращаться в женщину?
— Приходилось, — после секундной паузы ответил Себастьян. Все же отрицать, что он — это он было бы глупо.
— И как?
— В юбках ходить неудобно…
— Да, ваша мода… Нольгри Ингварссон, — представился серолицый.
— Особый отдел?
— Именно… не волнуйтесь, я так… приватная беседа и только-то. Мешать вашей прогулке не стану. К слову, почему?
— Захотелось вот взглянуть собственными глазами…
— И как вам?
— Неожиданно… представлял несколько иначе…
— Ах да, конечно, — Нольгри Ингварссон расстегнул две пуговки на пиджаке. — Империя зла… кровавые оргии… человеческие жертвоприношения… что там еще ваша пресса писала?
— Полагаю, почти то же самое, что и ваша. Как там? Звериный оскал империализма. Королевство порока…
— Да уж, — крякнул Нольгри Ингварссон. — Все-таки порой они несколько…
— Увлекаются.
— Именно.
Подали мороженое.
Хрустальные креманки. Белые шапки, украшенные пеной взбитых сливок. Шоколадная стружка. Острый запах коньяка. Вишенки на зубочистках.
— Попробуйте. Фирменное блюдо… мороженое готовят здесь, а рецепт передается в семье… даже в печальные годы репрессий господина Хуржева не тронули, побоялись утратить… он поставляет мороженое к столу Князя…
— Отсюда?
— Нет, конечно, здесь работает сын господина Хуржева. Весьма талантливый юноша. Отец очень просил приглядывать, все-таки единственный наследник… года через два-три отправится в столицу, конечно, но пока у нас есть возможность наслаждаться удивительным вкусом этого мороженого…
…оно и вправду было… особенным.
В меру сладкое.
Легкое, что пух. Тающее. С мятноватным послевкусием и оттенком… чего-то, что Себастьян не способен был распробовать. Мелькнула мысль, что в принципе мороженое не хуже грибов справится со своею задачей, знать бы еще какой. И вообще не разумно пробовать малознакомую еду в компании особиста, пусть он сам уплетал оное мороженое с немалым аппетитом.
— И как впечатления? — осведомился Нольгри Ингварссон.
— Вкусно.
Ненавязчивая музыка… зал… в кафе и вправду людно. За столами большею частью парочки, что юные, что в возрасте. Дама в летах нюхает розу и что-то тихо говорит седому господину, который смеется. Смеха не слышно, но радость их ощутима.
— А в целом?
— В целом… полезно, — Себастьян отложил ложечку. — Порой полезно взглянуть на все… самому… в рамках борьбы со стереотипами.
— Это да… кстати, на нас обращают внимание.
Себастьян пожал плечами.
— Вас это смущает?
— Отнюдь… а вас?
— И меня.
— Они решат, что вы мой…
— Сотрудник? — Себастьян усмехнулся. — Ничего… лишь бы не любовник, а то, знаете ли… слухи потом всякие пойдут… репутация пострадает…
— Был опыт?
— А то вы не знаете…
— Знаем, конечно, знаем… и не опасайтесь, у нас нет намерения каким-либо образом воздействовать на вас. Это возможно, да, но… затруднительно… да и след подобные воздействия оставляют серьезный… нет, мы желаем сотрудничать честно…
Себастьян даже почти поверил.
— Что вы думаете о деле?
— Думаю… думаю, что оно нелепо.
— Вот как?
— Именно… оно словно… из лоскутов шито. Наспех и черной ниткой, — Себастьян смотрел не на собеседника, но на рыжеватого скрипача, уставшего играть и присевшего под кадкою.
…официантки в черных платьях.
…воротнички белые. Фартучки кружевные. На волосах — чепчики с крохотными бантами.
…платья короткие, чуть ниже колен, с пышными юбками… ножки в чулочках… сплошной разврат, но смотреть на него отчего-то скучно.
— Слишком много усилий, — собеседник ждал продолжения, и Себастьян не стал его разочаровывать. — Убить. И не просто убить… есть же банальный способ, скажем, ножом по горлу или в печень, не мне вам рассказывать, но вот это… тело расчленить, а потом через границу переправить. Девушка, опять же… и не лишь бы какая… из Познаньска выманили, полагаю, исключительно ради этого вот представления… спрашивается, зачем? Разрушить торговые связи? Оно, конечно, возможно, но… вы не хуже моего знаете, что одного убийства тут будет маловато.
— Смотря кого…
— Да, полагаю, Порфирий Витюльдович выбран не случайно. Всех устраивает… редкостное единство, однако случись ему выбыть, неужто не отыщете другой кандидатуры?
— Отыщем… уже, так сказать.
