Глава 9. Где случается важное знакомство
Я жил надеждой. Но недолго.
Откровения неизвестного поэта, начертанные гвоздем на стене некоего заведения, весьма в городе известного.
Не спалось.
И не петухи, в кои-то веки замолчавшие, будто почуявшие настроение воеводы, странную меланхолию, прежде не свойственную ему, были тому виной.
Ночь.
Тиха и прекрасна.
Звезды россыпью. Крупные, отборные, можно сказать. И луна промеж них, что серебряная бляха на подвеске. Дождь вот перестал… и хорошо такой ночью гулять где-нибудь в парке, стихи сочиняя. Себастьян поскреб шею.
Стихи…
А ведь давненько он… и сейчас в голову только и лезло преглупое:
— Тихо в ночи. Не поют сарычи, — в полголоса продекламировал Себастьян. Потом задумался о том, кто такие сарычи и отчего ж им не поется в ночи.
Внизу протяжно заскрипели половицы. Значит, не один он бессонницей маялся. Да ну их, этих сарычей, пусть не поют, раз неохота, а вот Себастьяну очень даже охота, не столько петь, сколько поговорить с кем-нибудь, кто выслушает.
И языком мести не станет.
Он спустился в гостиную, которая по ночному времени была темна. Панна Гжижмовска устроилась в кресле-качалке. И трубку свою достала, и табачок.
— Что, совесть гложет? — поинтересовалась она пресветским тоном. И поплотней запахнула полы байкового халату.
Неприлично, однако. С другой стороны, панна Гжижмовска не в том возрасте, чтобы репутации ее можно было нанести существенный урон.
— С чего вы решили?
— Так не спится же… пришел еле-еле на ногах стоял. Я уж подумала грешным делом, что как уснешь, то и колоколом не добудишься…
Себастьян вздохнул. Верно подмечено. Он и сам надеялся, что сон его будет глубок, крепок и продлится хотя бы часов восемь. Но стоило лечь и закрыть глаза…
…трактир.
…тайник.
…и голос его обманчиво-ласковый, таким, верно, говорят опереточные злодеи, невинных дев соблазняя. Подобною девой себя Себастьян и ощущал.
— Совесть, — признался он, устраиваясь во втором кресле. Камин бы распалить, сидеть у камина было б куда интересней. И теплее, потому как в доме сквозило изрядно. И сквозняки эти порождали этакую иллюзию жизни: то вздохи, то скрипы, то шорох тяжелых занавесей.
— Крепко гложет?
— Да не то, чтобы гложет… я ничего дурного не сделал… и не собираюсь, — прозвучало как-то не уверенно. И панна Гжижмовска хмыкнула. — С Хольмом дружить собираемся…
— Ну это понятно…
— Как это?
— Ты, Себастьянушка, конечно, человек занятой, — она пыхнула дымом, едким, злым, от запаха которого в носу засвербело, — но газеты читать надо…
— Ничего хорошего в них не напишут, — вяло возразил Себастьян.
— Так важно не то, что напишут, а то, чего не напишут. Скажем, вот уж пару недель как ни одной гадости про соседей. «Охальник» и тот помалкивает. А в позапрошлом месяце писал, что цыгане наших младенцев воруют и в Хольм переправляют, на жертвы, стало быть…
Эту статейку Себастьян помнил распрекрасно, как и собственное двойственное чувство, когда разум подсказывал, что верить этакому пасквилю не стоит, а сердце ухало, ибо написано было умеючи, с душою.
— Глупости все это, конечно, — панна Гжижмовска сделала глубокую затяжку и застыла.
Старуха.
Некрасивая.
Не пытающаяся даже быть красивой. А ведь и не старуха, если подумать. Немногим она старше панны Белялинской, только та набелена, нарумянена, при прическе и платье поплиновом. Бантики. Фижмы или что там еще… а панна Гжижмовска волосы, щедро сединой сдобренные, зачесывает гладко, закручивает на затылке клубочком, в который две спицы втыкает.
И платья она носит, да только… простые?
Скучные?
Или скорей практичные?
Но и не в них дело, а в морщинах. И в глазах усталых, заглянешь в такие и видно — много человек пожил, устать успел, и давно уже ничто не держит его в этом мире. И не ушел он единственно потому, что не привык поддаваться слабости…
— Налюбовался? — она кривовато усмехнулась. — Учился бы ты, Себастьянушка, мысли прятать. Здесь прочтут, извратят и виноватым оставят… глупости, да… младенчиков, конечно, крадут, не без того… и цыгане тут отметились, но в Хольм везти… граница шумных грузов не любит, это первое, а десяток-другой младенчиков утихомирь поди… магия? Почуют сразу. По ней-то ходоков и ищут, потому и опытные, не один год прожившие, магии сторонятся и в обычное жизни, чтоб не зацепить случайно. Да и нужны Хольму нашие младенцы, как нам ихние собаки. Своих девать некуда.
— Вы так говорите…
— Как есть, так и говорю… таких же статеек появлялось, почитай, каждую неделю… то младенцы, то девственницы распрекрасные, то вот колдовки от них лезут и молоко в коровьих сиськах творожат. Диверсии, стало быть, учиняют…
— Колдовки…
— Лезут, Себастьянушка, лезут, не без того… от них к нам, от нас к ним… и диверсии учиняют… тут уж как оно повелось… только коровьи сиськи им без надобности. Как и нам. Дело в другом, — покачивалось кресло. Скрипел старый паркет. И сизый дым наполнял комнату. Клубками ложился он под ноги, ковром невесомым.
И было в этом что-то донельзя правильное.
