Глава 20. О смертях неожиданных

Хрен, положенный на мнение окружающих, чудеснейшим образом облегчает жизнь.

Частное мнение некоего бакалейщика.

В подъезде пахло кошачьей мочой.

Странно.

Кошки в городе не то, чтобы вовсе не водились, нет, Катарине случалось встречать и их, но… они держались как-то наособицу, сторонясь, что людей, что каменных коробок. А тут запах…

И лампочка не работает. Выкрутили? Разбили? И главное, не понять, зачем… Катарина сунула руку в сумочку, нащупала широкую ленту кастета.

У нее и револьвер имелся, но…

…револьвера она побаивалась. А кастет…

Успокоиться.

Сосредоточиться. Это лишь кажется, что темнота непроницаема. На деле она рыхлая, в ней есть место слабому свету луны, который пробивается сквозь окна… и звуки… Катарина закрыла глаза.

…гул.

Это трубы… заменить надобно бы, и жильцы не одну уже петицию составляли…

…скрип… где-то сбоку, за стеной… стены в доме тонкие, если не картонные, то почти.

…вздох. Совсем рядом. Сквозняк по ногам. По ногам сквозняк, как будто где-то приоткрыта дверь… куда дверь?

Никого нет.

Или тот, кого нет, хорошо прячется.

…это он избавился от лампочки. В прятки сподручней играть темнотой… ты ведь думала об этом, верно? О неслучайности писем, о бабочках и девушках… о том, чего он ищет… и что, однажды оказавшись рядом с Катариной, не устоит…

…шеи коснулось что-то холодное, и Катарина едва не завопила. Удержалась. И в следующий миг едва не рассмеялась от облегчения. Нет, это не прикосновения, это все тот же сквозняк, которого здесь быть не может…

…не могло бы…

…если бы…

Двери.

Одна из них приоткрыта. И Катарина, кажется, знает, какая именно. Ей бы хотелось ошибиться. Она с отчаянием человека, дошедшего до грани, надеется ошибиться, но все одно тянется к ручке. И дверь скользит беззвучно, пропуская Катарину в узкий коридор. И уже здесь, в полумраке — тьма любезно рассеялась, она останавливается.

Видит.

Ногу в белом шелковом чулочке.

Задранные юбки.

Запрокинутая голова… лица не разобрать, но…

— Это не я, — сказал человек, погладив мертвую Нинель по волосам. — Я не хотел… я…

…он никогда-то прежде не выглядел настолько жалким.

Растерянным.

— Я любил ее…

Он всхлипнул и поднялся с колен, ухватился дрожащею рукой за стену, но покачнулся, упал бы, когда б стена эта не стояла столь близко.

…темные разводы.

…и руки будто в дегте испачканы. Только это не деготь.

Нож упал, беззвучно лег на ковер.

— Руки, — велела Катарина севшим голосом. — За голову.

— Я ее любил… я любил ее, понимаешь? — он не спешил поднимать руки. Стоял. Раскачивался, будто не до конца осознавая, что же случилось. — А она… с-сука… если бы ты знала, какая она сука… крутила, вертела… потом плюнула… конечно, разве я ей нужен был… кто я? И кто она… но ничего… свиделись…

…на вызов приехали быстро.

Харольд.

И Хельга с ним. Худая. Длинношеея. На цаплю чем-то похожая. Зачем она здесь? Ведь никогда-то прежде она не стремилась попасть на место преступления. Более того, Хельга всячески сторонилась этой вот части своей работы, а тут вдруг…

Харольд хмур.

Конечно.

Происшествие. Чрезвычайное.

— Вот же… — Харольд прошелся по квартире, заглянул в уборную. Хмыкнул, увидавши розовую ванну в розовой же ванной комнате. Покачал головой на салфетки с салфеточками. Не побрезговал он и в нижнем белье покопаться, впрочем, без особого желания. Вытащил двумя пальцами кружевные панталончики, покрутил и вернул.

Пальцы вытер платочком.

