Глава 10. О сердечных встречах и покойниках случайных
Ничто так не украшает женщину, как удачно подобранный мужчина.
Из сборника дамских советов некой панны Н.
В город въезжали с помпой.
Впереди Себастьян на вороном жеребце, который, словно врага чуя — хотя какой из нее враг-то? — красовался. И пакостить передумал, шел ровно, горделиво. Себастьян в седле сидел и старался головой не крутить.
А хотелось.
Даже обидно было, что в родном ведомстве не отыскалось второго такого дива, как «Серебряный призрак». И вот нечего ему голову дурить, что нету.
Есть.
Где-нибудь в познаньских гаражах. Ибо представить себе такого невозможно, что планы этого самого дива еще не украдены, не перевезены да не передадены в заботливые руки Тайной канцелярии. А там уж отыскались бы умники…
…эх, нету на вас Аврелия Яковлевича…
Подумалось и тоскливо стало, только Себастьян на тоску рученькою махнул, ибо этак вовсе истосковаться недолго, а ему фасону держать надобно. И вообще… нашел повод кручиниться. Всего-то и надобно, Лишеку отписаться.
Рокотал мотор.
Пугались вороны. И стая гусей, которых выгнали пастись на дорогу, будто бы больше негде было, разбежалась с оглушающим гоготом. В городе уже, диво завидевши, сбежалось пацанье, полетело следом, свистя и улюлюкая.
Хоть бы не попортили. А то буде скандал.
Остановил коня Себастьян у мертвецкой, сиречь, у городской больницы, на которую по случаю взглянул свежим оком. А что… ничего такая больничка. Прежде была, ежель городским сплетням верить, купеческим домом, но то ли случилось помереть оному купцу без наследников — в это Себастьян не верил, то ли сам он, преисполнившись раскаяния, как утверждали особы романтичные, иль просто злости на родичей, что говорили более практичные, отписал имущество городу с условием, чтоб открыли больницу.
Открыли.
И ныне, по прошествии времени, гляделась она изрядно. Ступени каменные. Колонны, что сосны корабельные, числом с дюжину. Портик с крылатою девкой, что прилегла на бочок, руку отставивши, не то зазывала заглянуть под сии гостеприимные своды, не то разглядывала оную руку. Может, морщины искала? Главное, выражение лица оной девы было презадумчивым.
Два этажа.
Крыша красной черепицей крытая.
Окна в ней слуховые торчат.
Флюгерок, честь по чести, крутится, а из дверей дубовых уж навстречу идут. С хлебом солью… только оно, хоть и красиво, а все ж для мертвецкой, которая, собственно говоря, и нужна была, хлеб с солью перебор слегка. Оно-то понятно, что рано или поздно всех там ждут, но не с таким же нетерпением!
Рекомый хлеб держал главный доктор.
От прямо на руках и держал, благоразумно руки укрывши расшитым полотенчиком. И поклонился с перегибом, залихватски блеснув лысиной. Солонку вот едва не уронил.
— Добро пожаловать! — громко так сказал он, на радость окрестному воронью.
— И вам доброго утречка, — Себастьян спешился и, оглядевшись, кинул поводья старшей медсестре, которой должность позволила любопытство свое реализовать в практическую область. Медсестра, женщина лет весомых и немалого авторитету, поджала губы, однако же перечить не посмела, лишь глянула так, что Себастьян сам уразумел: в ближайшие годы ему лучше в больничке не оказываться, во всяком случае пациентом…
Королевство Познаньское было…
Было и все тут.
Катарина старалась не слишком-то глазеть по сторонам, хотя, говоря по правде, глазеть было особо и не на что. Ни тебе ужасающей картины разрухи, ни удивительных богатств, поля вот только ровными квадратами. Дорога.
Город.
Голуби. Мальчишки.
Дома невысокие, какие-то неухоженные, быстро остались позади, сменившись вдруг аккуратными будто пряничными строениями. Белые стены. Крыши черепитчатые. Стража каминных труб.
Заборы.
Палисаднички.
Мостовая. Столпы фонарей. Магазинчики светлые с витринными стеклами, за которыми что-то да было, но что — из автомобиля не разглядишь. По мостовым прогуливались дамочки виду самого бездельного, кто с детьми, кто с собачками, кто сам по себе, без сопровождения и цели. И на угнетенных женщин королевства, в помощь которым Катарина с прошлой зарплаты отдала полтора талера — все скидывались по талеру, но с нее взяли больше, солидарности женской ради — они нисколько не походили.
