Глава 8. О делах всякоразных
Как много сил на слабости уходит.
Женское задумчивое.
Тем утром панна Белялинска встала рано.
Она вовсе не имела привычки долго леживать в кровати, и в иные, куда более спокойные для семейства своего времена, вставала о шестой године. Тогда-то панна Белялинска спускалась на кухню, а после проходила по комнатам, подмечая, что еще надлежит сделать. Или вот усаживалась за домовую книгу, которую вела со всем прилежанием…
…ныне на кухне было пусто.
Кухарка еще когда расчет взяла. А единственная служанка почивать изволила. И так крепко, что даже когда панна Белялинска в нее тросточкою ткнула, храпеть не прекратила, но перевернулась на другой бок. Вот же… как только все наладится, надо будет старуху выставить…
…или… опасно… она прикидывается глухою и ничего не разумеющею, но как знать, каково оно на самом-то деле поди, пойми, чего видела…
— Доброе утро, матушка, — старшенькая спустилась на кухню и сморщила носик. — Холодает…
Это было произнесено с намеком.
Осень.
А значит, скоро и первые заморозки. Дом и без того выстыл, но близость зимы утянет последние крохи тепла. Придется топить камины… хотя бы один камин, но одного слишком мало, чтобы согреть эту громадину.
— Скоро все наладится, дорогая, — с притворной бодростью произнесла панна Белялинска, засовывая охапку прутьев в крохотную печушку. Замызганная, заросшая копотью, она предназначалась для слуг, но стоило признать, что при всей своей внешней неказистости, работала прекрасно. И дров не требовала.
— Вы и вправду в это верите?
Мария подала высокий кувшин с водой.
…овсянку на воде панна Белялинска ненавидела от всей души.
— Конечно, дорогая…
…а масла и вовсе не осталось.
Два мерных стакана. И размешать. Надо было бы дождаться, когда вода закипит, но терпение панны Белялинской таяло. И она поймала себя на мысли, что вот-вот расплачется самым позорным образом.
— Займись завтраком, дорогая, — она протянула дочери ложку на длинном черенке.
И вытащила из шкафа для посуды — некогда шкаф этот и вправду был полон посуды самой разной, от простой, фарфоровой, на каждый день, до изысканной золоченой, которую подавали для гостей — простенький поднос.
Кружка с водой. Ломоть хлеба. Черный. Черствый. Но если все и дальше пойдет так, вскоре сама панна Белялинска будет рада такому. Сыр… корочка сыра с плесенью. Глядишь, и не отравится.
Свеча на оловянном листке-подсвечнике. И еще одна, кривенькая, рядом.
— Может, — дочь нахмурилась, — стоит папу подождать?
— Ни к чему беспокоить отца… он устал.
— Ходил?
Панна Белялинска лишь вздохнула. Муж вернулся под утро, грязный, непозволительно злой и почему-то решивший выместить свое раздражение на панне Белялинской. Она же просто осведомилась, как прошла встреча и долго ли ей терпеть… это в своем доме.
— Овсянка, дорогая. Не хватало, чтобы она ко всему пригорела.
— Действительно, — пробормотала Мария, — это будет самой большой из наших проблем…
Ганна предпочла сделать вид, что не слышит ворчания дочери, как и не замечает странноватого блеска ее глаз. Опять добралась… разговаривать бесполезно. И панна Белялинска, избегая разговора, подхватила поднос, с трудом удержалась, чтобы не посмотреть на себя в старое зеркало, перечеркнутое трещиной.
Плохая примета.
И горестный смех сдавил горло. Ей в жизни и без примет неприятностей довольно.
…а все старая подружка со своею…
…и голова эта…
…до чего невовремя… ах, до чего невовремя… ведь подействовало же! Панна Белялинска это видела. И будь они одни… конечно, потом воевода очнулся бы, но поздно… развод — дело долгое, муторное, а «талые воды» следов не оставляют.
Да и…
…первое время хватило бы на недельку-другую, а там… за недельку-другую многое успелось бы… и тогда, глядишь, и развод был бы на иных условиях… если бы был… панна Белялинска слышала, что в Хольме есть и такие привороты, которые на всю жизнь. И конечно, это запрещено, необратимо и для здоровья вредно, но что ей до здоровья воеводы?
…он ведь не думал о людях, когда тропы тайные торговые перекрывал?
…пара лет и Мария — вдова почтенная… хотя, конечно, еще нужно было бы проверить, насколько такой приворот заметен будет. А то ведь и вправду на каторгу угодить недолго.
На каторгу панне Белялинской совершенно не хотелось.
Она спускалась.
В подвале было ощутимо холодней, и это внушало беспокойство. А вдруг да товар попортится? Плохо… за порченный много не дадут… одеяло-то дрянное, но хороших было жаль. Самим этой зимой пригодятся.
Она поставила поднос на пол.
Темно.
Страшно.
Жутко даже, но с этой жутью панна Белялинска справится. Она поправила шаль, подышала на озябшие пальцы. Сняла ключ с пояса.
Ключ огромный, под стать замку, проворачивался с трудом. Надо бы новый приобресть, понадежней, а то…
Дверь открылась с протяжным скрипом, и сквозняк, метнувшись по коридору, почти пригасил свечу, оставив панну Белялинскую в темноте. Всего на мгновенье, но и этого мгновенья хватило, чтобы сердце зашлось…
Нет, не темноты она боится.
— Пришла, сука? — раздался хриплый голос. — Не сдохла?
Панна Белялинска сочла недостойным отвечать на оскорбления. Она дождалась, когда пламя выровняется, а глаза свыкнуться с темнотой камеры. И только затем вошла.
Раньше в этих подвалах хранили сыры.
И колбасы.
Тонкие, толстые. Копченые окорока. Перепелов и иную дичину. Кубы свежего масла и все, в чем нужда была. Ныне от былого великолепия остались лишь пустые бочки и полки красного холодного камня. Ну и крюки для туш.