— Бывает же такое. Кто бы мог подумать, что наш Ильгвар этакий ревнивец…

…Вересковского увели.

Он не сопротивлялся. Был тих. Спокоен. Будто не в себе.

— Думаете, это он?

— А разве у вас есть сомнения?

И взгляд такой пристальный, внимательный. Под этим взглядом становится не по себе. И вправду, какие могут быть сомнения? Катарина ведь сама застала Вересковского над телом? С ножом в руке… и так знакомо.

До мути знакомо.

— Все объяснимо… он был знаком с потерпевшей. Так? — Харольд вытащил упаковку с чулочками, которые, надо полагать, отправятся вовсе не к вещественным доказательствам. Почему-то об этом подумалось с едкой неприязнью. — Конечно… скорее всего имели место некие отношения… которые закончились болезненным разрывом. Вы ведь тоже заметили, насколько он нетерпим к женщинам? А поверьте моему опыту, такая неприязнь на пустом месте не появляется.

За чулочками появилась упаковка с туалетной водой.

И маленький серебристый флакончик.

— Фарцевала, — беззлобно заметил Харольд. — И образ жизни вела не самый пристойный. Небось, на этой почве и не сошлись. Может, встретились, вспомнили былые деньки… только дамочке вскоре надоело. Какой со следователя прибыток? Нет, я эту породу знаю хорошо… им надо, чтоб мужик при бабках был и только…

— Но…

— Хотите возразить?

Катарина открыла сервант.

Газеты не было.

И конечно, эта газета ничего бы не доказала, но… газеты не было. И Нинель, которая могла бы рассказать что-то важное, тоже не было… и конечно, есть шанс, что все это — случайность, но…

…про Нинель она рассказывала лишь Нольгри.

…а тот…

— И правильно. Нечего здесь возражать. Совершенно нечего, — повторил Харольд с нажимом. — Я благодарен за бдительность. Можете быть свободны…

— Я… — Катарина вытянулась в струнку. — Хотела бы с ним поговорить.

— Зачем?

— Понять… хочу понять, зачем он ее убил.

— Из ревности, — не скрывая раздражения сказал Харольд. — Или из корысти. Может, дамочка фарцевала и не поделилась. Или еще что. Какая разница?

Разница была.

И эта разница мешала поверить.

Нольгри?

Нет, ему-то зачем? Он собирался поработать с Нинель, он заинтересован в том, чтобы Учителя взяли… и не заинтересован, чтобы на Особый отдел пала тень… нет, это слишком уже.

— Иди, — Харольд махнул рукой. — У тебя, кажется, есть чем заняться.

— Да, есть…

…есть князь, который вдруг решил поиграть в капризного аристократа.

…есть осознание, что Катарина сглупила, поддавшись на эту провокацию, а ничем иным игра не могла быть.

…есть Нинель с ее маленькой тайной. Теперь та останется нераскрытой. Газетенка… в лучшем случае отправилась она в мусорное ведро, но… нет, в этом доме не принято было просто так избавляться от вещей, даже ненужных. А следовательно, газета превратилась… во что? В ручку для корзинки? В заготовку под рамочку? Или просто послужила однажды заменой тряпки, вытерла лужицу варенья…

— Тогда иди и занимайся, — начальственная длань указала на дверь.

И Катарина поклонилась.

Она не помнила, как оказалась на улице, но лишь порыв холодного ветра опалил щеку приветом от дяди Петера. Не раскисай.

Она не будет.

Зачерпнув горсть снега, Катарина отерла лицо. Вот так-то лучше… не мямлить. Не… тысяча и один запрет, каждый из которых отнюдь не каприз.

— Не сердись на Харольда, — из темноты вынырнула Хельга, которая постаралась улыбнуться.

Чудовищная гримаса. И ненависть в глазах, совершенно иррациональная, заставляет улыбаться в ответ. Шире. Дружелюбней.

— Что вы, разве я могу… — прозвучало откровенно насмешливо.