— Сколько человек читает того ж «Охальника»? Много… едва ль не половина королевства, а то и две трети. А кто не прочтет, тот пересказ послушает. Душевный… и вот, посуди, кто из прочитавших, задумается, сколько в этой писанине правды?
— Немногие.
— Единицы, Себастьянушка, единицы… остальные, может, и знают, что газетенка это дрянная, да только… вот он враг, страшен, есть кого ненавидеть, есть о ком думать, и чего уж тут, удобно, когда думает народец о Хольме с его страшилками, чем о мздоимстве, казнокрадстве и дорогах худых… да…
Она замолчала.
— Потому и появлялись сии статейки с завидным постоянством. А тут исчезли? К чему? Хольм не сгинул. Да и мздоимцы с казнокрадами никуда не делись. Значится, в ином дело. В чем?
Как у нее просто выходило.
Понятно.
И странно, что сам Себастьян на этакие мелочи внимания не обращал. Да и… других дел хватало?
— Значит, дружить будем… может, оно и неплохо…
От уж чего Себастьян от панны Гжижмовской не ждал. Ему представлялось, что она, с ее прошлым, на границе проведенным, с ее настоящим, в котором не осталось ничего, кроме трубки и дома, должна Хольм ненавидеть.
— Я не выжила из ума, Себастьянушка… а худой мир всяко лучше доброй ссоры, так, кажется, говорят… и Хольм… тоже мне сосредоточение зла, — она постучала мизинцем по люльке и пыхнула дымом.
Ответить на это было нечего.
Да и не хотелось.
Сосредоточение зла? Нет, не то, чтобы сосредоточение… не то, чтобы зла… в этакое Себастьян и сам не верил. Вот только… неуютно как-то было.
— Старыми обидами жить нельзя. Да и замирится сразу не выйдет. Мой батюшка Хольм ненавидел люто… его прабабка сгинула, когда там, — она на стену кивнула, на дюжину пожелтевших снимков. — Знать под нож пустили… всех пустили, одаренных и таких, молодых и старых. Совсем еще детей, которые себя не помнили, по приютам, та же смерть, но не быстрая… вот… и война потом… прадед воевал… на Проклятых землях, которые землями тогда обыкновенными были. Дед мой рос, зная, что долг его — границу держать. И что Хольм суть враг, иначе все было, Себастьянушка… про торговлю даже малую и думать не смели. И всяк, кто с той стороны шел, врагом становился, беглец ли, перебежчик. Отцу он иной судьбы желал, но не вышло… он у меня тоже Хольм недолюбливал… по молодости случалось ходить на ту сторону. Они к нам. Мы к ним… потом-то полегчало… он и сам стал задумываться, особенно, когда матушку мою встретил… оно ему карьеры стоило, да не жалел, нет… — она уставилась на снимки немигающим взглядом, и Себастьян понял, что лишний здесь.
Он тихонько поднялся, и кресло, не иначе как преисполнившись уважения к старухе, не издало ни звука. Паркет молчал.
Тихо было и наверху.
Стыло.
Пустая кровать не вызывала желания вернуться в нее. Простыни холодные, скользкие, небось, что жабья шкура. И вправду, может, жениться? Или грелку купить? Кирпичи зачарованные, сказывают, очень хороши… а еще полотенчиком обернуть для мягкости?
Он все же лег, сложил руки на груди.
Закрыл глаза.
И мысленно вернулся в таверну…
— …без их помощи вы, конечно, рано или поздно возьмете ублюдка, — мягко говорил Лев Севастьяныч, и в пальчиках вертел колосок из вазы вытащенный. — Но подумайте, скольких он убьет? Совместное расследование необходимо…
— Кому?
— Всем нам. От вас, в конце концов, не потребуют многого… выполняйте свою работу.
— И только? — Себастьян ему не поверил.
Свою работу он и так собирался выполнять, и обхаживать его нужды не было.
— Не только… заодно присмотритесь…
— К чему?
— Ко всему, — Лев Севастьяныч колоском по столу провел. — Города… люди… что делают, как живут…
— А то вы не знаете.
— Знаем. Но свежий взгляд многое дает… настроения, опять же… отношение к вам…
Колосок лег перед Себастьяном.
— И что не так с отношением ко мне?
Почему-то перспектива заглянуть по ту сторону границы радости не доставляла. Вот никакой. Себастьян хвостом чуял, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет.
— Вы князь. Это первое… в Хольме, если не знаете, — это прозвучало издевкой, — старательно избавлялись от князей. Вы метаморф. Это второе… нелюдей в Хольме любят еще меньше, чем аристократов.
— Прелестно…
— Вы идеальный раздражающий элемент…
…петух все-таки заголосил, хотя до рассвета оставалось еще прилично. Хватит, чтобы приготовиться ко встрече.
Катарина с трудом заставила взглянуть себя в зеркало. Нет, не то, чтобы она так уж сильно переживала… или все-таки переживала?
В конце концов, она ведь женщина.
Не уродина, но и далеко не красавица. Вчерашние ухищрения не помогли. Лицо после сна было опухшим, красноватым, волосы торчали дыбом. Катарина кое-как расчесалась — кудельки получились жесткими и ломкими, будто не из волос, но из бумаги сделанными. Гребень в них застревал, а стоило дернуть, так и выходил со скрипом, выдирая из головы целые пряди.
…Катарина всегда была упряма.
…и тетка повторяла, что упорство и упрямство — разные вещи, что ей бы…
…пойти учиться на повариху вот. Поварих везде уважают, а в следственном отделе одни мужики, которые уважают других мужиков и отнюдь не за ум…
Блуза белая.