На крюк цепь и закинули.
Феликс хорошо замотал, но все одно каждый раз, заходя в подвал, панна Белялинска искала взглядом тот самый крюк, чтобы убедиться — не упала.
— Кормить будешь? — груда лохмотьев пошевелилась. — Надо же, какая добрая…
…не стоит воспринимать это человеком.
…оно не человек.
…оно… животное… способное разговаривать, похожее на человека, но животное…
…полтора сребня и оно идет за Феликсом, не задавая вопросов. Задирает подол грязного платья, раздвигает ноги, уверенное, что сомнительная его красота затуманит мозг мужчине…
…что его ждало бы, это существо? Короткая жизнь шлюхи, полная унижений? Многие болезни. И стремительное падение, которое закончилось бы мучительной смертью в канаве. Бессмысленно.
Глупо.
А так оно, существо, принесет пользу панне Белялинской, как приносили до нее куры, гуси, свиньи вот. Она ведь не совестилось, посылая их на убой?
Панна Белялинска поставила поднос на пол и, взявши с полки железную палку, подтолкнула.
— Боишься? — тварь зашлась хриплым смехом, а смех перешел в кашель.
Это плохо.
Застыла? Или все-таки подсунули больную? Чахоточную? За чахоточную они много не получат… и ведь доктора не позовешь… и вообще… чем ее лечить? Нет, Феликс, конечно, старался, но…
— Что уставилась? — девка вытерла губы рукавом.
— У тебя чахотка? — панна Белялинска нарушила молчание.
— И чего? — она не спускала взгляда с подноса. — Если так, пожалеешь? Пожалей сиротинку…
Она завыла дурным голосом, вцепилась в грязные космы, принялась раскачиваться. И вновь же подавилась кашлем.
— Чахотка, — печально произнесла панна Белялинска.
…за что ей это наказание? Почему хотя бы теперь все не прошло нормально?
Тварь скорчилась на земляном полу, задыхаясь от кашля. А потом ее вовсе вывернуло чем-то комковатым черным.
Дрянной товар.
Плохо.
Неужели Феликс не видел? Видел, конечно, но как всегда не счел нужным обратить внимание. Или решил, что и так сойдет? В этом его беда… дело затеял хорошее, но на мелочах погорел. Панна Белялинска перехватила железный прут и решительно шагнула к шлюхе, которая лежала на полу. Занесла.
Ударила.
И еще раз…
И еще… неожиданно, она испытала такое огромное облегчение, о котором и мечтать не смела. Все вдруг стало неважным.
…долги.
…грядущая нищета.
…кредиторы.
…замыслы и планы… дочери… Феликс…
Она остановилась, тяжело дыша, и стерла с лица что-то влажное, липкое. Отбросила прут. Взяла поднос. Вышла. Заперла дверь.
…определенно, стоило заняться поиском необходимого товара самой. И панна Белялинска даже знала, где его искать.
Панна Гуржакова впала в меланхолию. Неприятность сия, в целом ей не свойственная, приключалась обыкновенно осенью, аккурат по первым морозам, когда панна Гуржакова словно бы просыпалась из той своей привычной жизни и на жизнь озиралась, с удивлением немалым обнаруживая, что несколько постарела. Тогда-то она принималась с остервенелым отчаянием искать новые морщины, с каждою уверяясь, что конец жизни ее уж близок.
А дела не доделаны.
Оградка на кладбище, где в покое и тиши полеживал сам пан Гуржаков, не покрашена. Кусты розовые не подрезаны. И пусть покойник при жизни роз на дух не выносил, но положение обязывало. А еще надобно ваз заказать каменных, надгробных с достойными надписями и венок лавровый, из меди отлитый.
За венок просили ажно пятнадцать злотней.
И за вазы по четыре. Надписи — отдельно, в зависимости от длины. И вот панна Гуржакова маялась, что писать.
От верной и любящей супруги?
Или «С любовью, от супруги»? Второе выходило короче… и дешевше на три сребня. Но первый вариант красивше звучал…
— …а ишшо Феликс потаскуху купил, — эта фраза, произнесенная кухаркой, которая меланхолиею и заботами хозяйкиными проникаться никак не желала, но пекла себе блины-налистники, заставила панну Гуржакову очнуться.
— Что? — она почти решилась потратиться, а то ведь мало что люди подумают. Не напишешь, что верною была, так и заговорят, что, мол, неспроста, что совесть гложет.
Нет…
Может, «с верностью от супруги?»
— Феликс, энтот ваш, который Белялинский, девку дурную давече снял…
— Ерунда, — панна Гуржакова отставила остывший кофий.
Вообще-то она чай предпочитала, да со сливками, с сахарком, который бы вприкуску, и чтоб к чаю — булочки свежие или вот блинцы стопочкой. Но в периоды душевной меланхолии хотелось страдать.
Пусть и над кофием.
— Ха, — кухарка повернулась к хозяйке и уперла руки в боки. — Вот вы грите, что ерунда. А я грю, снял он бабу! Их Малышка видела, которая молочница. А она брехать не стане.
Малышка-молочница… боги милосердные, о чем они говорят.
…а если просто «от супруги»?
Нет, вовсе глупость. Понятно же, что не от любовницы…
…пан Гуржаков по натуре своей был робок, пусть и не вязалось сие с генеральским званием. С подчиненными-то он держался, порой по-свойски, мягко, за что и любим был. Однако, если случалась нужда, мог и пригрозить.
Не супруге.
Супруги-то он побаивался, робел, и уж конечно, помыслить о такой глупости, как любовница, не смел бы.
— Она аккурат на вечернюю дойку шла, — продолжила меж тем кухарка, начисто сбивая с благостных мыслей.
…себе надо будет памятник из мрамору заказать.
…и чтоб золотыми буквами написали, что, мол, лежит под камнем сим достойная женщина, Аделия Гуржакова, верная жена, хорошая мать… и еще чего-нибудь.
Про скромность вот.
