Глава 11. Где происходят случайные встречи, имеющие неожиданно далекие последствия
Ее мать должна была выбросить младенца и оставить аиста.
Отзыв некой пожилой панны о соседском отроке.
Посыльный от тетушки отыскал Ольгерду в ресторации, где она изволила не столько обедать, сколь выгуливать новый свой наряд — широкую юбку-клош наймоднейшего цвета фуксии, отделанную шу. К юбке прилагалась блуза из тончайшего сукна с рукавами-ballon и пышным воротником.
Шемизетка.
Венские перчатки, которые, впрочем, пришлось снять, ибо сидеть за столом в перчатках все же некомильфо. И Ольгерда остро ощущала некоторую неполноту образа.
— …и представляете, она мне говорит, что я ничего не смыслю в моде, — печально произнесла она.
Взмах ресниц.
Легкая гримаса неудовольствия, которая скорее ощущается, нежели заметна собеседнику.
Вздох.
И эгретка на шляпке дрожит. Пальчики на вилочке…
Полуоборот… и собеседник, сам того не замечая, застывает. Любуется.
Ольгердой всегда любовались, с раннего детства. Матушка, упокой Иржина душу ее, все повторяла, что красотой Ольгерда в бабку пошла, а это — дурная примета. Впрочем, матушка во всем видела дурные приметы. И тетушка недалеко ушла.
Отца своего Ольгерда не знала, даже порой задумывалась, а был ли он в самом деле. То есть, само собою, какой-то да был, но вот офицером ли малого чину, сгинувшим где-то в Проклятых землях и оставившим матушке единственно воспоминания да плохонькое колечко. Колечко матушка показывала охотно, да и про отца Ольгерды горазда была сочинять, но сколько было в ее словах правды?
Вопрос…
Позже, повзрослев, потерявши вместе с невинностью и девичью наивность, Ольгерда пришла к выводу, что офицер-то имелся, куда без него, и сгинул он, правда, не в Проклятых землях, а где-то на просторах королевства Познаньского, не связавши себя узами брака и иными обстоятельствами.
Бывает.
На матушку, к тому времени ушедшую, она не озлилась, но для себя выводы сделала верные.
Красота — она тоже товар, и весьма скоропортящийся, а потому продать его надо быстро и с выгодой. И все теткины старания — а уж она-то старалась воспитывать Ольгерду, ремня не жалеючи — пропали втуне. Зеленщик?
Бакалейщик?
Купец средней руки, появление которого заставило тетушку онеметь от счастья — экая удача бесприданнице выпала — нет, это все было мелко.
Недостойно.
Ольгерда желала большего. И получала желаемое.
— Ах, — вздохнула она и пальчиками по шее провела. Белизну этой шеи подчеркивала черная бархатная лента со скромною жемчужинкой. — Вы не представляете, до чего сложно женщине в нашем захолустье. Ни одной приличной портнихи. Шляпку и то негде купить.
…нынешняя ее шляпка из белой соломки, отделанная черным кружевом и бархатными лентами, весьма шла Ольгерде. Она не просто оттеняла ее лицо, но придавала оному лицу свежесть и даже делала его будто бы моложе. А поскольку ныне утром Ольгерда к неудовольствию своему обнаружила, что тоненькие морщинки в уголках глаз не подумали исчезнуть — а ведь она за крем заплатила пятнадцать злотней! — сие было куда как актуально.
— Сочувствую, — пророкотал ее собеседник. И к ручке приложился.
Кожу щекотнули жесткие усы, но Ольгерда изобразила улыбку и легкое смущение. Смущение ей удавалось особенно хорошо…
Нынешний ухажер, изволивший накануне вечером прибыть из Познаньску — отнюдь не для того, само собой разумеющееся, чтобы лицезреть Ольгерду в роли леди Макбет, но по делам торговым — щелкнул пальцами и громогласно велел нести шампанское.
В такую-то рань…
— Ах, не стоит…
…и перепелов, стерляжью ушицу… раков, икру… все, чего на кухне сыщется. Он так и сказал:
— Шиковать будем!