Пуговки махонькие числом семь. Тонкая полоска кружева…
…одежду тоже доставили. И смешно… ей даже на награждение одеть было нечего, кроме формы… и сейчас вроде бы тоже форма… серый жакет. Узкая серая юбка. И все-таки блуза с кружевами.
И пуговками.
Махонькими.
Шляпка-ведерко с лентами.
Сумочка на круглых ручках. Небось, такой и у соседки-торговки не найдется. Только несерьезно все это… сумочка-блузка-кружавчики с пуговками.
Дело есть.
И с этим делом надо разобраться как можно быстрей, а не думать о всяких… князьях.
Катарина спускалась быстро, почти бегом, и каблучки новых туфель — надо же, с размером угадали, Хелег подсказал? — звонко цокали по ступенькам. Колотилось сердце. А сумочка норовила выскользнуть.
Кто?
Харольд? Спокойный. Рассудительный в том, что не касалось Катарины, которая самим своим существованием действовала на нервы. Запутавшийся в связи с секретаршей. Он не способен ее бросить, это понятно, иначе бросил бы… раньше, быть может, она и была красива, но давно… нет, тот, другой, не позволил бы себя шантажировать…
…не так… она думает, но неправильно.
Как дядя Петер учил?
Поставить себя на его место. Понять, что ему нужно…
…что ему нужно? Хороший вопрос. Очень хороший. И ответа на него у Катарины нет. Зачем это все? Кричковец убивал, здесь нет сомнений. А тот другой? Который слал письма… а ведь графологическую экспертизу не провели. Катарина писала заявку, но Харольд от нее отмахнулся, сказал, что некогда ему глупостями…
…не глупость.
…почему тогда отказ? Не потому ли, что экспертиза показала бы несовпадение почерка? Сходство имелось, да… на первый взгляд… взгляд бы обмануло, но никак не эксперта…
…Баранчиков… тихий, слабый, безвольный даже…
…ни на что не способный…
…опасный человек, потому что теперь вся его неспособность кажется лишь маской. Он выжил в детском доме. И как-то сумел на службу поступить, а значит, есть и характер, и сила воли… и почему он притворяется тогда? И давно притворяется… годами… сроднился со своею маской?
…ее и вправду ждали.
«Серебряный призрак». И Хелег рядом.
Такой родной.
Такой…
Щемящее нежное чувство сдавило сердце. Не нужен ей никакой князь, ведь у нее есть Хелег и он замечателен. И все-то у них сладится. Катарина закончит это дело. Найдет ублюдка, который затеял игру с чужими жизнями. Ее наградят… быть может, наградят. А если и не наградят, то плевать.
А потом они с Хелегом отправятся в Храм.
Тихая церемония.
Тихий ужин для двоих… и это будет правильно. А те недавние мысли, они суть обида, не более того. Обиды же — плохие советчики.
— Ты выглядишь серо, — сказал Хелег, открывая дверцу. — Садись.
И недавняя мечта, такая по-девичьи глупая с розовой отдушкой, разлетелась на осколки.
— Я поведу.
— Катарина…
— Это ведь мой автомобиль?
Он позволил недовольству проявиться. И на мгновенье будто холоднее стало. Ветер скользнул под плотную ткань жакета.
— Раньше ты не была столь упряма. Осторожней, Катарина… твое положение не такое уж надежное, как тебе кажется…
Предупреждение.
И кривоватая усмешка, которая ему совершенно не идет.
Не надо думать о нем. И о своем положении, которое и вправду ненадежно. И вообще ни о чем, кроме дела. Или вот «Призрака», который действительно был рад видеть Катарину.
Нежно зарокотал мотор.
…тот, другой, он ведь не убивал сам. Или убивал? Нет, почему-то Катарине казалось, что нет… смерть — слишком просто для него. Да и те девочки-жертвы, бабочки несчастные… вряд ли были интересны… нет, ему другое нужно.
Что?
Боль? Нет, боль требовалась Кричковцу. А вот тот другой… власть? Абсолютная власть… Учитель? Да, верно, это его суть… он создал Кричковца. Он позволил зверю внутри его раскрыться. Он, надо полагать, вывел его на первую охоту… и он присутствовал… первый раз — всенепременно, а дальше… дальше ему стало не интересно?
— У тебя слишком серьезное выражение лица, — Хелег нарушил молчание, и Катарина вздрогнула. — Если ты боишься вести, то…
— Не боюсь. Я просто задумалась.
— О чем?
— О деле.
Хелег скривился. И повернувшись к окну, произнес:
— Не понимаю, почему его просто-напросто не отдадут нам… мы бы эту сволочь быстро…
Светало.
Рассветы Катарина не любила, особенно осенние, были те блеклы и невыразительны. Небо, словно простуженное, бледнело, потом наливалось лихорадочным жаром, в котором и проступал смазанный расплывчатый солнечный круг.
— Налево… и не держись ты за руль обеими руками, будто в первый раз увидела. Я к слову, был уверен, что водишь ты лучше.
Катарина мысленно хмыкнула. Надо же, а ведь еще с четверть часа тому она всерьез задумывалась о замужестве. Морок, не иначе.
— Не самая лучшая идея, выдать машину тебе, — произнес Хелег брюзгливо. — Знаешь, какая на них очередь?
Катарина примерно представляла.
И поежилась.
Наверняка, кроме Хелега хватало недовольных.
— А сама эта затея… соблазнить… Хельма ради, кого ты способна соблазнить? — он фыркнул.
Обидно.
В самом деле обидно.
Нет, Катарина не собиралась… но все равно ведь… и получается, что как женщина, она ему не интересна…
— Вот только не дуйся, не надо истерик устраивать, — Хелег смотрел в окно, на небо, на котором проступали уже алые пятна.