И вазы… может, заказать без надписей? Чтоб потом Гражинке перебивать не пришлось? А в вазах посадить розы, только белые.
— …и глядит, бричка, стало быть… а в ней этот ваш… Феликс который…
— Он не мой, — панна Гуржакова поморщилась.
Вот что за женщина беспардонная! Неужто не ощущает, что хозяйке не до того. Она, хозяйка, может, похороны свои планирует, это ж все подробнейшим образом расписать придется, а то с Гражинки станется доверить дело важное чужим людям.
И сунут в самый дешевый гроб.
…гроб из Хольма заказать надобно будет. Там самые лучшие делают, из черной березы, правда, этие дороговато выйдут, но похороны — не свадьба, один раз в жизни случаются.
— …и стало быть, не один, а с девкою. С дурной слободы.
— С чего ты решила?
Все ж разговор против воли панну Гуржакову заинтересовал. Не то, чтобы она поверила, все ж выглядел пан Феликс прилично, да и панна Белялинска, пусть и манерна чересчур, гонорлива, а все не из тех, кто мужу подобные шалости попустит.
Нет, было у них с панной Белялинской что-то общее…
…а внутри белый атлас…
…или не белый, но, скажем, алый? Не поймут люди, хотя черное с алым красиво… или лиловый? Зеленый-то бледнить станет, а она, мнится, и без того не зело румяною в гроб ляжет.
И ленты, несомненно.
Лиловые?
Или бирюзовые?
Бирюзовый ей всегда шел. Под цвет глаз… но глаза-то закрыты будут… тогда лиловый. А может, слоновая кость…
— Так а что, не видала она девок с Дурной слободы? Ха! — кухарка ловко перевернула блинчик, который уже зарумянился. — Рожа размалевана. Сиськи голые… срам.
Она бы сплюнула, да плевать на своей кухне панна Гуржакова не дозволяла. Меланхолия меланхолией, а порядок порядком.
— Все одно глупость, — она отодвинула чашку с кофием. — Пан Феликс на такое бы не позарился. Вздумай он любовницу найти, отыскал бы кого поприличней.
Панна Гуржакова блинца-то взяла.
И сметанки свежей зачерпнула.
Маслица бы… но маслице в ее возрасте для печенки вредно, а от больной печенки лицо становится желтым, нехорошим.
— Так в полюбовницы-то да, — согласилась кухарка, на хозяйку глядя с непонятным умилением. — А ему для другой надобности.
— Какой?
…и розы атласные. В том годе хоронили старуху Завойскую, так гроб изрядно украсили. И ленты были пышные, и банты, и розы… а еще на крышке венок сплели из тех же лент, но живой все ж лучше.
— На куски порежет и в Хольм продаст, — гулким шепотом произнесла кухарка.
И панна Гуржакова окончательно избавилась от своей меланхолии.
— Вы уж совсем глупости говорите! — воскликнула она, засовывая в рот свернутый рулядкой блинчик. Пусть язык у кухарки длинноват бы, но блины она отменные делала.
— А то не глупости? Все-то знают, чем он пробавлялся и как свои деньжищи нажил. Но как нажил, так и прожил. Вона, на бобах сидят…
Кухарка ворчала, а панна Гуржакова слушала.
…или нет, не ленты… скромно, со вкусом… может, заглянуть-таки в контору? Там подскажут, что ныне в моде.
…но гроб однозначно из черной березы, сколько бы сие не стоило.
— …Малышка к ним давно ужо не ходит, казала, что они задолжали крепко. И не ей одной. Вона, бакалейщику, и мяснику, и… — продолжала перечислять кухарка, не забывая про блины, стопка которых медленно, но верно росла.
А блины у нее получались просто отменные.
К слову, сама панна Гуржакова, хоть и умела кухарить — научишься, с супругом по всему королевству поездивши, — но высокое искусство блинопечения так и осталось выше ее разумения. А потому кухарку, которая с блинами и манною кашей без комков совладала, она премного уважала.
Правда, виду не показывала.
Все ж прислуга…
— Ты, верно, ошибаешься, — панна Гуржакова не отказала себе в удовольствии пальчики облизать, благо, Гражинка спит и не видит этакого наглого попирания этикетов. — Не может такого быть. Я недавно встречалась с Ганной. Вовсе не было похоже, что она нуждается.
— Ха, — столь кратко и емко кухарка выразила свое превосходство над доверчивою хозяйкой. — Фасону-то они держат. Как же… к этое вашее Ганне на кривой козе не подъедешь. Да только того фасону давно уже пшик один… не верите? Сами помозгуйте. Вона, в позатым годе к ней вы, почитай, каждую неделю на чаи ездили. А тепериче?
И следовало признать, что кухарка во всей своей дикости была права.
А ведь и вправду.
Раньше Ганна частенько зазывала к себе на чай, и не только панну Гуржакову, но многих дам из приличного общества. И ладно, что чай, она и вечера устраивала, и карнавал на свои именины.
В прошлом же году…
…да, кажется, Ганна приболела. Панна Гуржакова еще ей открытку сочиняла… с балом ежегодным тоже что-то там не заладилось… и вечера… и чаепития…
— Ага! — кухарка подняла красный в заусеницах палец. — Доперли!
— Поняла, — возразила панна Гуржакова без особой охоты. — У Ганны со здоровьем плохо…
— В прошлый раз, когда у ней со здоровьем плохо было, она на воды укатила. А ныне… чтой-то не слыхала я, чтоб к ней какой дохтур езживал. Да и по гостям здоровье не мешает расхаживать. Придет с девками, сядет, и жруть, жруть…
Кухарка покачала головой.
В диких ее представлениях девицам родовитым приличного происхождения жрать не подобало. Впрочем, эти самые представления самым причудливым образом уживались с желанием кухарки откормить Гражинку, которая для девки была уж больно тоща и почахла.