— Брось, — Хельга взяла Катарину под руку. — Можешь, конечно… ну а смысл? Он стоял над тобой. И будет стоять. А не он, так другие. Этот мир создан для мужчин, девонька. А они грубы. Самоуверенны. Но при том слепы, что котята. Не иди напрямую. Гибче. Мягче. И всего добьешься.

— Чего тебе надо?

У Катарины не хватало сил на любезность.

— Мы не враги, — Хельга спрашивала?

Утверждала?

По тону не понять.

— Да, признаю, сначала я позволила себе… слишком многое… — вздох, и ненависть почти уходит, но без нее глаза Хельги теряют жизнь. Они темны, как перегоревшие угли, еще немного и пепел один останется. — Я кажусь тебе смешной.

— Нет.

— Кажусь. И тебе, и всем им… мальчикам… мужчинам… женщинам… особенно женщинам. Знаешь, что испытывают женщины по отношению к таким, как я? Отвращение. И страх.

Что за вечер-то такой?

Бесконечный.

И не лучше ли было бы остаться с князем? Капризы капризами, но…

…тогда Катарина вернулась бы домой позже. И Нинель нашел бы кто-нибудь другой. Возможно, что только Нинель, без Вересковского, который очнулся бы, ужаснулся бы и сгинул, перед тем старательно избавившись от улик. И тогда дело поручили бы…

— Каждая из них, таких вот верных жен, боится, что однажды супруг… изрядно надоевший, никогда-то, быть может, не любимый супруг, встретит свою любовницу.

— Свою — это как?

— Это так, девонька… бывает… мужчина и женщина, не способные друг без друга жить… точнее, он-то вполне проживет без меня, а вот я… думаешь, я не пыталась сопротивляться? Я поняла, что передо мной мой мужчина с первого взгляда.

Некрасива.

Остроноса.

И новая прическа, как и новый цвет волос ей не идут.

Пальтецо с воротником из норки. Платочек шейный. А Катарина шарф потеряла, и теперь ветер пробирается под теплое пальто. В ее собственном воротник простой и пуговицы не позолочены. И не такое уж оно и теплое. Еще пара минут на ветру, и от тепла останутся одни воспоминания.

— Мне бы бежать, но… он был еще тем бабником… уже тогда изменял жене… цеплял девчонок… официанточек вот… очень ему форма нравилась. Или еще, помню, была одна библиотекарша. Почти полгода была, пока жена не узнала… не без моей помощи, — Хельга оскалилась. — Я хотела перевестись, но… стоило представить, что больше никогда его не увижу… это было сильней меня. Однажды мы переспали. Мне казалось, что если вдруг я окажусь в его постели, он поймет… все поймет… что я его вторая половина, что… жена — это так, докука и карьеры ради…

Зачем все эти откровения? Слабая попытка оправдаться, хотя Катарине не нужны оправдания. Никогда они с Хельгой не приятельствовали, да и станут. Тогда…

— Мужчины все воспринимают иначе. Как должное. Я легла под него? Отлично. Я призналась в любви? Великолепно. Теперь меня можно посадить на крючок этой любви и использовать…

— Вас никто не заставлял.

Ее не услышали.

Хельга взмахнула рукой, будто отгоняя невидимого комара. Какие комары зимой? Зимой снег кружит, вьюжит и кружит, того и гляди замерзнуть недолго…

— Некоторое время мы встречались. И я поняла, что, если хочу получить этого мужчину, то должна стать незаменимой. Помощником. Другом… любовницей… отдушиной. У меня получилось. Он считает себя самым умным, хотя большая часть решений, которые он принимает, именно я вкладываю ему в голову. Изворотливым? Я рассказываю ему то, что сам бы он не узнал. — Хельга хмыкнула. — Прошли годы, девочка, и поверь, я не испытываю иллюзий. Харольд упрям. Заносчив. Готов гнуть шею перед теми, кто стоит выше, и не задумываясь растопчет тех, кто ниже… и меня в том числе. Я ему мешаю.

— Что вам нужно от меня?