— Вот видите… смысла нет… все можно было сделать много проще, а тут…
— Что ж… — Нольгри Ингварссон поднялся. — Уповаю на ваше благоразумие, князь. Никто не будет вас останавливать или мешаться каким-либо образом, но, сами понимаете, сопроводить обязаны. Препечально будет отыскать вашу голову где-нибудь… препечально и недальновидно…
— А уж я-то как огорчусь…
— Все шутите?
Себастьян развел руками.
— И не простудитесь. У нас здесь прохладно…
…снегопад усилился.
Снег был тяжелым, липким. Он окружал, обволакивал влажноватым коконом, словно уговаривая вернуться в тишь гостиничную. А что, заказать коньячку, яблочек там или лимонов, кликнуть девок, сказавши, что пошутил и покутить слегка, раз уж ждут от него…
…кутежу аккурат не ждут.
Себастьян сбил снег с волос и решительно двинулся по проспекту. Романтик романтиком, а дело делом. Оглянулся, пытаясь понять, кто из людей, которых стало поменьше, то самое сопровождение, но не понял и плюнул.
Пускай себе ходят.
Ему не жалко.
Он брел без особого плана, в какой-то момент вовсе будто бы заблудился, чтобы очнуться от порыва ветра. Себастьян огляделся.
Пусто.
И дома-то остались позади. А перед ним надо полагать, тот самый парк. Кружевная ограда чугунного литья. И снег облепил острые штырьки, и пасти дивных зверей забил. Где-то там ворота имелись, но Себастьяна тянуло в другую сторону. И он пошел вдоль ограды, медленно, надеясь, что не пропустит… что?
То, к чему тянет…
…темнота.
…фонари остались где-то слева, среди домов. Мостовая сделалась колдобистой, а высокие коробки сменились иными, пониже, пошире сначала трехэтажными, а после…
— Эй, господин хороший, — из темноты вынырнул пацаненок, — чего шукаешь?
— Не знаю, — Себастьян парнишку оглядел. — Местный.
— А чё?
— Ничё…
Невысок, но крепок. Держится уверенно. И одет с претензией. Порты полосатые в сапоги заправлены. Да и сапоги непростые, юфтевые с заломами. Куртейка явно с чужого плеча, зато вот шапка меховая, высокая, правда, из какого зверя делана — не понять.
— Ты, дядя, зазря приперся, — паренек вытащил руку из кармана.
…вышел ежик из тумана… вынул ножик…
…не ножик — кастет самодельный, клепаный, из тех, что для тихой охоты самое оно. Это только дураки с пукалками ходят или вот с ножами. С ножом-то немалое умение надобно, чтоб не изгваздаться в кровище, а вот кастет… приложишь к головушке беспутной, и глядишь, подобреет клиент, осознает, что мир сей несправедлив, а заодно уж и решит несправедливость оную исправить путем отторжения личного движимого имущества в пользу сирых да убогих.
Проходили.
— Отчего ж? — Себастьян заметил еще двоих, которые в тени держались, но поперек вожака не лезли. Верно, не воспринимали мужичонку, по незнанию забредшего в лихие кварталы, за достойного противника.
— Оттого… — паренек рукой по руке шлепнул.
…а где охрана, спрашивается?
…или получено распоряжение не лезть, пока вовсе не прибьют?
— …деньгу гони.
— Эту, что ль? — Себастьян вытащил кошелек и на ладони подкинул. — А ты борзый…
— Сам борзый, — обиделся паренек. — Не кишми!
— Не буду…
Кошелек Себастьян на коготь подцепил.
А кошелек хороший был.
Чуть потертый, видно, служил давно верой и правдой. Позолота местами поистерлась, бока растянулись, подсказывая, что внутри его лежит немалая сумма, даже если медью.
Паренек сглотнул.
Кошелек покачивался, гипнотизируя.
…в темноте что-то зашуршало, и гопарь очнулся.
— Ты это… гони давай!
— Куда? — поинтересовался Себастьян со всей возможной вежливостью.
— Сюда!
— Сюда не хочу…
Гопарь запыхтел, пытаясь найти пристойный повод для удара, но чужачок держался вежливо, спокойно… слишком уж спокойно для залетного придурка, которому вздумалось разгуливать ночью не в том районе. И мелькнула нехорошая мыслишка, что каплунок-то засланный, что тронешь такого и скоренько возникнут пред тобой, как в сказке, двое да из ларца, одинаковых с лица. Только желаний исполнять не станут, но подхватят под ручки белые да и в ларец свой уволокут, отчетность улучшая да раскрываемость повышая.
Вона, давече аккурат писали, что новая резолюция на сей счет вышла…
— Ты… — денег хотелось.