Значит, угнетатели.
И если остановиться, выйти из машины, заглянуть в лица, то Катарина несомненно увидит на лицах этих дамочек печать порока… наверное.
А потом дорога дала круг и вывела на площадь.
Круглую такую площадь.
С каштанами.
И с фонтаном, из которого поднимался серый постамент, а на нем уж стоял конь со всадником. И конь, и всадник были одинаково горделивы, а еще почему-то весьма походили на князя. Или ей казалось? Додумать она не успела, поскольку всадник, не медный, а живой, осадил зверюгу — конь у князя был знатный — и соизволил-таки оглянуться.
А Катарина уж начала думать, что ему все равно, едет она или потерялась по дороге.
И тут из здания — помпезного такого строения с совершенно нефункциональными колоннами и портиком, на котором возлежала особа легкомысленного вида — показался примечательного виду господин. Был он высок. Тучен. Обряжен в сюртук из рыжего сукна. В петлице виднелся букетик подвяленных незабудок. На круглой голове, какой-то чересчур уж гладкой, чудесным образом держались очочки в тонкой оправе. И цепочка их свисала до покатого плечика.
В руках господин держал белое полотенце с вышивкой, на котором возвышался горб каравая.
За господином, подхвативши длинные юбки, спускалась женщина крайне недовольного вида.
— Добро пожаловать! — воскликнул господин, кланяясь с немалым подобострастием, на что князь сквозь зубы процедил:
— И вам доброго утречка…
И поводья кинул.
Катарина велела себе не отвлекаться. В конце концов, чего еще от князя ждать?
— Добрый день, — сказала она и скромно отщипнула крошку от хлебного круга, очень надеясь, что этого будет достаточно.
И что хлеб не отравлен.
Если подумать, то к чему травить обыкновенного следователя? Пусть и старшего.
Женщина с конем одарила Катарину неприязненным взглядом, будто бы это Катарина была виновата, что у их князя с манерами плохо. Или скорее уж он не считает нужным демонстрировать сии манеры к тем, кто стоит ниже его по социальной лестнице.
Типичный угнетатель.
Меж тем типичный угнетатель, вряд ли догадываясь о подобных мыслях, щелкнул себя хвостом по сапогу и соизволил подать Катарине руку.
Руку она пожала.
Хотя, конечно, судя по странному выражению лица господина с караваем, ждали от нее другого. Ну и плевать. Она не местная барышня, которую за ручку выгуливать полагается и то, верно, оттого, что поводки на барышень цеплять не принято. А было бы принято…
— Знакомьтесь, — князь оскалился.
Зубы у него хорошие.
Белые. Ровные. Клыки чуть выделяются…
А вот у Хелега желтеть начали, хотя он и не курит.
— …пан Савойски, главный врач… и панна Куркулева, старшая медсестра…
Панна Куркулева меж тем сунула поводья дворнику, который появился непонятно откуда, а после и исчез вместе с конем.
— …которой, видимо, заняться больше нечем. Как и пану Савойскому…
— Помилуйте, пан Себастьян, — каравай переехал к панне Куркулевой, которая повернула его отщипанной стороной к себе и нахмурилась еще сильней. То ли Катарина много отщипнула, то ли мало — не понятно, но неприязнь этой женщины ощущалась физически.
Или не в каравае дело?
— Нам было велено оказывать всяческое содействие…
— Оказывайте, — князь стянул перчатки. — Содействие — это хорошо, это просто-таки замечательно… а вот балаганы ни к чему…
…панна Куркулева разглядывала хольмскую девку, испытывая преогромнейшее желание ухватить ту за патлы да хорошенько оттаскать, исключительно вразумления ради. Ишь ты… заявилась.
И не просто так заявилась…
…глазищами зыркает. Явно подозревает, но что…
…а сама-то, сама… разоделась, стыдобища… ни рожи, ни кожи, и с виду… в приличный дом пускать такое неможно. Кафтанчик серенький с виду как будто тесен, вон, пуговички блестят, и не просто так, надо думать, а внимание привлекаючи. Не к пуговичкам, само собою.
Сисяста девка.
И посмотреть есть на что, и подержаться…
…а ведь упреждали Олечку, чтоб не показывала норову. И где ее норов будет, когда эта выдрища хольмская князя окрутит? И ведь окрутит, не сиськами, то ногами… вона, юбка ее серого твиду чуть колени прикрывает. А князь нет-нет да на ножки и поглянет.