— Откровенности? За откровенность… когда ты появилась, то… да, я пришла в бешенство. Конечно, обидно… Что у меня есть? Ни семьи. Ни детей… я бы хотела, но Харольд был против… ребенком его не удержишь, а решись я родить, мигом бы оказалась вне ведомства, он бы не упустил момента избавиться, да… а я не могла позволить ему… — она махнула рукой и спокойно добавила. — Мне и самой не слишком-то хотелось рожать, поэтому будем считать, что в данном вопросе наши мнения сошлись… самое мерзкое, не то, что Харольд меня не любит. Он никогда не любил, и к этому я привыкла. Отвратительно то, что я все еще продолжаю любить его…

— Разве… — Катарина запнулась.

Любить?

Вот так взять и… разломать собственную жизнь? Действительно остаться ни с чем? Ради чего? Эфемерного чувства, которое воспевают поэты? В существование которого Катарина не то, чтобы не верила — верила, конечно, и в лет этак пятнадцать мечтала даже испытать на себе всю его силу, к счастью, желание не сбылось — но скорее уж полагала всю эту любовную лихорадку этаким преувеличением.

— Ты не понимаешь, — Хельга покачала головой. — Что ж… тебе повезло. Или не повезло? Я ведь была счастливой. Я знаю, каково это, дрожать и сгорать, и возрождаться раз за разом… и я бы вынесла… я бы все вынесла… его нежелание уходить от жены… она знает обо мне и привыкла даже. Мы научились сосуществовать друг с другом, даже быть полезными. Лучше одна постоянная любовница, чем десяток наглых профурсеток, которые так и норовят затеять скандал и сломать карьеру… нет, мы поделили его… и даже привыкли… а он устал от нас обеих. Ему захотелось свободы…

— Я здесь при чем? — не скрывая раздражения спросила Катарина.

Вересковского увели… куда? В участок, тут и думать нечего. Сегодня на дежурстве Былинников. Он стар и зануден, без бумажки с начальственной подписью и пальцем не шевельнет. А Харольд в жизни не даст разрешения на допрос.

Харольд закрыл уже дело.

И скорее всего завтра же Вересковского переведут…

— Не при чем… и при всем… молоденькая девочка, появившаяся в управлении… протеже старого приятеля… не знаю, какие у них там были дела, но любому другому Харольд отказал бы. Когда пришло письмецо от твоего учителя, он на три дня в запой ушел. А этакое с ним редко приключается. Еще плакался, что старые дела не дают покоя… потом тебя вызвал. И мне велел приглядывать… мол, что ты говорить станешь.

— Говорить?

— Говорить. Делать, — Хельга скорчила гримаску, — не притворяйся более глупой, чем ты есть на самом деле. Твой учитель что-то знал про Харольда, что-то такое, что и спустя годы могло расстроить его карьеру, если не хуже. Я успела изучить этого ублюдка лучше, чем он сам. И поверь, он перепугался. И мне хотелось бы знать, чего?

— Не имею представления.

— Не веришь? Конечно… у тебя нет причин… или не знаешь? Если бы знала… он ведь специально на тебя их натравил, дал добро, унижал… ты терпела… милая девочка. Мне порой было тебя жаль.

— Неужели? — не удержалась Катарина.

— Было… хотя редко, да… очень и очень редко… видишь ли, я ревнива. А он, когда уверился, что угрозы ты не представляешь, стал смотреть на тебя как мужчина на женщину…

Она сделала глубокий вдох и стиснула руку Катарины так, что стало больно. Острые ногти Хельги впились в кожу, будто желая пробить ее.

— Он хочет избавиться от меня.

— Глупости.

— И речь отнюдь не об увольнении. Видишь ли, я действительно сумела стать его правой рукой… а местами и головой, хотя этого он и под угрозой смерти не признает…

…интересно, чем князь занимается?

Спать лег?

Время раннее и, скорее всего Особый отдел, который за ним присматривает — в этом Катарина не сомневалась — найдет, чем развлечь высокого гостя. Думать об этом было неожиданно неприятно.