— Я не собиралась.
А голос предательски дрогнул.
— Это хорошо… все-таки отчасти я виноват… отозвался о тебе, как о человеке взвешенном. Разумном.
— Благодарю.
Сухо прозвучало.
…дядя Петер говорил, что немало их будет, готовых растоптать самолюбие Катарины, и не только самолюбие, но ее саму, целиком, наглую, дерзнувшую сунуться в мужской мир, решившей, будто по плечу ей равняться…
К другим Катарина готова была.
Но Хелег… он, конечно, давал понять, что работа Катарины ему не по нраву, что он предпочел бы видеть ее в секретариате или, на худой конец, в архиве, или еще где-нибудь, в месте более подходящем слабой женщине. Катарина отшучивалась.
Он отступал.
И теперь вот.
— Не за что, — кривоватая усмешка, и лицо его становится жутким. Одна половина его в тени, другая напротив подсвечена восходящим солнцем. И оно, настырное, пронизывает кожу, растворяет ее будто, и кажется, что рядом с Катариной сидит мертвец. — Я не думал, что они всерьез решаться использовать тебя.
…конечно, скука.
…или Кричковец решил, что учитель ему больше не нужен? Или не в нем дело, но в игре? Да… и отсюда письмо… он ведь иначе мог бы составить его, но нет… бабочка-намек и только… и сколько этих писем пришло, прежде чем кто-то обратил на них внимание?
— Надеюсь, ты не обиделась? — поинтересовался Хелег.
Опять с мысли сбил.
— Нет.
— Хорошо. Обиженные женщины по меньшей мере выглядят глупо, а мне бы не хотелось, чтобы наш дорогой… коллега, — он выделил это слово интонацией. — Подумал, будто ты глупа…
Еще странность. Весь этот разговор не в характере Хелега. Он, случалось, раздражался.
Злился.
Но злясь, замолкал, замыкался, оставляя Катарину маяться догадками, в чем она провинилась. Или не она, но кто-то там, о ком она не имеет представления. Он варился в собственном раздражении, и лишь жесты становились резкими, нервозными, а в остальном…
…значит, это не случайность.
…и дело отнюдь не в таких мелочах, как банальная зависть, обида… что там еще? Нет, это игра другого плана, на одного зрителя, или скорей участника? В любом случае, эта игра Катарине была крепко не по нраву.
К счастью, они прибыли.
Катарина ждала… чего-то вот ждала, сама слабо представляя, чего именно. Не этого… холм? Нет, скорее пригорок. И дорога, сбегающая к речушке. В этом месте обычно ленивая Вихревка сплеталась в узкий водяной жгут. Она становилась глубока и норовиста, плодила водовороты и омуты, в которых по весне обычно вылавливали пару-троицу покойников. Глиняные красные берега поднимались высоко, и плотные с виду, каменные будто бы, их облюбовали ласточки.
Ласточки улетели.
А мост остался. Широкий. Поставленный на дюжину массивных опор, он, казалось, стреножил реку.
Дозорная вышка.
Пост.
И знамя, повисшее на флагштоке печальной тряпкой.
…ни оркестра.
…ни людей с цветами.
Лай собак, потревоженных гостями. И капитан, спешащий навстречу.
— Там это… стоит, — он указал на мост.
— Давно? — спросил Хелег.
— Да уж с полчаса… маячит…
…и вправду, иначе не скажешь.
Вороной конь.
И всадник.
Всадник не восседал горделиво в седле, как должно бы аристократу, но спешился и, видимо, уставши ждать, сел прямо на край моста. Он просунул ноги под ограду, обнял резной столбик и головой в него уперся.
— Чудесно, — Хелег громко хлопнул дверцей. — Вы друг другу подходите…
А Катарина поняла, что ладони ее вспотели, и вообще сил не осталось на то, чтобы выбраться из машины. Она боялась… отчаянно боялась.
Себастьян ко встрече готовился.
Побрился даже. Волосы в хвост стянул. Глянул на себя в зеркале. Хмыкнул.
…а ведь когда-то представлялось, что начальство дорогое дурью-с мается, обложившись бумажками, и что язва, так сугубо от безделия, поелику работают на самом-то деле акторы…
Себастьян потер бок, в котором противно ныло со вчерашнего вечера. Справедливости ради, приступы долгой тянущей боли и раньше приключались, но проходили быстро. А тут никак и в самом деле язва прорезается. Отписать, что ли Евстафию Елисеевичу? У него с язвою сожития опыт долгий, авось и поделится премудростью…
Костюмчик.
Сапоги хромовые, начищенные до блеска. Стек…
…Себастьян предложил бричку взять, но тут Лев Севастьяныч, чтоб ему икалось часом предрассветным, уперся. Мол, бричка с героическим видом воеводы никак не вяжется. Только верхом.
И чтоб на жеребце.
А то мерины, они тоже не вяжутся… с видом героическим.
Верхами-то Себастьян умел, как без этого, но вот изрядно недолюбливал. И коняшка, любезно Тайною канцелярией предоставленная, преподозрительной казалась. Харя хитрая. Глазом лиловым косит, к наезднику примеряясь, и видится, запоминает каждый жест его.
…доносить станет.
…у Тайной канцелярии и кони свое отрабатывают.
Себастьян показал жеребцу кулак, и тот оскалился хамским образом, заржал тоненько.
— Ветерок ласку любит, — с укоризной произнес конюх, глядючи на Себастьяна так, будто тот совершил нечто по меньшей мере невместное, а то и преступное.
— Все ласку любят, — согласился Себастьян и поежился.
А прохладно.