Справедливости ради следует отметить, что форменная юбка прикрывала не только колени, но вовсе доходила до середины голени, да и особым изяществом кроя не отличалась. И в любом ином случае панна Куркулева, несомненно, отнеслась бы к женщине, которой судьба выпала носить этакую форму — в форме старшая медсестра толк знала — с сочувствием.
В любом другом.
…хольмка повернулась и уставилась на панну Куркулеву прозрачными глазищами. И под взглядом ее стало вдруг дурно. Будто воздух в грудях заперли.
…и вовсе…
…а если она мысли читает? Небось, сказывали, что на той стороне встречаются умельцы.
…и понеслись… про приписки к обедам, про бельишко, которое будто бы меняли, а на деле… про посуду кухонную, про доплаты прачкам, про иные мелочи, с которых панне Куркулевой набегало сверх жалованья и, как она полагала, пресправедливо, поелику было оное жалование весьма скромно. А у панны Куркулевой кроме племянницы, которая давно уж о родстве забыла, сынок имелся.
…следом появилась почти уверенность, что девка эта про мелкие делишки знает, как не знать, когда тайны из них особое нету, но ей они мало интересны. Ей другое надобно…
…другой.
…и тут уж вовсе руки похолодели, а сердце зашлось так, что панна Куркулева пошатнулась и была заботливо подхвачена князем.
— Вам дурно?
…и все ж зря Олька с ним связалась. Могла б другого кого найти, небось, девка видная, не чета этой, вокруг с малолетству поклоннички вились-увивались, так нет, все перебирала… а годы-то идут, того и гляди, останется на бобах со своими переборами.
— Это от жары, — неловко соврала панна Куркулева.
И князь недоуменно брови приподнял.
Ему, похоже, жарко не было…
…накрытого стола в мертвецкой, как того Себастьян опасался, не обнаружилось. Зато наличествовали астры в ведре.
Обыкновенном таком ведре.
Железном.
С аккуратно выписанным рыжею краской нумером на боку, а чуть ниже нумера красовалась кривоватая уже надпись «для горячего». Где ныне обреталось горячее, осталось неизвестным, ибо над ведром пышною бело-лилово-бордовою шапкой поднимались астры.
А уж из-за астр и выглядывала вихрастая макушка судебного эксперта.
Видать, и он предупрежденный о визите — похоже, Тайная канцелярия в желании организовать прием дорогой гостьи перебудоражила весь город — приоделся. Ныне на пане Штефане красовался широкий двубортный пиджак из шерсти темно-малинового колеру, и шейный платок цвета молодой зелени, лишь подчеркивал всю глубину цвета. Сияли перламутром пуговицы, каждая — со злотень величиной. И на фоне этакого великолепия чуть широковатые, мешковатые брюки со штрипками, гляделись бедновато.
Пан Штефан поспешно пригладил взъерошенные волосы и поклонился.
Руки при том он спрятал за спину и в замок сцепил, а потому поклон, несмотря на всю серьезность доктора, показался несколько… шутовским?
— Рад лицезреть в обители смерти, — впрочем, голос пана Штефана остался по-прежнему заунывен, взгляд — преисполнен печали, и это несколько успокоило Себастьяна. — Деву столь трепетно-юною…
Ну тут он несколько переборщил.
Себастьян окинул хольмку взглядом, убеждаясь, что трепетности в ней за последние полчаса не прибавилось, да и юною считать ее было поздновато.
— И я рада встрече, — девица протянула руку, и пан Штефан с преувеличенным восторгом ее облобызал.
— Привыкайте, — Себастьян надеялся, что это прозвучало вполне дружелюбно. — Пан Штефан, извольте вернуться в сознание?
— Что есть сознание, как не иллюзия нашего понимания мира…
…а ведь не пьет. Совсем не пьет. Но отчего-то ныне данное обстоятельство Себастьяна не радовало. Лучше бы, право слово, пил, нежели увлекался этой доморощенною философией.
— Тело, — отрезал Себастьян.
— Какое? — пан Штефан был кроток. И лишь взгляд его стал печальней.
— А какое есть? — встряла девица.
Это она зря. Оно, конечно, городок не то, чтобы большой, меньше Познаньска. Да и потише тут. Однако же смерти приключаются, не без того, даже без пьяных драк — а они-то в самом тихом месте имеют быть — но обыкновенные, по возрасту там, по болезни. И каждая ввергает пана Штефана в печаль.
— Панна Сокуловска преставилась давече… — едва ль не шепотом произнес он. И платочек, черным кружевом отороченный, приложил к глазу.