…панна Гуржакова, да и сама кухарка, премного удивились бы, узнай, чем в час столь ранний, непривычно ранний, можно сказать, занялась Гражинка. Выбравшись в сад, засаженный розами густенько — иных растений панна Гуржакова не признавала, почитая простецкими, а потому розам в саду ее жилось привольно, — она поежилась.
Было прохладно.
И темно.
Говоря по правде, вставать рано Гражина очень не любила. Да и кто, помилуйте, в здравом-то уме любит подниматься на рассвете? Матушка?
Матушке Гражина не то, чтобы не верила, скорее полагала ее существом особым, далеким от простых смертных. И ныне радуясь, что матушка на кухне сплетнями занята — а утренний кофий и думать нечего, затянется — Гражина крадучись ступала по дорожке.
Желтый песок, которым оную дорожку посыпали щедро, потемнел, намок.
И на туфлях останется.
Придется врать.
Скажем, что ей не спалось… что она думала… об чем? А о замужестве. Эти мысли матушка одобрит. Гражина вздохнула, и немалая грудь ее пришла в движение. Груди было холодно, ибо осень нагрянула как-то вдруг, и здравый смысл, которого Гражина в принципе не была лишена, подсказывал, что надо бы вернуться в дом.
За пальтецом.
Или за меховым матушкиным палантином, который она доставала по особым случаям и все обещала, что как Гражина повзрослеет, то купит ей собственный…
…и купила в том годе, но не палантин, а кроличью шубку, какие носят совсем уж девочки…
…а она давно уже не девочка.
Но возвращаться… не пропустит ли она появления того, ради которого вскочила ни свет, ни заря? И волосы чесала, чтоб как в романе легли они волшебною волной. Волшебной аль нет, но какой-то волной легли, только волна эта все норовила соскользнуть с положенного ей места и повиснуть некрасиво. Платье Гражина выбрала темно-зеленое, про которое матушка говорила, будто бы идет оно Гражине весьма, а на плечи накинула шаль вязаную…
Еще бы жемчугов на шею.
Для солидности.
Или… за волосами все одно не видно, а жемчуга, как и прочие драгоценности, матушка хранила под замком. И сомнительно, что она бы выдала их для утреннего променаду.
Гражина вздохнула.
Ничего. Скоро уже вырвется она из-под матушкиной удушающей опеки. Упорхнет птичкою, как та героиня, которую всячески мачеха притесняла, желаючи со свету сжить. Правда, тут стало немного совестно. Все ж матушка не заставляла полы там мыть и камины чистить, и вовсе требовала, чтоб Гражина ручки берегла от черное работы, но вот характер…
…бедный папенька, случалось, повторял, что не того человека в чины возвели.
Она добралась до беседки, поставленной в позатом году, когда подобною разжилась панна Белялинска. Правда, у той беседку из Познаньску везли. Изысканную. Сплетенную из тонких будто бы ивовых прутиков, но куда как прочную.
И вьюнок, расползшийся по стенам ее, выглядел гармонично.
Матушка же сказала, что сия беседка несерьезна, и заказала у местечкового плотника это вот уродство. Тяжеловесное. Прочное, само собой… но до чего ж нехорошее. И плетущиеся розы — какой вьюнок? — нисколько не прибавлял красоты.
Массивные стены.
Декоративная решетка, напрочь лишенная декоративности, скорее уж похожая на решетку обыкновенную. Белая краска за лето пооблезла, и беседка гляделась вовсе заброшенной.
— Я явилась пред очи твои, брат, — сказала Гражина, скрестив руки на груди.
Грудь была высокой.
А пальцами она легонечко шаль подтолкнула. Может, конечно, оно и прохладно, но красота стоит жертв. А Гражине хотелось быть красивой.
— Не я, — донесся из беседки глухой голос, — но он смотрит на тебя, сестра…
И сердце застучало.
Тревожно.
Нервически. Руки вспотели. И холод отступил, напротив, Гражину в жар кинуло, и жар этот грозил испепелить ее дотла…
— Я рад видеть тебя…
Он никогда не выходил из беседки. И всегда, сколь бы рано ни приходила Гражина, ждал ее… нет, одного дня она вовсе явилась за час до назначенного времени, но тогда свидание не состоялось. А после ее попеняли за излишнее любопытство.
— И я… рада, — она скользнула в полумрак.
Вот же… не могли розы расти не так густенько, она бы лицо разглядела своего тайного гостя… оно было бы прекрасно, несомненно, прекрасно. В романах те, кто по какой-то своей надобности вынужден был скрывать лик свой, всегда оказывались редкостными красавцами.
Ну или просто видными людьми.
Ее пальчики нашли его руку. И он осторожно сжал их.
От него хорошо пахло.
Не туалетною водой, до которых матушка охоча, выливает на себя столько, что и дышать-то рядом с нею тяжеловато… а он… запах свежескошенной травы. И еще липового цвета. Мягкий аромат весеннего утра…
— Ты стала еще красивей, сестра, — он провел пальцами по ее щеке, и от прикосновения этого, запретного для обоих, Гражина задрожала. — Ты послана мне во искушение, не иначе…
— Это ты… мне…
В книгах девицы всегда находились с ответом.
А Гражина вот терялась.
Дурища.
Клуша, как мама говорит. Знать, правду говорит. Она знала, что позже, дома, прилегши на софу, укрывши ноги узорчатым пледом, взявши чашечку чаю и пряничек, она будет вспоминать сегодняшнее утро. И беседу. И нужные слова отыщутся, не сразу, конечно, но отыщутся…
…и быть может, она новый стих напишет.
Про любовь.
А теперь вот будто кто-то свыше отнял все слова. Может, и вправду гневался на запретные чувства ее…
Она сглотнула.
— Мы одолеем это, сестра, — прошептали ей на самое ухо, обдав жаром. — Помолимся?
И не дожидаясь ответа, он опустился на колени. Что ей оставалось, как не последовать примеру? Пол в беседке чистотой не отличался, но об этом Гражине подумалось запоздало и с раздражением. Снова придется врать… матушке непременно донесут про грязь на подоле.