Осень тут иная, чем в Познаньске. Туда-то приходит с золотом и медью, щедро сыплет их на кленовые листья. В палисадниках на смену претенциозным розам приходят астры да бархатцы, и в простоте их есть что-то уютное.
В Познаньске осень пахнет дымом редких костров.
И свежею выпечкой.
Новостями, которые подают к горячим еще булочкам да кофию.
…там и заморозки случаются редко, да и те несерьезны, так, подразнить столичное общество. И дамы радуются — есть повод шубу примерить. Или не очень радуются, когда мерить нечего, но, главное, нет этой мглы, серости.
Неуютно.
Неспокойно.
Солнце тонет в клочковатых облаках. И как никогда прежде ощущается опасная близость Проклятых земель.
Себастьян рассеянно похлопал коня по шее. В седло взлетел и подобрал поводья, окорачивая жеребца, который аккурат пошел боком, и еще хвостом по ноге полоснул.
Шалишь.
Может, Себастьян давно в седло не садился, предпочитая извозчиков, но и умения не растерял. Натянул поводья так, что проклятая скотина захрипела, и сказал ласково:
— Дружить будем или как?
Конь попытался было встать на дыбы, но отчего-то передумал, смирился вдруг и пошел мягким широким шагом. Шею выгнул лебяжью… красуется. Только обманываться не стоит. Не того он норову. Чуть расслабишься и мигом под копыта полетишь.
— Лев Севастьяныч передать велели, что мешаться не станут, — молвил конюх, в глазах которого любови не прибавилось.
По предрассветному часу город был тих.
Петухи, видимо, решивши, что раз воевода встал, то свое они отработали, и те примолкли. Скоро уже выползут на улицы сонные дворники. А следом, что коробейники, что мальчишки-газетчики, что прочий люд, который не имеет обыкновения до обеда леживать…
…Себастьян бы полежал.
А может, и вправду, ну его? И канцелярию Тайную с ея играми, и воеводское кресло, и убийцу…
Белые улочки сменились Вороньей слободкой, а там — Заслободьем, представлявшим преудивительную смесь домов и домишек, иных каменных иль кирпичных, сменявшихся бедными, строенными из досок. Встречались средь них и с соломенными крышами, и с земляными… порой и вовсе будто бы трубы из кучи хлама торчали… нет, сюдой дорогого гостя везти неможно.
Станут говорить, что в Королевстве Познаньском сплошь бедность и притеснение…
…и надо будет сказать, чтоб нищим внушение сделали, а то вовсе страх потеряли. И думать о таком тошно, а не думать — не получается.
Решено.
С делом этим разобраться и в отставку… а там… там что-нибудь Себастьян придумает. Главное, не по нутру ему нынешняя работа да и сама жизнь будто бы потускнела…
…хоть и вправду в Проклятые земли возвращайся.
На тракт выбравшись, Себастьян ослабил поводья, чуть тронул жеребца ногами и тот, почуявши волю, легко принял в галоп. Он и вправду не шел — летел по-над дорогой, сам от того получая немалое удовольствие. И холодный ветер, пронизавши шерстяной доломан, отогнал дурные мысли.
— А и вправду, давай… — Себастьян хлопнул коня и распластался на широкой его спине. — Вольному воля…
Ветер рванул в лицо, сыпанул мелким ледяным крошевом.
Не будет ни листвы золотой, ни астр с бархатцами, но только наледь на мостовых да окна, затянутые серою пленкой. Света мало. Тоски много, пей — не упейся допьяна. А упьешься — не трезвей, ибо голову мигом потеряешь.
Меланхолия, мать ее…
Тракт, к слову, хорошим был, наезженным. А ведь дорога, которой в Хольм торговые составы шли, проходила полумилей к северу, по самой, стало быть, каемке земель Проклятых. И спрямили ее, сперва-то хотели через город пустить, а после отчего-то передумали, не иначе, сообразили, что ни дороге жизни не станет, ни городу.
Город свои тропы отыскал.
Одни, небось, через лесок вот этот, еловый, шли, благо темен и мрачен, оврагами изрыт, что сыр мышами. Или вот по речушке, что вихляла, будто пьяная. Или еще милей выше, прямичком через Проклятые земли. Но это уже для смелых.
А вот и мост.
Строен он был в незапамятные времена, когда еще тот берег, поговаривали, Хольму принадлежал. То ли наступление через него собирались вести, то ли иную какую пакость, но главное, крепким мост сей гляделся. Надежным. Ноги-сваи вошли в илистое дно. Раскинулось широко полотнище, из досок дубовых сколоченное. И поднялись полукружьями борта-ограда…
Конь попритих.
То ли утомился, то ли этакие пейзажи и его конскую натуру задели, но на рысь перешел…
…с тое стороны солнышко поднималось, такое от желтое, яркое, что тоска, Себастьяна мучившая, даже отступила.
На познаньском берегу дремал дозор.
Нет, наверняка сие Себастьяну было неведомо. Может, не дремал вовсе, может, он так… подремывал. А что? Место тихое, вышку вот поставили, при ней, стало быть, дом добротный для личного составу, чтобы оный по зимним морозам не околел. Заклятий навесили, что горшков на забор… и с той стороны не меньше. И вышка побольше познаньской. А вот домишко, тот похуже. Но над трубой тако ж дымок подымается, ползет, добавляя сизости…
Навстречу Себастьяну уже бежал мальчишка в щегольском бархатном плащике, поверх формы накинутом. Мундир, что характерно, незабудкового колеру. Перчатки — желтые. А плащик лиловый… прям для очей отрада.
— Господине воевода, — а голос у мальчишки таков оказался, что воронье окрестное в лесах встрепенулось. — Нас о вас предупреждали.