— Сколько ей было?
Панну Сокуловску Себастьян помнил смутно, этакую вовсе дряхлую старуху в мехах, окруженную внуками и правнуками, изо всех сил пытающимися доказать старухе любовь, к ней ли, к мехам ли или вовсе к немалому состоянию, нажитому еще паном Сокуловским.
— Сто сорок девять… трех дней до юбилея не дотянула.
— Пан Штефан, вот панна Сокуловска нам совсем не интересна, — Себастьян воздел очи к потолку и… и как-то раньше ему не случалось на местный потолок глядывать. А зря… определенно, зря… лепнина, оно, конечно, красиво и художественно, но мнилось, что художества эти вовсе не для мертвецкой.
Нимфы.
Фавны…
Винограды с амфорами, младенчики голые, лицезреющие непотребства, для младенческих глаз не предназначенные. И главное, все побелено, только белизна эта мало что скрывает.
Себастьян поспешно отвернулся, надеясь, что старший следователь маневру не заметит, а если заметит, то внимания не предаст.
— Или вот-с… — пан Штефан голосу разума не внял.
То ли не услышал.
То ли не поверил. У него, подозревал Себастьян, с этим самым голосом разума отношения давно уж не складывались.
— …аккурат доставили. Теплый еще. Прямо со станции-с… уехать собирался вечерним дилижансом, но не судьба-с… судьба, она у каждого своя… иная ждет за углом. Человек вот, представьте, идет, думает, что путь его прям и предначертание известно, — пан Штефан шаркающею походкой подошел к очередному столу, на котором, стыдливо прикрытое — никак для гостьи, обычно-то пан Штефан этакими глупостями не занимался — белой простыней возвышалось тело. — А тут судьба из-за угла…
— …как выскочит, — не удержался Себастьян, изо всех сил стараясь не пялится на потолок. А распутные нимфы, словно только и ждали моменту, чтобы оконфузить воеводу, так и лезли в глаза.
— Зря вы шутите, — пан Штефан произнес сие с немалой укоризной. — Никогда не угадаешь, где и как кончину свою встретишь…
И простынку сдернул.
На покойника Себастьян глянул — все ж лучше покойник, чем это, прости Вотан, искусство прошлых дней похабное — и застыл.
А ведь старый знакомец.
Как есть, старый, с Познаньску еще.
— Говорите, со станции доставили? — он подошел к столу, наклонился, убеждаясь, что не вышло ошибки. А то мало ли, вдруг да приличный человек, которому не повезло уродиться похожим на проходимца. Но нет, сходство не исчезло.
Пополнел чутка Антипка.
Постарел.
Но вот шрам над губой никуда не делся. И зубы, надо полагать, не свои. Свои ему Себастьян еще когда выбил.
— Документы при нем?
— А то как же, — непритворно возмутился пан Штефан. — Куда ж без документов…
И подал папочку, в которую уже успел и паспорт сложить, и подорожную, и чековую книжку даже пришпилил. Экий ныне мошенник солидный пошел.
Паспорт настоящий.
Вон, с клеймом зачарованным, правда, на имя Жолича Жежмовского, тридцати трех лет от роду. Мужчины вольного, не связанного брачными обетами.
Жолич, значится…
А паспорток Познаньской канцелярией отмеченный. Надо будет Евстафию Елисеевичу отправить, пущай глянет, кто там такой смелый, что взаправдошнею печатью подложные документики метит. Или не в отметке дело? Старый фокус. Стащат паспорту у честного человека, чуть намутят, накрутят, и вот, нате вам, новая документа? А может, и того старше? Помер этот Жолич, добре, если своею смертушкой, однако же паспорт в нужное ведомтство не подали, или подали, но… вариантов хватает.
Ничего, на месте разберутся.
— Ну здравствуй, Антипка, старый дружок, — Себастьян покачал головой. — Вот и свиделись. А я ж тебя, заразу этакую, упреждал…
…сказал князь и кулак потер. Правый. После вроде как смутился. А может, показалось? Себастьян Вевельский не походил на человека, способного испытывать смущение. Скорее напротив, с иными людьми держался он холодно, порой в этом холоде и раздражение проскальзывало, что было вовсе непонятно.
А вот покойничек заинтересовал.
Катарина подвинулась ближе… и еще ближе…
— Что скажете? — поинтересовался князь.
Испытывает? Харольд в первый же день отправил ее в морг, чтобы посмотрела, значит, на то, с чем работать придется. Понадеялся, что Катарина отступится?