Но слова молитвы уже текли.
Сладкие, как мед…
…и закружилась голова… и вновь запахло травами, но уже не весенними, легкими, а тяжелым ароматом летнего луга. Зноем. Близостью воды. Затхлый ее дух причудливым образом вплетался в узор запахов. И Гражина вдруг увидела себя на том лугу.
Влажные высокие травы.
Мягкая земля, в которой ноги проваливаются, но она все одно бежит, бежит… подхватила подол белого платья, узкого и неудобного, что саван… а тот, кто ждет ее… он встал под самым солнцем и вновь же Гражина не способна разглядеть его лица… да и вовсе ничего… она заслоняет глаза рукой, но… он так далек… высок. Широкоплеч.
Зовет беззвучно… машет рукой…
— Сестра, — голос того, кто заставлял ее сердце стучать быстрее, заставил Гражину очнуться. И она вдруг испытала непонятное раздражение, будто бы именно он был виноват…
— Сестра, — ее обняли.
И раздражение сменилось… иным чувством, испытывать которое трепетным юным девам было не положено.
— Что ты видела, сестра?
Гражина рассказала.
Ей не хотелось.
Более того, с каждым произнесенным ею словом нарастало внутреннее сопротивление. И в какой-то момент у нее возникло желание вцепиться в лицо того, кто посмел заглянуть в ее воспоминания. Он же, дослушав, каким-то неприятным нервозным голосом — с чего бы? — произнес:
— Поздравляю, сестра, ты была избрана!
И от этой фразы Гражина обмерла.
Она?
Избрана?
Для чего?
— Он, Величайший из Богов, — каждое слово теперь отзывалось в Гражине, и она чувствовала себя гудящим колоколом, — ныне несправедливо отвергнутый и забытый, готов вернуться, воплотиться и воссесть на троне, дабы править миром до скончания его веков. И сказано в книге, что та, которая чиста и телом, и помыслами, воссядет по правую руку его…
…она, Гражина?
Воссядет… она… нет, неправда… или все-таки… она же видела луг… и бежала к тому, кто стоял в столпе белого света, такой обманчиво близкий, такой… недоступный…
Гражина всхлипнула.
— Ты достойна, сестра, — сказали ей.
И холодный поцелуй опалил ладонь.
— Но готова ли ты, сестра? — вкрадчиво спросил тот, кому она верила безоглядно.
Гражина кивнула. Но в темноте ее кивок не был виден, должно быть, и потому ее переспросили:
— Готова ли ты отринуть земные блага? Отвернуться от искушений? Избавиться от той грязи, которая окружает нас? Готова ли ты пойти за ним…
Готова.
Конкретно в этот момент Гражина была готова ко всему. Или почти ко всему? Вдруг подумалось, что к благам, которые несомненно придется отринуть, относятся и любимая софа, обитая цветастой тканью, и самовар, и крендельки…
…а еще перины.
…простыни…
…и помолиться она забыла утром, встала слишком поздно, а время, которое могла бы на молитву использовать, потратила, чтобы прихорошиться…
— Я не сомневаюсь в твоей твердости, сестра, — ее подняли с колен и трижды поцеловали в щеки. — И в том, что каждое мгновение твоей земной жизни будет обращено во благо общины…
— Будет, — не слишком уверенно пообещала Гражина.
И эта ее неуверенность не осталась незамеченной.
— Ты полна сомнений, — произнесено это было с упреком, пусть мягким, но разом стало совестно. — В тебе еще слишком много земного…
Наверное, так, но… Гражина с этим борется.
Вот вчера тоже боролась. И ограничила себя в малиновом варенье, до которого охоча была. И помолилась перед сном, и спать решила без одеяла, для пущего умерщвления плоти, но потом замерзла и накрылась.
— Расскажи мне, — попросили ее. — Что тебя гложет?
— Маменька, — пискнула Гражина. Не про одеяло же с вареньем в самом-то деле говорить. Мелко это как-то… не интересно. — Она… она хочет, чтобы я вышла замуж за… за воеводу…
Говоря по правде, с того прошлого разу, когда приворожить князя Вевельского не вышло — ох и гневалась маменька на панну Белялинску, что помешала свершиться должному — о свадьбе она больше не заговаривала.
— А ты? Ты разве не хочешь за него замуж? — голос был строг.
— Нет, — искренне ответила Гражина.
— Отчего же?
— Он… — от как ему объяснить, что воевода, может, и хорош. Почти как из роману. И галантен. И ручки ей целовал. И даже танцевать изволил, когда бал приключился. Вот только чуялось, что сия галантность есть исключительно воспитание хорошее, не больше того. И танцевал он не с одною Гражиной, и комплименты всем одинаково отвешивал… и вообще был каким-то… не таким.
Гражине хотелось любви.
Чтоб с первого взгляда. С полувздоха. Чтобы его глаза в толпе встретились с ее очами, и чтобы встреча сия удивительная преобразила обоих… холод и жар. Сердце истомленное. И поиски долгие той красавицы… и чтобы только ее красоту воспевал.
Про красоту она ничего не сказала.
Постыдно это.
Душа должна быть прекрасна, только Гражина как-то сомневалась, что с одного взгляду хоть кто красоту душевную разглядеть способен будет. А потому сказала:
— Не нравится он мне. Скользкий какой-то.
И поняла: правду сказала.
— Что ж, похвально, — тот, кто стоял рядом, не скрывал своей радости. — Ты осознаешь ответственность, которая легла на тебя. Что до твоей матушки, боюсь, она слишком сложный человек, чтобы воздействовать словом.
И в руку Гражины лег махонький флакончик.
— Добавь ей две капли в вечерний чай, и увидишь, она изменится…
Капли?
Маменьке?
— Не бойся, сестра, — мягко произнес тот, в кого она была влюблена.
Конечно.