— Эт хорошо, что предупреждали, — Себастьян спешился и по морде конской, которая к руке потянулась с самыми недобрыми намерениями — оные намерения на морде ярко написаны были — шлепнул. Не куси…
— Так это… там пока тихо, — паренек стоял, глазеючи на этакое диво, как воевода да без свиты. — Нам ничего не сигналили…
— И что?
— Не знаю. Мы об вас сообщим. Сами на мост не суйтеся, а то еще стрельнут с переполоху…
Себастьян кивнул.
Стрелять не стоит. Ему шкура своя, если подумать, куда как дорога. Родину вот сменить можно, а шкура — она одна. Он покосился на коня, который старательно делал вид, что он просто так конь, а не тайной канцелярии. И вообще мыслей, сколь бы крамольны они ни были, читать не приучен.
Мальчишка же замахал руками.
И на вышке замигало-заблестело стеклышко полевого гелиографа. И долгехонько так блестело. После замерло. И уже на той стороне искрить стало.
— Ага… понятне… — мальчишка — вряд ли он просто так мальчишка, если над прочими поставлен — старательно щурился. И чего ему там понятне было, оставалось неясно. — Вам пока нельзя… за их половину… ждут начальства. А без него дозволения не было.
— И скоро это начальство появится?
Не было печали.
— Так… как знать… оно у них завсегда опаздывает.
Он пожал плечами.
— Может, вы того… к нам… у нас самовару поставили? Чаек горячий…
Чаек, наверное, был бы не лишним, тем паче горячий, ибо утро нынешнее каким-то совсем уж морозливым выдалось. Да Себастьян отказался. Настроение не то.
Взяв жеребца под уздцы — желтые зубы скотины клацнули в опасной близости к рукам — Себастьян направился к мосту. Шел он неторопливо, позволяя солдатам на той стороне разглядеть себя…
…а ведь могут пристрелить.
…и скажут, что спровоцировал.
…а если с самого начала это все ничто иное, как провокация… кому-то надоел князь Вевельский… неугоден стал… он всегда неугоден был, а теперь, когда замаячило в перспективе воеводское кресло в Познаньске, и вовсе ненавистен…
Шаг.
И еще.
Жеребец, скотина этакая, ступает мягким кошачьим шагом.
…нет, слишком все это масштабно… убийство… голова… Тайная канцелярия… эти, захоти избавиться, попросту удавят. Или иное представление организуют, попроще…
А вот и мост.
Темный.
Дерево под ногами скрипит. Мнится — проседает. И всякая дурь в голову лезет. Хаживали по мосту этому нечасто, чинили редко… а средь сторожевых заклятий навряд ли нашлось место тем, которые оберегают древесину от гнили…
Сердце застучало.
И успокоилось. Задышалось вдруг легко и свободно.
Вот так, Себастьянушка… значит, не хватает тебе для полного счастья отнюдь не чинов, а вот так, чтобы мост и пристрелить могли… и как это называется?
Дурь.
Не иначе.
Он дошел до середины, безумно радуясь каждому шагу. Чувствуя на себе настороженные взгляды и не только человеческие. Небось, переступи он границу и…
Проклятая скотина замотала головой и отступила, потянула. Мол, не дурите, князь Вевельский, успеете еще под пулями прогуляться, смертушку свою за хвост потянуть. И вправду рановато ему в чертоги Вотановы. Еще и не примут, Он-то дураков не любит, а самому на пули напороться суть дурь, не иначе.
Себастьян остановился.
С одное стороны мост. И с другой… и возвращаться? Глупо. Вперед нельзя… и как быть?
— Как быть? — поинтересовался он у коня, в лиловых глазах которого прочел все, что скотина о нем, человеке, условно разумном существе, думало.
Понятно.
Ничего хорошего.
Себастьян перекинул поводья через ограду, закрутив простым узлом. И сам сел. Сидеть на холодном дереве, конечно, идея не лучшая, но вид реки, темной, тягучей, будто воды ее вовсе не воды, а деготь, завораживал.
…Хольм.
…страна мертвого Бога, чье незримое дыхание однажды опалило Себастьяна.
…и пусть та встреча, даже не встреча, а так случайность, произошла давно, но не стоит думать, что все забыто… и теперь мертвецы…
…женщина, которую опознать так и не удалось, да и как опознаешь, без головы-то?
…а ведь она не из простых. Ручки чистенькие, ухоженные. Кожа мягкая и белая. Ноготки подпилены, значит, следила за собой.
…шелковое белье, обнаруженное в мастерской.
…платье с перламутровыми пуговицами. И вновь же, кто шил? Или приезжая? Но ни в одной гостинице о пропаже постоялицы не сообщали. Да ладно, гостиницы, но… молодая и по всему состоятельная дама вряд ли бы путешествовала без сопровождения, если, конечно, не из тех, которые молодостью и красотой состояние зарабатывают. И Себастьян подумал бы, все ж натура его испорченная не особо верила в чистоту души, но доктор утверждал, что покойница девицей была…
…почему не сообщили?
…родственники?
…друзья?
…хоть кто-то должен был бы наличествовать.
…а сам художник, который, как выяснилось, и вправду контрабандой пробавлялся? В мастерской же нашли с полдюжины тайников, правда, только один с содержимым, и содержимое это заставило Себастьяна поморщится, а вот ведьмака взбодрило.
…мышиные хвосты белотравицы, без которой приличного приворотного не сварить. Мелкий костяной жемчуг, что собирают в подземельях храмов, тех, ныне запрещенных и еще какие-то будто нитки, а на деле — русалий волос. Тоже трава, на сей раз для зелий бодрящих, и само собою, запрещенных.