Нет, деньги — вещь такая, что их всегда охота, но…
…третью неделю на мели. Всю медь из карманов вытрясли, еще немного и вправду на завод пойдешь, за медяки сущие корячится, а Варька колечко требует. Видала в магазине и дуется, носом крутит, того и гляди к Косому переметнется, тот-то, даром что честным пацаном себя считает, да только все знают — трусоват он.
Фарцовщих хренов.
Но при деньгах… бабы деньги любят, и еще чулочки шелковые. За чулочки и будут терпеть, что кривую рожу Косого, что жирок его, что нудный норов и привычку на жизнь жалиться. Вот с Кашней весело, это и Варька признает. Он-то, когда звенит в карманах, не жмется.
Колечко?
Да запросто!
Мороженое? Синема, которую в Доме культуре крутят? Со всяким удовольствием. И портвейну. И к портвейну, и всего, чего только душенька пожелает. Да только кто ж виноват, что звенит в этих карманах не так часто, как Варьке хотелось бы…
…но уйдет.
…девка горячая. И хрен бы с ней, небось, к Косому многие девки бегают, да только редко какая выдерживает дольше пары недель. Косой-то сперва ласковый, горы золотые обещает, а как девка ноги раздвинет, так и переменяется. Становится зануден, придирчив, и деньгу жмет. Что ему тратиться, если получил свое? И ведь загадочная бабская натура, на Закосках все про Косого знают, но не успокаиваются, каждая думает, будто переделает, ага… силою любови… любовь у Косого только к золотишку и переделала его так, что дальше некуда.
— Я, — каплунок залетный кошелечком помахал, приманивая. И вправду борзый… но… будь, может, Кишма один, он бы не стал связываться, чай, не последние мозги отбили, но в тенечке ж Жужель с Быком притаились. Смотрят, стало быть. А Жужель еще когда слушок пустил, будто Кишма только за шкуру собственную и трясется, нет в нем куражу пацанского.
Трепло.
Скажи он в глаза это, так мигом бы Кишма ему разъяснил бы, что про кураж, что про законы пацанские, да только…
— С-сука, — сказал Кишма.
— Где?
Вот же ж…
Каплунок оглянулся. Плечами пожал и кошелечек подбросил. Мол, бери, коль духу хватит. Этакого вызову и жупель навроде Косого не снес бы. И Кишма решился.
Ноги у него быстрые.
Места он знает.
Ежель чего, то…
Он ударил, не додумавши, и урод этот — а как можно назвать того, кто над честными людьми издевается, в промысле разбойном помехи создавая — уклоняться не стал. Кишма в какой-то момент даже испугался, что зашибет, он-то от души бил, надеясь, что каплунок этот не только языком болтать гораздый… а мокрухи до сего дня за Кишмой не числилось…
…и не будет.
Что-то хрустнуло.
Крепко так хрустнуло. И руку Кишмы будто кипятком обдало, а с этого кипятку верная свинцовка, самолично крученая да отлитая на старом капище — пацаны знающие сказывали, что так оно верней — вдруг взяла и развалилась. А мужичок ничего, как стоял так и остался стоять.
Кошелечек вот уронил.
— Хорош, — сказал он, лоб почесывая, на котором будто бы шишка росла… то есть, сперва Кишма так подумал, а после увидал, что не шишка это. Шишки, они не так скоро растут. Эта ж прям на глазах вытягивалась… и слева другая… и после что-то да захрустело, и за спиною мужика черным плащом распахнулись крылья.
— Мамочки… — пискнул Жужель и, голос обретши, завопил на все Выселки. — Хельм явился!
— Ага, — подтвердил крыластый, когтем рог поскребывая. — Лично по твою, заметь, душу…
Этакого издевательства Кишма вынести не смог.
Он закрыл глаза.
И препозорнейшим образом рухнул во тьму.
…нет, все ж слабоватый в Хольме народец. Помнится, во времена стародавние, когда случалось Себастьяну развлекаться подобным от незамысловатым образом в Познаньске, лиходеи чувств-с не лишались, но хватались за ножи… а этот…
Себастьян склонился над павшим героем, который лежал недвижим и бледен.
…а костюмчика-то и не жаль.
Неудобный.
Себастьян хлопнул паренька по одной щеке.
По другой.
И когда веки дрогнули, левый глаз приоткрылся.
— Кайся, — велел Себастьян.
Паренек сглотнул и уточнил на всякий случай:
— В чем?
— А в чем есть, в том и кайся…
…Кишма осознал, что прямо сейчас жрать его не станут. Нонешний демон, к слову, уже не гляделся таким уж огроменным, как в первые мгновения. Нет, он был изрядно велик и могуч, — иных демонов и не бывает, — но мелковат.
С другое стороны, чем мельче собака, тем поганей норов, может, оно и с демонами так?