— Он не посмеет уволить меня, слишком труслив. Он понимает, что терять мне нечего… разве что свобода, но я давно уже не свободна, да и… сделок никто не отменял. Если я раскрою рот… — теперь усмешка стала нехорошей, и Катарина даже немного пожалела начальника.

— Он все-таки иногда способен думать… и думал уже… и скорее всего пришел к тому же выводу, что и я… меня надо убить.

— Вы…

— Думаешь, Вересковский сам на это пошел? — Хельга сменила тему разговора. И руку Катарины выпустила. Пошевелила пальцами. Пожаловалась. — Затекли. И руки у меня мерзнут. Говорят, сосуды слабые… ты, деточка, руки береги, по ним возраст женщины понять куда как легче, чем по лицу… да… еще пять лет у тебя есть… десять от силы, и станешь третьим сортом.

— Что?

— Ни семьи. Ни детей. Только работа и слава безумной дурочки, которая семью и детей на эту вот работу поменяла. Может, случайный любовник, если повезет… береги руки. И себя… и послушай. Я не хочу войны, но и покорной жертвой не стану. У меня есть чем прижать Харольда, только… того, что я знаю, не достаточно… он тоже знает, что я знаю… и побаивается, а надо, чтобы боялся… так боялся… до икоты, до белых колик… помоги!

— Я не понимаю, о чем вы…

— Не понимаешь? Или не хочешь? — цепкий взгляд. Темный. Ни злости. Ни ненависти. Ничего. Пустота одна, будто бы только сейчас у Катарины получилось заглянуть в Хельгу настоящую.

Выгоревшую.

Хельга кривовато усмехнулась.

— Я дам тебе время подумать. Недолго… а пока… бумага есть?

— Дома.

— Пойдем, — она подхватила Катарину под руку. — Бумага, перо… этот старый хрыч без бумажки тебя не пустит…

— Куда?

— Разве тебе не хотелось бы побеседовать с Вересковским? Такой изворотливый, и на тебе… попался, как мальчишка…

Хельга вела Катарину к подъезду.

И по лестнице помогла подняться. И даже подтолкнула к двери, будто до конца не поверила, что Катарина пустит ее в свой дом.

— Что смотришь? Нужно тебе разрешение или нет?

— Харольд…

— Поорет и успокоится.

— Не подпишет, — Катарина открыла дверь не сразу.

— Он нет, но… — Хельга огляделась. — Бедновато живешь. Твой приятель что, совсем ничего не дарил? Нет, можешь не отвечать… и мой тебе совет, ищи другого мужчину. Этот гнилой… неси бумагу. И не делай такие глаза, даром что ли я два десятка лет секретарем проработала? Плох тот секретарь, который на втором году службы не научится правильно изображать подпись начальства…

Она и вправду прямо в коридоре, на столике набросала разрешение.

И подмахнула.

И подпись эта, сделанная наспех, была неотличима от собственной Харольдовой.

— Еще он ленивый, — заметила Хельга. — И терпеть не может с бумагами возиться, поэтому вот и приходится… нет, то что по спецстатье идет, я не трогаю, не дура, а вот остальное — это да… тех же зарплатных ведомостей каждый месяц с три десятка. Плюс расходные, приходные ордера, много всего. Держи. Езжай. И подумай. Мы ведь можем, если не подружиться, то хотя бы стать союзниками… я могу быть очень полезным союзником.

Хельга надела перчатки.

— И кстати, будешь в Познаньске, глянь духи, называются «Южная ночь». Не откажусь, если привезешь… и если привезешь не только их. Деньги верну.

Она развернулась и вышла, оставив Катарину наедине с разрешением-подделкой, за которое спросится аккурат с Катарины, и престранным ощущением неправильности происходящего.

И как ей быть?

Остаться?

Или…

Она подула на бумагу и, когда чернила высохли, убрала ее в карман. Вышла. Заперла дверь. Спустилась. «Призрак» стоял за домом. Занесенный снегом. Одинокий. И Катарине даже стало несколько совестно перед ним…

— Этот мир сошел с ума, — сказала она, ладонью счищая пуховой покров со стекла. — И я с ним, кажется, тоже…

Дорога.