…а что если девица пришла с той, с Хольмской, стороны?
…засланная пташка и тогда понятно, что о пропаже не заявили: или некому, или связной, который должен был бы помочь ей, не желает привлекать внимания. Тоже понятно… и не понятно. Убили их из-за связи с Хольмом?
Возможно.
Но не только… слишком уж личное получается.
По делу убивают тихо и зачастую стараясь представить убийство несчастным случаем, а тут столько помпы… голова отрезанная… ему посланная… и будто бы мало одной головы, так еще и портрет Себастьянов над убиенной девицей… представление.
И вызов.
Он сам не заметил, как задремал. Очнулся не от холода, но от вежливого покашливания. И вынырнув из сна резко, Себастьян позволил себе несколько мгновений с закрытыми глазами.
Двое.
Стоят близко… слишком близко… и тот, который ближе, специально подошел…
— Доброго дня, — Себастьян навесил улыбку и ногами помотал. — Никогда тут прежде не бывал. Река всегда такая черная? Или по особому случаю?
Он поднял голову.
И рукой заслонился от солнца.
Так и есть, двое. Один высокий. Второй… вторая… юбка неприлично короткая и шляпка… секретаря взял, что ли? А отвечать не спешат. Думают.
Себастьян все же поднялся и руку протянул.
— Себастьян, — представился он.
— Князь Вевельский, — уточнил высокий худой мужчина с костлявым лицом.
— Нет, это я князь Вевельский, — не удержался Себастьян.
Мужчина скривился.
Некрасив.
Даже странно, что настолько некрасив. Черты лица правильные, но какие-то… слишком уж правильные? Лоб слишком высок. Брови — тонки. Нос с горбинкой. Глаза серые, глубоко посаженные. А губы вот пухлые, как у девицы. И губу он покусывает, хмурится…
Неприятный.
— Младший дознаватель Хелег Ксилов, — наконец, соизволил представится он, и вместо руки — руку Себастьянову он проигнорировал — протянул красную книжицу. Развернул. Ткнул Себастьяну в нос и убрал.
Младший.
Старшего он не заслужил? И получается, что дело не столь важное, как представлялось. Или Себастьян чего-то не понимает.
— Я привез ваши документы, — из-под полы серого дрянного пиджака, из-за которого плечи младшего дознавателя казались непропорционально широкими, а талия — неестественно узкой, появился конверт из желтой восковой бумаги. — Временное удостоверение личности. Разрешение на пребывание… на…
Он перечислял документы сухим тоном, и Себастьяну становилось скучно.
Более того, толщина конверта и обилие бумаг, в нем сложенных, навевали тоску. А потому он переключил внимание на девушку, которая стояла в стороне тихо, но меж тем без малейшего стеснения разглядывала самого Себастьяна.
Невысокая.
Крепко сбитая. А лица не видно. Только светлые кудряшки из-под шляпки торчат.
— Катарина Оложевич, — наконец, младший дознаватель соизволил обратить внимание на спутницу. — Старший следователь.
Себастьяну в какой-то миг почудилось, что он ослышался.
— Надеюсь, ваше сотрудничество и вправду будет… плодотворно…
Катарина смотрела.
И смотрела.
И еще смотрела… не потому, что воевода — какой из подобного хлыща воевода? — был хорош. Скорее… уж лучше на него смотреть, чем взгляд отводить. Так поступают виноватые, а она, Катарина, ни в чем не виновата.
И вообще, врага надо в лицо знать.
А он враг?
Катарина пока не знала. Не друг, определенно. У нее никогда особо друзей не было. Характер не тот. Обстоятельства. Интересы. И вообще, дядя Петер говорил, что друзья — это слабость, а Катарина не может позволить себе слабостей.
Потому спину выпрямить.
Плечи развернуть. Говорят, в королевстве все дамы благородного положения корсеты носят, чтобы за осанкой не следить. Удобно, наверное, зашнуровался и выкинул из головы. А в Хольме корсетов нет.
Стало вдруг обидно.
Не только корсетов… и костюмчик этот, светлый, непрактичный совершенно, в Хольме не купить, даже, наверное, в столице… не шьют такие… почему? Спроса нет? В Хольме люди практичны. Кто станет выбрасывать месячную зарплату за маркий костюм?
Для верховой езды, небось.
Специальный.
Подумалось об этом с какой-то непонятной злостью, которую Катарина в себе придушила. В конце концов, князь не виноват, что ему не повезло аристократом родиться. У него, наверное, костюмов таких штуки три будет. Или даже четыре. А еще другие… всякие…
И сапог не одна пара.
А если безотносительно костюма, дядя Петер отвесил бы ей хорошую затрещину, шмоточницей обозвал бы, которая за вещами главного не видит. Что в нем главное? Хвост? Хвост, к счастью, не вызвал омерзения, как Катарина опасалась. Каким-то непонятным ей самой образом этот самый хвост являлся гармоничным… дополнением? Продолжением? В общем, частью воеводы.
И кроме хвоста если, то… обыкновенный.
Тощий, что щепка. Смугловатый. Вот Хелег, тот светлый, даже летом.
…летом они ездили в Беловодск. Хелег снял дом у самого моря. И кусок каменистого одичавшего пляжа принадлежал лишь им.
Хорошее было время.
И Хелег, растративши свою обычную серьезность, даже шутил иногда. А еще выбирался на солнце. Расстилал старое покрывало. Ложился и лежал часами, порой и задремывал. Катарина в первый же день обгорела, а его тонкая полупрозрачная кожа оказалась нечувствительна ни к загару, ни к солнцу вообще…
…у князя природная смуглота, с загаром ничего общего не имеющая.