Нет, не похоже. Этаким покойником и ребенка не напугаешь. Или все ж проверяет? С виду покойник обыкновенный, даже скучный… ни колотых ран, ни резаных, ни… так, не стоит спешить.
— Пол мужской… лет… больше двадцати… — она не постеснялась и в рот заглянуть, прихвативши инструмент, благо, разложен был на столике. — Даже за тридцать. Зубы мудрости все прорезались. А передние искусственные…
Князь снова кулак потер.
Кивнул.
— Трупные пятна… отсутствуют… окоченение не наступило… — Катарина вдруг успокоилась.
Трупы?
С трупами у ней всегда получалось общий язык находить. Они, в отличие от живых, не пакостят…
…губы…
…ногти…
…а вот это уже интересно…
— Свет, — потребовала Катарина, и по слову ее вспыхнул белый резкий свет, который заставил зажмуриться. Но стоило открыть глаза, дождаться, когда исчезнет мельтешение мошек, и… да, она не ошиблась.
Ногти.
Губы.
Корень языка… и на зубах характерный налет имеется, на тех, которые настоящие. Фарфор-то материя неживая…
— Отсроченное проклятье, — Катарина с преогромным удовольствием отметила, как выражение лица князя изменилось.
Он подобрался.
И ощутимо напрягся. И даже улыбка его померкла будто бы. Впрочем, ненадолго.
— Вы уверены?
Этого вопроса Катарина ждала. И да, она была совершенно уверена, хотя, конечно, странно было обнаружить отмеченного «блаженным сном» именно здесь. Впрочем, возможно, это какой-то местный аналог.
— Смотрите, — она раскрыла рот покойнику, и смешной доктор поморщился. — Видите?
Князь не побрезговал наклониться.
— Что именно я должен увидеть?
— На задних зубах налет, такой… розоватый…
— Розоватый, — повторил князь и наклонился еще ниже. — И пахнет розами… как-то я раньше не встречал покойников, от которых бы розами пахло. Это вообще нормально?
— Что есть нормальность? — отозвался доктор, закрывая лицо платком. — Каждый из нас мнит себя нормальным, однако же каждый безумен по-своему…
Катарина плечами пожала: странные все-таки познаньцы люди. Вот Судорский, с которым она работать любила, да и он Катарину жаловал больше прочих следователей, что стало еще одной причиной для нелюбви, подобного себе не позволял. На работе он говорил исключительно о работе.
По делу.
Этот же…
— Понятно, — княжий хвост дернулся. — Налет, стало быть…
— Он появляется еще при жизни, этаким привкусом. И после смерти исчезает в течение нескольких часов. Еще обратите внимание, белки глаз тоже отсвечивают розовым… ногти, — Катарина взяла мертвеца за руку, отметив про себя, что рука эта мягкая, ухоженная. И ногти подпилены аккуратно. — Кайма у лунки… и вот вокруг губ еще отчетливо виден след. Его называют «поцелуй смерти».
— Романтичненько, — князь руки покойника разглядывал с преувеличенным вниманием. — Значит, проклятье… и ваше…
— Наше?
— У нас, сколь я знаю, подобного нет. То есть, проклятия, конечно, существуют, но… пан Штефан, коль уж вы все одно только страдать способны, сходите, будьте ласкавы, за ведьмаком. И кофейку там попейте… чайку… за чайком, оно, знаете ли, страдается удобней.
Пан Штефан поджал губы.
И вид у него сделался до крайности обиженный.
…а Судорский наглеца, который бы посмел этак вести себя в его, Судорского, владениях, мигом бы на место поставил. Но то Судорский, а этот… платочек сложил, бутоньерку поправил.
И вышел.
Дверью напоследок хлопнул громко.
— Обиделся, — зачем-то сказала Катарина, хотя и без того было понятно, что пан Штефан разобижен до глубин трепетной своей души.
— Переживет…
Князь к чужим терзаниям был равнодушен.
Он листал бумаги.
Хмыкал.
И нос чесал мизинцем.
И на покойника поглядывал так, будто бы тот таиться вздумал…
— И некроманта надо бы… — пробормотал он. Катарина сочла нужным уточнить:
— Если воззвать хотите, то бесполезно. Такое проклятие душу подтачивает. И вернуть ее в тело почти невозможно.
— Понятно…
И опять нос почесал.
Вздохнул.
Отложил бумаги.
— Все это любопытно… в высшей степени любопытно…
— Вы его знаете?
Князь кивнул.