Как иначе описать душевный трепет, который охватывал Гражину при мысли о нем? И конечно, ей бы думать о предназначении, но почему-то мысли сворачивались к тому, что матушка этакого жениха не одобрит. И пусть он прекрасен…
…несомненно прекрасен.
…а что Гражина ничего-то про него не знает, так ей и не надобно, достаточно, что она верит в чистоту его помыслов, и вообще у них единство душ наблюдается редкостное, а маменька все единство сведет ко всяким пошлостям, навроде чина, звания иль годового прибытку, без которого у ней и жених женихом не значился. Гражине-то чужого доходу не надобно.
У ней свой имеется.
От тятеньки доставшийся в виде бумаг ценных, с которых проценты идут. И еще имение, которое тоже приносит до пятисот злотней в год, а маменьке все-то мало…
…однако лить маменьке зелье непонятное страшно.
— Не бойся, — повторили ей. — Оно не причинит вреда. Это вода родника, ныне забытого, но некогда благословен был сей родник слезою Хельма, который знал, что близко его падение и опечалился. С тех пор воды этого родника обрели удивительнейшие свойства…
Он сжал ее пальцы.
— Они исцеляют души, и многие люди, которым довелось коснуться этой благодати, прозревали. Они осознавали, сколь тщетно, бессмысленно суетное их бытие…
Флакон был теплым.
Самую малость.
А еще… будто грязным? Нет, Гражина не чувствовала той жирной пыли, которой имели обыкновение зарастать старая посуда, но все ж… почему-то хотелось выкинуть эту благословенную воду и руки вымыть.
Обыкновенною.
— Я понимаю твои сомнения, сестра, — голос того, чьего имени Гражина так и не узнала, ибо дети Хольма должны таится даже от тех, кого по воле доброй нарекли родичами, звенел от напряжения. — Но это надо сделать для твоего счастья… для общего дела…
…четвертью часа позже Гражина вышла-таки из беседки. Она была непривычно задумчива, и в задумчивости этой не было ничего от девичьей мечтательности. Она шла медленно, будто не понимая, куда и зачем идет.
Не прошло и десяти минут, как беседку покинул молодой человек весьма примечательной наружности. Был он высок. Крепок. И, пожалуй, даже крепость эта телесная со временем грозила превратиться в обыкновенную полноту. О том человек знал и всячески боролся со своею страстью к сладкому и мучному. Впрочем, природа брала свое, и под округлым подбородком наметилась складка второго. На плечах появился жирок, придавая им некоторую пухлявость, да и животик, скрытый под канареечного колеру жилетом, нет-нет да показывался.
Волосы светлые он расчесывал на пробор, щедро сдабривая его воском. А на висках и закручивал на косточки, отчего волосы приобретали некоторую романтичную волнистость. Бачки он сбривал. От усов и редкой бородки тоже избавлялся со всею страстью, поскольку росла оная негусто и цвет имела рыжий, несерьезный. Брови светлые он подчернял и вовсе подумывал о том, чтобы перекраситься на брунета, поскольку в женских сердцах, покорением которых Антипка, прозванный в определенных кругах Кошелем, пробивался, роковые брунеты имели перед блондинами немалое преимущество.
Из сада молодой человек вышел через махонькую калитку, которая оставалась открытой благодаря тесному знакомству с дворником, коий хозяйку любил, но серебро и самогонку любил еще больше.
Антипка огляделся.
И сунув руки в карманы быстро зашагал прочь.
Ушел он, впрочем, недалеко. Свернул на Закопану улочку, а с нее — на Квяткову, и нырнул в узенький проулочек. Огляделся. И убедившись, что никого-то, кроме, разве что, хромого кобеля, прикорнувшего у забора, нет, ловко перемахнул через оградку, благо та была невысока. Он взбежал по ступеням и, ухватившись за медное кольцо, украшавшее литую бычью голову, трижды стукнул в дверь. Открыли сразу.
Порой Антипке казалось даже, что заказчик специально ждет, когда же он, Антипка, объявится. И даже представлял он себе, как тот сидит у замызганного окошка да целыми днями глядит… но мысли сии скоренько вылетели из Антипкиной головы.
В доме пахло аптекою.
И не той, приличной, где дух камфорного масла мешается с благородными травяными ароматами, нет, здесь кое-где пробивался и сладковатый опиумный дурман, и тлен, и еще чего похуже.
— Проходи, — буркнул заказчик. И Антипка, потоптавшись для виду на тряпке — та была грязней его сапог — прошел в гостиную.
Некогда та была по-своему роскошна. На потолке сохранилась лепнина, правда, заросла, что копотью, что желтоватым жиром, как и зеленые сурьмяные обои. Камин покрылся коростою сажи. Рассохся дорогой дубовый паркет, и ныне жалился на судьбу, скрипел при каждом шаге на разные голоса. Ковер и вовсе превратился в тряпку. Но не это пугало Антипку.
Чучела.
И ладно бы медведя. Медведей многие ставют с подносами, чтоб, значится, гости визитные карточки оставляли да и просто красоты ради. Но медведь — это одно, а навий волк, застывший в уголке, почти слившийся шкурой с обоями, — совсем даже другое. В самый первый раз Антипка этого волка сперва и не заметил. А после глаза стеклянные блеснули и… будь он послабей, и опозорился б перед хозяином.
…за волком притаился махонький выжляк.
…и пара птиц неизвестное породы присели на каминную полку. Были они отвратны, голошеи, клювасты, а еще гляделись удивительно живыми. Но лучше уж птицы, чем склянки. Эти стояли и на полке, и на ломберном столике, и на подоконнике, и попросту на полу. Маленькие и большие, одна и вовсе ведра на два, в этаких знающие люди самогонку выхаживаться ставят. Но хозяин самогоном не баловался. В склянках его, как одна прозрачных, заполненных мутноватою жидкостью, плавали уродцы. Был тут и волохатый младенчик, и другой, с волчьею головой, и еще один, с головою раздутой, что пузырь. Двухголовые и двухтелые. Семипалые.