Волосы темные.
Длинные.
В королевстве так принято, чтобы мужчины с длинными ходили? Или это очередной аристократический выверт? С длинными неудобно. Возни много. Катарина и свои короче бы обрезала, если б приличия позволяли.
Держится спокойно.
Свободно.
И Хелега не боится. Ладно страх, но опасений и то нет, а ведь Особого отдела опасаются даже те, кто ни в чем не виновен… или он просто не понял, откуда Хелег?
Или…
Катарина задумалась и почти пропустила момент, когда Хелег соизволил-таки представить ее.
…старший следователь.
…красиво звучит.
…и плевать, что старшего ей дали только пару дней как, скорее всего для солидности, а то ведь подсунь обычного следователя, и воевода оскорбится. Аристократа, говорят, вообще оскорбить легко. И взгляд переменился. Был расслабленный, с ленцой такой, будто бы все, происходившее на мосту, князя интересовало постольку-поскольку.
А стоило сказать…
…подобрался.
И смеется?
Нет, не вслух, но Катарина достаточно долго проработала с мужчинами, чтобы понять — смеется. И не верит. Конечно… женщина и следователь… и Хелег доволен, только не понятно, чем.
— Бесконечно рад, прекрасная панна…
— Панночка, — поправил Хелег.
— Великолепно… панночка, — князь шагнул и вдруг оказался рядом.
И руку взял.
И склонился, поднося к губам… и… нет, смущения Катарина не испытала, скорее недоумение. А потом представила, как этот самый князь ей на глазах у коллег ручки целует. И что эти коллеги после такого о Катарине думать станут… и захотелось треснуть по макушке.
Чем-нибудь тяжелым.
Она следователь, а не какая-то там панночка, и в лобызаниях не нуждается.
Рот было открыла, но наткнулась на изучающий взгляд князя. Нарочно? Да что за день сегодня такой? Все из равновесия душевного вывести норовят.
— Что ж, об остальном, надеюсь, вы договоритесь… — Хелег отер руки платочком. По виду его нельзя было понять, доволен он встречей или вовсе даже наоборот. — В моем присутствии больше нет необходимости.
А это не вопрос.
Утверждение.
И как он уйти намерен? Или… да, конечно, на заставе отыщется конь.
— Какой неприятный тип, — заметил князь, когда Хелег отошел.
— Он слышит, — сочла нужным предупредить Катарина.
…все же с князем ей работать.
…да и с Хелегом, потом, когда все закончится. Тогда она, пожалуй, и решит окончательно, что с Хелегом делать.
— Не сомневаюсь, — князь отвесил еще один поклон и ручку подал. — Никогда бы не подумал, что женщина может быть следователем.
Сказано это было, к слову, без обычной для этой фразы насмешки, за которой чудилось и недоумение, и легкое презрение, мол, ясно, что попала Катарина на место по протекции.
— Вас это смущает?
Она задрала подбородок. Главное, не дать сбить себя с толку.
— Немного, — не стал спорить князь. — Но я постараюсь привыкнуть… коллега. Уж лучше вы, чем то… недоразумение. К слову, я ему понравился ничуть не больше, чем он мне.
В этом Катарина не сомневалась.
Да и с чего бы Хелегу проникаться к князю симпатией?
— Почему лучше?
О чем им дальше говорить? Нет… дома Катарина, конечно, репетировала. И за себя, и вот за этого… князя… только почему-то та беседа была сплошь профессиональною, касающеюся исключительно дела. А теперь вот и надо бы вроде что-то такое спросить, а…
— Не желаете ли на труп взглянуть? — прегалантнейше осведомился князь. И Катарина неожиданно для себя присела в неком подобии реверанса.
— Со всем моим удовольствием…
…это на нее воздух местный действует, не иначе.
Девица-следователь.
Сиречь, актор…
Девица?
Себастьян обошел ее полукругом, приглядываясь. Солнце уже встала, слава тебе Вотан, и светом плеснуло щедро, должно быть для того, чтоб Себастьян воочию узрел, что таки да, девица… ну или особа предположительно слабого полу, как выразился в отчете доктор-с.
Круглолица.
Нос вздернутый. Щеки розовые. Губы пухлые. А глазища серые смотрят превнимательно и с немалым подозрением.
…не могли кого поприличней отыскать? Если уж девку сунули, то чтоб высока, стройна и грудаста… навроде Ольгерды.
Подумалось.
И вздрогнулось.
Нет уж, ему для полного счастья только роковых соблазнительниц и не хватало. А эта, даже если и вздумает — Себастьян очень надеялся, что не вздумает — устоять будет несложно.
Девица нахмурилась.
И нос выше задрала.
Чем Хельм не шутит, вдруг да и вправду актор хороший, прислали ж ее за какой-то надобностью. Себастьян поглядел на солнце. На вышки пограничные. На коня, который ажно дышать перестал, до того ему дела человеческие любопытственны были.
На широкую спину недовольного жизнью хольмца… и чего делать?
Она молчит.
Себастьян…
— Не желаете ли на труп взглянуть?
И ему ответили:
— Со всем моим удовольствием… — она присела, как-то смешно подобравши узкую юбку, но взгляд при том оставался хмур да серьезен.
— А вы… — Себастьян на коня указал, прикидывая, куда и как сажать новоявленную коллегу.
Перед собою?
Сзади? Еще сверзнется. Вообще коня ей уступить? А самому что? Сзади бежать? Ох, будет сплетен…
— Я на автомобиле, если вы позволите, — девица сама собой разрешила затруднения. — Надеюсь, у вас дороги приличные…
— Приличные… — на Себастьяна напала престранная меланхолия. — Дороги-то приличные…