— Старый… приятель, скажем так. Не ожидал его здесь увидеть. Мы в последний раз еще в столице… общались.
И не с того ли общения у покойника зубы передние фарфоровыми стали? И нос ломан был. Выправился. Кривизна едва-едва заметна, но все же есть, как и крохотный шрам под левым глазом.
— Мошенник. Искал состоятельных женщин. Соблазнял. Романы крутил, деньги тянул. И так тянул, что иные в долги влезали. А когда вытягивал все, что было, то и любовь заканчивалась.
Катарина поморщилась.
Неприятно.
— С одной стороны он был достаточно умен, чтобы не попадаться. Грабить он никого не грабил, шантажом не пробавлялся, а остальное… боги пусть судят.
— А зубы?
— А что зубы? Это так… в частном порядке, — князь закрыл покойному глаза. — По просьбе одной моей… знакомой…
…и надо думать, что знакомство это было весьма близким.
— …которая лишилась всего, поверила в любовь. Женщины легко верили в его любовь. Но слышал, что Антипка кое-кому серьезному дорогу перешел. И вынужден был залечь на дно… выходит, не помогло, достали.
Покойник выглядел на редкость умиротворенным.
Он улыбался.
Да и вовсе походил на спящего, причем сны ему снились явно хорошие.
— Не сходится, — князь тряхнул головой. — Вот не сходится и все тут…
— Что не сходится?
— Да… если его свои достали бы, было бы проще. Очевидней. Нож в бок, когда по-быстрому… а не по-быстрому, поверьте, его и не нашли бы. Скормили б свиньям и с концами. После свиней мало что остается.
— А наши известь больше любят, — сказала Катарина для поддержания беседы. — Тоже мало приятного…
— С известкой возни больше…
— Не скажите. Тело растворил и вылил… или пусть стоит. А за свиньями уход нужен.
Какой-то странный у них разговор выходит. Однако основную мысль Катарина поняла и, пожалуй, согласилась: действительно в криминальных кругах не стали бы возиться с проклятьями. Ненадежный это способ.
Отсроченный.
Да и безболезненный. А там, если уж берутся наказывать отступника, то стараются сделать так, чтобы об этом наказании долго говорили.
— В другом дело… — князь тарабанил по столешнице. — Возможно, его смерть не должна была привлечь внимания?
— Но привлекла.
— Дело случая, — отмахнулся он. — Вы могли бы приехать днем позже… или двумя-тремя. Пан Штефан — проявить толику здравого смысла и не совать под нос посторонний труп. Явных признаков криминала нет…
— Следы…
— У нас бы их пропустили. Готов поспорить на месячное жалование, что выписали бы ему в свидетельстве причину безобидную. Скажем, остановку сердца. Или что-то вроде… поискали бы родственников… не нашли и…
Он открыл узкий шкаф, почти нырнул в него и некоторое время Катарина вынуждена была созерцать лишь спину князя, довольно, к слову, широкую спину, и хвост, который нервически дергался влево-вправо. Появилось какое-то хулиганское желание, явно недостойное старшего следователя, за хвост этот дернуть, проверяя, крепко ли держится… и вообще… теткин старшенький развлекался, привязывая к хвосту теткиной же собаки, железные банки и вообще всякий сор… и вот интересно, если князю… нет, какая, право слово, ерунда… он ведь разумен, в отличие от несчастного Жукаря, который носился по двору с оглушительным лаем…
…двоюродного братца это забавляло. Потом он решил и с котом вот так же позабавиться, не учел, что кот — почти дикий, и в отличие от добродушного Жукаря бесчинств хозяйских терпеть не станет. Ох, и долго потом тетка Свяргу физию мазала топленым жиром, причитая и приговаривая, что это Катарина виновата, не доглядела…
…воспоминания накатили.
И отступили.
Ну их… нет, съездить стоит. В гости… и вообще… тетка ничего-то плохого Катарине не сделала, растила как умела. И кто виноват, что ее представления о Катаринином будущем расходились с таковыми самой Катарины…
— Вот, — князь вынырнул из шкафа с полотняным мешком, к которому прилипло рыжее перо, с виду куриное. — Я ж знал, что где-то здесь должны быть…
Он вытряхнул содержимое мешка на стол и удовлетворенно хмыкнул.
— Ага…
Что именно «ага» пояснять не стал, но лишь галантно подвинулся, позволяя и Катарине одним глазом взглянуть на вещи покойника. А это были именно они.
Бумажник из темно-зеленой кожи.