И Кишма, смирившись с тем, что рассвета он не увидит — а ведь говорила маменька, чтоб учился, что учебою в люди выбиться просто, он же ж не слухал, от и влип, — принялся сказывать о жизни своей нелегкой да подвигах всяко-разных. И закралась мыслишка, что, неужто его, Кишмы, делишки до того переполнили чашу терпения Хельма, что тот за Кишмою цельного демона прислал.
— Интересно, — демон же уселся на камень и ногу за ногу закинул.
А копытов нет.
И серой от него не пахнет, а пахнет одеколоной, про которую Варька сказывала, что люди интеллихентные ею обливаются. И однажды самого Кишму пшикнула, он после розовою клумбой цельный день вонял. Пацаны ржали.
— Очень интересно… но не то, друг мой, все не то, — демон щелкнул когтищами.
…и кончик хвоста его в горло Кишмы уперся.
— А скажи-ка, милый друг, не случалось ли в ваших местах людям пропадать?
— Я не мокрушничаю, — Кишма хвоста не испугался.
Напротив.
Чем дольше он лежал, тем смелей становился. Может, с того, что демон не спешил пламя изрыгать или грозиться всякоразными муками смертными, а может, с того, что лежать было неудобственно. Холодно. И мокровато — снежок от тепла Кишмового тела подтаивать начал. А еще в спину уперлось что-то твердое и ледяное. Этак всю требуху отморозить недолго.
И будет Кишма до конца дней кровью ссать.
— Это хорошо, — демон улыбнулся клыкастою улыбочкой. — Это, друг мой нечаянный, замечательно даже, но речь не о тебе… девушки. И женщины. Возможно, не самого тяжелого поведения.
Кишма сглотнул.
— Я ведь понимаю, что у вас там не принято властям жаловаться, верно? Да и девки… одной больше, одной меньше…
— Я… это не я!
— В этом я абсолютно уверен, — поспешил согласиться демон. — У тебя, друг мой, не хватило бы мозгов… да и зачем? Так, значит, пропадали? Ты вставай, а то неудобно как-то беседы вести…
— А… не сожрешь? — на всякий случай уточнил Кишма. Кто ж их, демонов, знает. Может, лежащих он и не жрет, брезгует, а вот встанешь и мигом схарчат, косточек не оставят.
— Я людьми не питаюсь.
Кишма ему не поверил.
Ну, почти не поверил.
— Сам посуди, — демон качнул ногой. — Вот взять тебя… пьешь? Пьешь. Куришь? Не без того. И запретными травками, надо полагать, балуешься. Добавим сюда девок и возможные болезни дурные… такого сожрешь, остаток вечности лечиться станешь. И убивать тебя не стану…
Этакий миролюбивый демон.
Кишма все ж поднялся. Отряхнул снежок. Порадовался, что штаны сухие, а то ж оно как-то… опозориться было б легче легкого…
— И говори, говори… итак, кто у вас пропал?
— Так… я-то сам не знаю, чтоб точно… слыхал только… бланкетка одна… она у Потяши подружкой была. Сгинула. Тот нажрался. Грозился прирезать петуха.
— Какого?
— Того, что ее забрал… только не нашел… и еще Варька, это моя…
— Приятельница?
— Ага… сука она, как все бабы, — неожиданно для себя пожаловался Кишма и носом шмыгнул. — Я к ней со всей душой. А она хвостом вертит… не как у вас, — поспешно поправился он. — У ней своего хвоста нет, так что…
— Фигурально, — демон кивнул.
И Кишма кивнул.
На всякий случай.
— Она-то не шлюха, но… у ней подружки есть…
…дуры и сороки.
…они Варьке голову всякой хренотенью забили, с чего та…
— …и через них она сказывала, что… пропадают, — почти шепотом произнес Кишма, осознавая, что больше ничего-то он сказать не скажет, поскольку Варькины причитания пропускал мимо ушей. Не было ему дела до сгинувших потаскушек. Он еще, кажется, обмолвился, что это дело такое… сегодня есть, а завтра нет. — Еще Витек Щербатый сгинул… он раньше девок держал… и у него вроде то ли двое, то ли трое… ушли… или вот… не знаю.
Он сглотнул и поглядел на демона с немалой надеждой.
— Но если хочешь, я… могу узнать!
— Хочу, — согласился тот. — Очень даже хочу. Иди и узнай.
Кишма закивал. Оно-то, конечно, сор из избы носить — дело дурное и наказуемое, да только ж он не мундирным крысятничает, но демону…
Себастьян смотрел, как паренек, согнувшись пополам, пятится во тьму.
Пятится и пятится.
Идет.
В метель, которая кружит и набирает силу. И было в этом что-то неправильное… нехорошее… предчувствие беды не отпускало. Себастьян поежился: замерзнуть он не замерзнет, но определенно стоило вернуться в отель.