Улица. Фонари. Редкие витрины и еще более редкие прохожие. Постовой, похожий на снежную гору. Он махнул жезлом, то ли приветствуя Катарину, то ли приказывая убираться поскорей. Не до нее сейчас. Небо в тучах. И ветер воет-воет, голос заунывный, будто и он на жизнь жалуется. Только ей, человеку, не понять, что в этой жизни не так.

Родной участок.

Дежурный дремлет, обняв руками чашку чая. Он просыпается, но убедившись, что Катарина своя, вновь смеживает веки. Что ему снится? Пусть что хорошее… хотя бы кому-то…

В здании холодно и сыро.

Темно.

Чутье не подвело. Бумагу Былинников разглядывал пристально, разве что на зуб не попробовал и то исключительно потому, что проба эта ничего б не дала. Зато к лампе поднес, нахмурился, уставился, выискивая одному ему ведомые следы. Неужели решил, что Катарина подпись перерисовала?

Глупости какие.

— Ну… пойдешь или привести? — спросил он тоном, который не оставлял сомнений, что мается Катарина глупостями в час ночной и людей занятых отвлекает.

И вправду отвлекает.

На холоде запахи ощущались весьма остро, особенно едкий горчичный, выдававший, что не спал Былинников, но ужинал.

— Сама, — Катарина прикинула, что времени у нее не так и много.

Надолго Харольд в квартире Нинель не задержится. И хорошо, если отправится домой, а то ведь с него станет в участок заглянуть, проверить…

…допрос провести.

А тут…

— Сопровождать?

— Обойдусь.

Отговаривать Былинников не стал, но проводил взглядом мрачным, преисполненным глухого раздражения. Он, проработавший в участке без малого два десятка лет, оказался категорически не готов к переменам.

Чтоб баба и следователем?

Плевать.

Третья камера. Угловая. Одиночка.

В первую сажали тех, кто попадался на мелочевке. Вторая — женская и отличается от мужской разве что запахом — к вони человеческой примешиваются смрадные ноты дешевых духов. А так — каменный пол. Скамьи деревянные на цепях. Контингент привычный, кто-то пьян, кто-то просто весел. Одни поют, другие воют… третья — дело иное. Не камера — мешок, в котором и одному-то тесно, а двоим и вовсе не развернуться.

Холодно.

Холодней, чем на улице.

Вересковский забился в угол. Он сидел на скамье, что курица на насесте. Нахохлившийся. Несчастный. Сам на себя не похожий.

…а лампочка яркая. Слишком даже яркая для этой конуры. И в свете ее видна каждая трещина, каждый излом. Неровность стен. Ямины на полу. Шрамы на дереве. Кто-то выцарапал неприличное слово, и не понятно, чем, если острые вещи должны были изымать при обыске.

Вересковскому оставили ремень.

И пальто.

Шнурки в ботинках.

Его вообще досматривали?

— Вечер добрый, — сказала Катарина ровным тоном.

Вересковский не пошевелился. Ну да, для него вечер вряд ли был добрым.

Катарина присела. К^ни^го^ед. нет

…нарушение правил.

…и пусть лодыжку Вересковского опоясывал стальной браслет, но длины цепочки хватит, вздумай он напасть на Катарину.

Не нападет.

Она чуяла это. И его растерянность, которая еще чудом сохранилась, и было бы непозволительно этим чудом не воспользоваться.

— Ты ее убил?

Его надо было вывести из этого заторможенного состояния. И Вересковский пошевелился.

— Что? — вяло спросил он.

— Нинель. Ты ее убил? — Катарина протянула шарф и носовой платок. — Возьми. Руки грязные.

— Это кровь.

Он по-прежнему был заторможен. Он медленно взял платок и смял. Расправил. И снова смял. Разложил на коленях.

— Я ее любил.

— Я знаю.

— А она любила меня. Раньше. Давно.