Надо бы и Хелегу такой поискать. В подарок. А то как-то с подарками у них изначально не заладилось. Хелег вот и чай приносил, и шоколадные конфеты отменного качества, и чулки шелковые, и… и многое иное, о чем думать в мертвецкой не стоило, но оно все одно думалось. А Катарина, как ни пыталась, не отыскала правильного ответного подарка. И пусть в магазинах хватало всякого, но это всякое было каким-то… скучным?
Не достойным?
А вот бумажник подобный…
Бумажник князь открыл, вытащил пачку ассигнаций. Вновь хмыкнул, пересчитав, и сунул обратно.
— Неплохо…
— А это…
— «Киборъ», — князь повернул бумажник спинкой и указал на круглое клеймо, выжженное на коже. — Достойная фирма. Дорогая… интересно, у кого стащил.
— А может, он… купил?
— Антипка? Бумажник за сорок злотней? Нет, он — натура сквалыжная, даже баб обихаживая жался… хотя… может, подарили? Да… похоже на то… воровством он прежде не пробавлялся, а это такое умение, что с возрастом само не приходит. И кошелечек из той же коллекции…
— Зачем?
Этого Катарина не понимала. К чему кошель, если есть бумажник? Сорок пять злотней… это, если в талеры перевести… ей выдали суточные… десять талеров… и если один к одному, но она подозревала, что один к одному сменять не выйдет, а как выйдет…
— В бумажнике монеты хранить неудобно, — князь потянул за шнурочек. — Кстати, можно считать, что нам повезло…
— В чем?
— «Киборъ» свои вещички нумерует. И списки ведет. И по спискам несложно, думаю, будет узнать, кто этот кошелечек приобрел…
…монеты выкатились на стол.
Закружились мелкие медяшки, прыснули в разные стороны, но были остановлены суровой княжеской дланью. Крутанулась и легла на бок серебряная монета, а вот золотая на ребре зависла, блеснула заманчиво, будто подмигнула.
— Не трогайте, — Катарина шлепнула князя по руке, которая уже потянулась было к монете. — Вас вообще чему учили?
— Чему надо, тому и учили, — проворчал он, руку за спину убирая.
И глянул так, обиженно.
— Например, учили коллег по рукам не бить…
Можно подумать, она его сильно… так, легонько… дядя Петер вот вообще линейкой работал… линейкой в пальцы наука входила быстро. И крепко.
— Извините, — все же сказала Катарина, хотя угрызений совести не испытывала. — Но в подобных делах вещи потерпевшего трогать не стоит.
…и она была права.
Тысячу раз права.
Расслабился, Себастьянушка, разленился в креслице воеводском, том самом, которое с золотыми гвоздиками. Евстафий Елисеевич, будь он тут, по рукам бы дал покрепче, а после и носом бы долго по столу елозил, приговариваючи: не трожь улики вещественные, целее будешь.
Ну и улики, само собою.
Стыдно.
Тысячу раз стыдно. Хоть ты под пол провались. Себастьян на пол глянул, убеждаясь, что при всем желании провалиться не выйдет. Да может, оно и к лучшему, кто знает, что там, под полом…
Нимфочки улыбались.
Очаровательно.
Фавны корчили рожи, мол, опростоволосился, дружок, да перед девицей, старшим следователем из Хольма… и что о тебе в том Хольме говорить станут?
— А с чего, собственно говоря, вы решили, что именно монета… проклята? — Себастьян почесал мизинец, который вдруг раззуделся ни с того, ни с сего.
…проклята.
…как есть проклята… если присмотреться, то видно, что на монете этой будто бы грязь прилипла. Не ржавчина, нет… ржавого золота не бывает, но… брать в руки ее больше не хотелось. Прошло первое желание, и теперь Себастьян сам удивлялся собственной неосторожности.
— Это манок, — девица держалась спокойно и отстраненно, за что ей Себастьян был благодарен. — Он и мне блеснул, но на меня такое не действует. А вас вот повело. Захотелось в руки взять?
Себастьян кивнул.
Захотелось.
И так нестерпимо, почудилось вдруг, что в этом злотне, который теперь казался напрочь фальшивым, разгадка.
Чего?
Всего.
— Обычно их крепят на предмет, чтобы этот предмет обрел для клиента особую привлекательность. Люди, даже лишенные дара, — она протянула пару медяшек, упавших на пол, — все равно интуитивно ощущают негативные эманации. И без манка в большинстве случаев просто не прикоснутся к проклятому предмету… а манок заглушает голос разума.