Хвостатые…
Страх.
Антипка поспешно отвернулся к окну, которое было единственным светлым пятном в этоем жутком месте.
— Ну? — хозяин помахал рукой, но не сдержался, чихнул. — Кажется, я просил вас поумерить вашу страсть к душистым водам. От вас, знаете ли, воняет.
Антипка даже обиделся.
От него, Антипки, стало быть воняет, а от дому этого, что, благословенные ароматы исходют? Да он после кажного визиту моется, силясь избавиться от этого смраду, который к одеже намертво пристает.
— Бабам нравится, — буркнул он с обидою.
Вода энтая, за между прочим, сребень стоит за флакону. С Познаньску возят. Самый модный в нынешнем сезоне аромат, именуемый «Черная страсть». Хотя, говоря по правде, Антипке эта самая страсть крепко сеновалом отдавала, ну так у дам-с, как водится, свой особый нюх.
— Бабам, — хмыкнул хозяин, устраиваясь в низком креслице с резными лапами. — Вотана ради… что они в тебе находят?
Антипка подбоченился.
А что, многим любопытственно было… в этом-то деле тонком, бабского соблазнения, даже не рожа смазливая надобна. Смазливых много, а Антипка один, хотя, конечно, себя блюдет. Но нет, баба, она и кривого примет, и косого, и лопоухого, но тут уж иначе надобно, чтоб сперва жалость вызвать. А оне пожалеть гораздые, дай только поводу милосердною побыть.
И случалось Антипке, жалости этой подыгрывая, такие дела проворачивать…
…с тех дел с Познаньску и ушел.
Думал, заживет по-новому. Вдовицу какую сыщет, чтоб при деньгах да заднице, даже и богатства особого не надобно, у Антипки и свое имелось, в банке упрятанное. Он, чай, не дурак, что иные. Бережет. Считает. Медень к медню, сребень к сребню, а то ж годы молодые скоренько проходят, особливо, если их излишествами всякими подгонять. И вот был ты первым полюбовником, а стал последним котом, у которого всего имущества — пара шалав норова вздорного…
…эх, не срослось.
…сперва-то хорошо было. Поселился в гостином доме, не из первых, но в приличном доволи. Въехал честь по чести, с чумоданами кожаными красного колеру, аккурат давече про таких в «Модъ» писали. Сам-то при костюмчике в синюю морскую полоску, при шляпе соломенной да с тросточкою…
С хозяином обмолвился, что ищет пансиону…
…там прогулялся.
…сям посидел… послушал, о чем ветер шепчет… еще бы месячишко, и отыскал бы он себе прекрасную вдовицу, стал бы честным человеком. Так нет же… объявились. Напомнили, что за Антипкою должок да из таких, которые только кровью.
Крови было жаль.
А вот то дельце, что ему за должок предложили, сперва показалось несложным. Привычным даже. Что за беда, девку охмурить? И девка не против была. Нутром своим чуял Антипка, скажи он, и завтре ж сбегла бы из-под маменькиного теплого крыла.
И даже подмывало…
…а чем не вариант?
…девка-то ладная. Ума невеликого? Так от умной бабы беды одни. И не дура вовсе, от дур паче умных бед бывает. Самое оно для жизни. И не бедная. Конечно, тещейка была б еще та, Антипка узнавал — без знания клиенту никакое дело не сладится. Но и к ней бы подходу нашел…
А в остальном… при деньгах.
При хозяйстве справном.
…эх, если б не этот…
Сидит.
Уставился круглыми блеклыми глазьями. Плюнуть бы их да хлопнуть дверью гордо…
…нет, этот-то отпустит, по нему видно, что сам он грязною работенкой мараться не станет. Однако же пожалиться людям важным, которые за него словечко перед Антипкой замолвили, даже не словечко, а перо присунули так, чтоб почувствовал, что не время кочевряжится, да напомнили, сколь мало Антипкина шкура стоит…
Вздохнул Антипка.
И сам присел.
Нехорошо это, на ногах стоять, когда хозяин сидит. Креслице скрипнуло премерзостно.
…вот интересно, чем ему генеральша-то не угодила? Ведь девок полно вокруг, а он к этой отправил. И злился, когда знакомство свести не получалось так, как ему надобно… придумал тоже… орден святой благодати…
…два месяца Антипка вокруг генеральское дочки кругами ходил, повод выискивая. А этот все ждал, ждал… можно ж проще было… нанять ребятишек, чтоб пугнули дуреху, а самому типа спасителем… бабы страсть до чего любят, когда их спасают.
…а если после еще пожалиться…
Но нет, этому не подошло.
У него свои планы.
— Ну? — он бровку приподнял.
…и ведь не скрывает лица…
…с первого дня…
…и будь у Антипки выбор…
Выбора не было. И сегодня он, как никогда прежде, ясно осознал собственную ничтожность и дешевизну шкуры, которую вот-вот снимут, не одни, так другие…
— Так это… встреча прошла, — Антипка поерзал, стараясь не глядеть на склянки с младенчиками. Вот многого он на веку своем повидал, но такая мерзота, слава Вотану, редко встречалась.
— Как прошла?
Хозяин на кресле откинулся.
— Хорошо прошла… — что-то сегодня было не то.
…как обычно.
…дом.
…волк.
…птицы.
…склянки и вонь. И хозяин в обычном своем наряде. Штаны вельветовые, на коленях потертые. Пиджачишко мятый, раскрытый, чтоб видно было рубаху. И та серая, в мелкие пятнышки, не то кислотой пожженные, не то…
— Отдал?
…а все ж не стоило возвращаться. И к девке ходить не стоило. Жалко ее вдруг стало. Нет, не как других, те-то ладно… соблазненные да обманутые… соблазнять баб — работа Антипкина… и на девок он себя не тратил. От девок невелик прибыток. У них ни злотня своего нету, все через маменьку с тятенькой, то ли дело мужние жены или вот вдовы, которым вот в жизни перепало… с них Антипка брал, но не последнее… а эта… дурища, во что влипла?