Он тер платком мизинец. Сосредоточенно, будто не было дела серьезней.

— Когда?

— Давно, — Вересковский уставился на Катарину. — Ты понимаешь?

— Понимаю. Конечно, я понимаю, но все равно расскажи. Что случилось?

— Она была такой красивой, — Вересковский лег, сложив руки на животе. С немалым трудом, но он пристроил скованную ногу. — Удивительной… и на нее все смотрели… всегда смотрели… я ревновал… конечно, как было не ревновать? Я верил… верил, сколько мог… а она… она говорила, что сплетни, просто сплетни.

Катарина не торопила.

Слушала.

Может, та прошлая история к нынешнему убийству отношения не имеет, но…

…дядя Петер говорил, что нельзя спешить с выводами. И вообще спешка никогда ни к чему хорошему не приводила.

— …у нее платье новое, в горох. Белое, а горох красный… поясок… чулочки… откуда чулочки? У нее мать скупая, никогда не давала денег, особенно на глупости, а платье это глупости… она мне глаза и открыла… ключики от квартирки… Нинель квартирку сняла… матери денег не дала… та злилась… сказала, что я дурак… и дураком помру… пошел… а там она с любовником… жирный такой, но при должности, при возможностях… мне только за ручку подержаться, в щечку поцеловать, а под ним пыхтела… отвратительно… я ему рожу начистил… Нинель орала… о, как она верещала… хотел ее придушить, но рука не поднялась… зря не поднялась…

— Тогда?

— Никогда… думаешь, не понимаю, что ты делаешь? Харольд прислал? За признанием? А вот хрен ему, не признание…

Он скрутил кукиш, на миг став прежним.

— Тебе велено…

— Кем велено?

Вересковский будто не услышал вопроса.

— Она меня сама нашла… в буфете… изменилась… постарела… и не замужем… все выбирала, выбирала. Знаешь, я сначала обрадовался даже… это как высшая справедливость… и когда она меня на свиданку позвала, пошел… раз пошел, другой… она сладкая, что мед… может, приворожила, как думаешь?

— Кто тебе велел…

— Приворожила, — перебил Вересковский. — Точно. Сука такая… всегда была, а я наивный… за что и поплатился. Не надо меня жалеть, не люблю я этого… сегодня сказала, приходи… пришел. Дверь открыта, а там он…

— Кто?

— Ты знаешь, — губы его растянулись в резиновой улыбке. — Сидит над нею… и говорит, вот тебе нож, возьми и убей эту суку.

— А ты?

— А что я? Я взял и убил. Она ведь в самом деле всю жизнь мне… из-за нее не женился… ни детей… никого… кто обо мне горевать станет? Никто… и ты не горюй.

— Кто тебя…

— Тихо, — Вересковский прижал палец к губам. — Все узнаешь в свое время… все узнаешь… вот скажи, зачем ты в этот гадюшник полезла-то? Сидела б со своими бумажками, и Нинель живой осталась бы… и я…

Он вдруг закашлялся, и кашель этот выгнул худое тело Вересковского дугой.

— Врача!

Крик Катарины потонул в камне стен. Она попыталась остановить это, но…

…кровь пошла горлом.

…и из ушей… из глаз… и глаза эти сделались черны.

Она уже видела такое.

И увиденное напугало. Заставило отступить к двери, повторяя слабо:

— Врача…

…врача не было.

…как ни странно, Харольд на самоуправство этакое не разозлился. Хмыкнул. Окинул Катарину холодным взглядом и сказал:

— Раз такая любопытная, то теперь и пиши отчет…

— Отчет?

Она все еще не могла прийти в себя.

— Отчет, отчет… как оно было…

— А как оно было? — дрожь удалось успокоить.

— Обыкновенно. Сначала убил любовницу из ревности. Потом раскаялся и отравился неизвестным веществом…

…выходило все удивительно просто. Но стоило Катарине открыть рот, как Харольд прижал к этому рту палец:

— Осторожно, девочка… хотя бы раз в своей никчемной жизни послушай старших…