Она замолчала, позволяя Себастьяну додумать самому.
— А у вас этого добра, простите, много? — Себастьян монеты не касался, но лишь указал на нее мизинцем, тем самым, свербящим.
— Иногда встречается. Не часто. Все-таки грамотно созданное проклятие — это… время. И силы. И…
— И есть способы попроще?
Она кивнула.
— Я дважды сталкивалась. В первый раз пропустила бы… там мужчина умер… в бане… сердце не выдержало, только Судорский, наш эксперт, карту затребовал. Сердце это здоровым выглядело… его вообще вскрывать не должны были, но Судорский студентов учил, а как их еще учить?
Старший следователь поежилась.
А в мертвецкой прохладно ведь.
— И вот сердце здоровое… а стало… и по карте никогда не болел. Не жаловался… потом уже, как копать полез, то и следы отыскал.
— И кто его?
— Теща. Он любовницу завел. Развестись задумал, хотя это и не принято, но… какая-то там совсем уж сердечная история вышла. А у него жена. Дети… она сама проклятие сплела. Имелся дар… второй раз проще и сложнее… дело о ювелирке. Незаконный оборот… правда, сперва никто ничего такого не подозревал. Спихнули мне, как суицид, старик с крыши… думали спрыгнул, а он упал. Дурно стало… тут уже сразу обнаружили… они с партнером золото… не важно, не поделили барыш, вот и…
Понятно.
То есть, ничего не понятно. Подобное проклятие, как ни крути, товар штучный, дорогой. И не на такую мелочь, как Антипка, тратить его…
…случайность.
Ох, не верилось Себастьяну, что Антипка при всей его везучести — а везучим он бы, раз дожил до своих годочков — просто взял да и нашел монетку.
Дали ему.
Где?
Кто?
А главное, зачем?
Себастьян одолжил у пана Штефана — интересно, послал тот кого за ведьмаком, или просто удалился, обиды лелеять? — перо на длинном черенке.
Монеты… монеты пусть проверят все.
Себастьян прислушался к себе. Теперь он четко ощущал злотень и проклятье на нем, которое и не думало исчезать после глупой Антипкиной смерти. И значит, ставили его хорошо, сил немало уложили… но больше ничего.
Бумажник.
Визитница, пусть кожаная, но все попроще, не из того набору. Почти пустая, не считая собственных Антиповых карточек… надо же, и чин себе присвоил, не побоялся.
— Что вы… — Катарина попыталась визитницу отнять, но Себастьян не дал.
— Чистая он. Да и остальные вещи, кроме злотня этого.
И пояснил, видя недоумение в серых очах старшего следователя.
— Я обладаю способностью чувствовать магию. Не всю, но темную — очень даже неплохо. Подобное, — Себастьян на монету пальцем указал, — со мною редко случается.
Не поверили, но и по рукам бить не стали. Правильно, коль охота человеку особо изощренным способом с жизнью счеты свести, на то его воля.
…визитки.
…и каждую карточку проверить придется. Особенно, которые дамские, потому что мнилось, без бабы здесь не обошлось. Корешок лотерейного билету, сложенный вчетверо. И рекламный листочек, из тех, которые в приличные газеты вкладывали. Листочек Себастьян осмотрел, мало ли, вдруг да пометка какая сыщется или там иной след. Но помимо рекламы — усатый господин нахваливал зелье для роста волос, а с другое стороны заморенная девица демонстрировала новую конструкцию корсету — ничего не нашлось.
Собственно, газета.
И расписание скачек на последней странице.
Еще корешок, на сей раз от билета на ставки, и судя по тому, что не погашен, удача Антипке не способствовала. Хотя вряд ли ставил он много, не того характера человек, чтобы нечестно нажитое пылью под конские копыта пускать.
Что еще?
Он едва не пропустил махонькую измятую бумажку, которая затерялась меж газетных листочков, если б сама она желтою бабочкой не выпорхнула прямо в Себастьянову руку.
Билет.
На дневной дилижанс. Пассажирское место количеством одно, а вот багажных не значится. И это странно, по прежней-то памяти Антипка за барахлишко свое крепко держался. А тут вдруг все бросить решил…
И дилижанс опять же… поезд был вечерний, это Себастьян помнил, только Антипка его дожидаться не стал. Помри он в дороге, возница покойника ссадил бы в каком городке… и дело бы завели, конечно, да и закрыли.
Случаются несчастья.
Тихая смерть.
Неприметная.
Был Антипка да сгинул…
…все-таки везучим был, поганец…