…надо было передать ей не флакон тот, непонятного содержимого, а пару словей для маменьки. Та бы, глядишь, и разобралась. Или сказать, чтоб флакон воеводе отнесли. К старому бы Антипка не послал, тот был глуповат и сонен, самое оно для начальства. А вот новый… будто за Антипкой и прибег.
Он поерзал.
— Отдал, — и голос петуха дал, выдавая Антипкину в себе неуверенность. Да и что там неуверенность, ноне Антипке хотелось провалиться под грязный пол.
…от какого лешего он приперся?
…еще вчерась надо было б взять билету. Куда? А куда глаза глядят, на первый же поезд… или на пятичасовой, до Познаньску. Там в Лепеле слезти можно было б, Лепель город немаленький. Перекинуться… в Пожайске имелась у него знакомая… новые документики. Конечно, стоило бы это немало, если вовсе не всех Антипкиных сбережений, но жизнь всяко золотишка дороже.
Пожадничал.
— И что она? — а глаза-то у хозяина холодные, стеклянные, небось, в чучелах егоных и то жизни побольше.
— Взяла.
Бровку приподнял.
— Она, — Антипка почуял, что язык его прилип к нёбу. — Она влюблена… сильно… только когда молились, тогда…
Чуть наклонился.
— Приблажилось ей…
…если живым выйдет, сегодня же сгинет. От прямо из дому этого и на вокзал отправится, а там — дорогою ли железной, каретой ли почтовой, главное, что прочь, подальше от игрищ непонятных.
— Что приблажилось? — голос хозяина стал мягким, обволакивающим. Этак Антипка и сам умел, научился баб уговариваючи. Они до такого голосу падкие.
И ныне сам Антипка вдруг понял, что не смеет противится.
— Что будто по полю она идет… и видит кого-то, только не понятно, кого… лица не разглядела…
— По полю, значит? — он улыбнулся. — Замечательно… просто-таки чудесно…
Он взмахнул рукой, и меж пальцев появилась монета.
Фигляр.
— Возьми, — монета покатилась по полу.
По досочке.
И катилась, катилась… ровненько так катилась, к самым ногам Антипки.
— Заслужил…
…лица не скрывает… дурной знак… и почему Антипка не понял.
Монетка уперлась в носок штиблета. Такая яркая. Близкая.
Завораживающая.
И хотелось протянуть руку, до того хотелось, что ладони взмокли, и Антипка вытер их о штаны. Глянул на хозяина, который сидел спокойно, наблюдая за Антипкою с немалым интересом.
— Возьми, — велел он, и Антипка, всхлипнув, подчинился. Он ухватил монетку дрожащими пальцами.
…если лицо не скрывают, то не боятся… значит, Антипку в расход списали. И он, дурень, радовался, думая, будто отделался малым… конечно… сперва-то решил, что приглянулась этому вот девка… случается… приглянулась, а у самого запалу нет, чтоб из дому ее свести… вот и кликнул специалиста… гордился… решил, что девку скрадет, доставит и свободный будет, как птица…
…в таких делах не прячутся…
…да только все серьезней оказалось… куда как серьезней…
Монетка пальцы кольнула.
И успокоилась.
Стала обычным злотнем.
— Я рад, что мы верно поняли друг друга, — хозяин поднял высокую банку, в которой бултыхался шар глаза на ниточке. — Уезжай.
— А…
— Когда ваша следующая встреча? В понедельник, если не ошибаюсь?
Антипка кивнул.
— Вот и отлично… она же не видела лица твоего?
Он покачал головой. Вот значит… а может, ошибся Антипка? Надумал себе страхов… это бывает… с кем поведешься. Бабы-то и тени своей сторожатся, вот и он… приглянулась мужику девка… или деньги ейные… что сам знакомится не пошел?
Оно и понятно.
Генеральше этакий женишок, со склянками да чучелами, и даром не нать, и с приплатой не нать. Вот и…
…а девка?
…так оно голову бабе закружить не каждому дано. Пусть этот вон и не старый, и собой хорош — крепко сбит, беляв и синеглаз, но говорить не умеет. Каждое слово вымучивает. А бабы молчаливых сторонятся. Им слова нужны, что воздух, и главное, правильные.
Антипка вот умел заговаривать. А этот… эх, сведет девку, правда, не понять, под венец или в постелю, но это уже не Антипкино дело.
— Я… свободен? — сглотнув от нахлынувшего облегчения, спросил он.
— Свободен, свободен, но уезжай.
— К-куда?
Хозяин пожал плечами.
— Куда хочешь. В Познаньск. В Лепель… в Хольм…
От не было печали. Чего Антипке в этом егоном Хольме делать? Там, сказывали, все иначей. Нет уж, найдется у него куда отбыть… в Лепель? Нет, лучше в Кузьминск. Городишко небольшой и немаленький, самое оно, а главное, что имеется там отделение гномьего банку, где в тиши и покое прирастают жирком процентов Антипкины капиталы.
И так легко стало на душе…
…все еще у него будет.
…и вдовица… иль девица какая, из тех, что заневестились… и дом свой, и семействие, и кофий по утрам, и жилет полосатый, супругою законною дареный…
Он вышел, сжимая монету в руке, и лишь на улице опомнился, сунул в кошель.
…и отбыл немедля, благо, чемоданы еще продать не успел, а вещей у него немного было. Да на станции, уже после того, как на билет потратился, выяснилось, что отбудет карета с опозданием. С осью какая-то беда приключилась.
Опозданий Антипка не боялся.
Да и был на вокзале зал для людей солидных, к коим он себя причислял, с креслами мягкими, столиками да квасом темным, который в холодных кружках подавали. Правда, квасу Антипка так и не дождался.
Умер он легко, в полусне. В том сне, где он, Антипка, подхвативши подол длинного цветастого платья, бежал по летнему лугу, боясь опоздать.
Успел.