Хорошо прозвучало, хотя сам Порфирий Витюльдович Ольгерде, говоря по правде, не особо нравился. Да и кому может понравится этакая груда плоти? Купец был огромен, выше Ольгерды на голову, а то и на две. Широк в плечах — этакий не то, что повозку ярмарочную подымет, но и весь трактир с посетителями разом. Неухожен.
Нет, платье на нем было дорогое.
Ольгерда оценила и отменнейшее сукно темно-зеленого колеру. И шитье на нем. И пуговицы крупные, украшенные каменьями — интересно, настоящими ли? И кушак широченный, затканный золотом плотно. Но все это было… каким-то не таким.
Слишком широким.
Совершенно безвкусным.
И борода. И усы… кто, помилуйте, бороду ныне носит?
— И шоколаду, шоколаду даме! — возопил Порфирий Витюльдович, шлепнувши на стол пачку ассигнаций. Злотней триста с виду…
…эта его способность тратить деньги легко, с шиком, и заставляла Ольгерду примиряться с бородою. В конце-то концов, бороду и сбрить можно.
Позже.
Когда она на правах законной супруги получит доступ к обильному купеческому телу. Нет, она, конечно, чуяла, что этот доступ Порфирий Витюльдович ей и так предоставить готов, стоит только намекнуть и кликнет извозчика, укатит в нумера…
…хватит.
Это Ольгерда уже проходила. И уверения в любви до скончания жизни. И нумера. И подарки щедрые, которые после нумеров становились куда менее щедрыми, а спустя месяц-другой и вовсе прекращались. И горькие обидные слова, которые ей говорили, мол, актрису в жены…
— Вы меня смущаете, — сказала она тихо и потупилась.
— Тю, с чего б?
…вот его она не упустит. Конечно, была надежда на князя… ах, как Ольгерде хотелось укатить из этой дыры, лишь по недоразумению поименнованной городом. И чтобы не просто укатить, но с шиком, чтобы те приличные дамочки, которые при упоминании ее имени брезгливо морщили носики, изошлись от зависти… чтобы локти себе кусали… и после уже, конечно, вернуться.
Тоже с шиком…
— Ты кушай, кушай, — Порфирий Витюльдович погладил Ольгерду по руке, и в этом жесте не было ничего… кроме сочувствия? — А то ишь истощала. Я-то баб люблю, чтоб в теле… чтоб было, за что подержаться.
Этакая прямота коробила.
…баб он любит… в теле… ничего, полюбит и Ольгерду, никуда не денется.
…вчера ведь сам заявился. Двадцатку сунул, чтоб за кулисы провели. И не просто так, с букетом роз огроменным, за которым его самого было не видать. А в букете после и футляр обнаружился с золотым браслетом тонкой работы. Вот что значит, человек понимающий. Розы… что розы? Сегодня есть, а завтра сгинули… браслетик же останется.
И сегодня на репетицию явился.
С цветами.
С шампанским для всех. И с коробом раков, которые сунул главному, испрошая дозволения отпустить его королевну в ресторацию. Верно, не одни раки в коробе лежали, коль главный, личность ничтожная, стервозная и мнящая себя богом, не меньше, разом подобрел и Ольгерду отпустил.
Даже шепнул, чтоб крутила по полной.
Принесли шампанское в ведерках.
И злосчастных раков, видеть которых Ольгерда уже не могла. И фазанов. И пирогов. Осетров малых с брусникою… купец ел много, жадно, позабывши, казалось, обо всем, кроме еды.
Воспитывать его и воспитывать…
…и вот когда Ольгерда в мыслях уже примерила на себя роль почтенной купчихи — не княжна, но состоянием Порфирий Витюльдович побольше будет — принесли записку от тетки. Ольгерда прочла.
Поморщилась.
И смяла.
Еще вчера она бы последовала грубому тетушкиному совету, но вчера… а сегодня… сегодня у нее были иные планы.
— Что-то важное?
— Нет, — Ольгерда отправила в рот ягодку брусники. — Ерунда… а вы к нам надолго?
— Да за недельку, думаю, управлюсь…
Неделя? Маловато для того, что Ольгерда задумала. Но если постараться, а постараться надобно… с Ковчинским, который театру купил, давно уж разошлись. И главный давече намекнул, что у сволочи этой, Ольгерду обманувшей, новая пассия… и как знать, не метит ли в актрисы, а то ведь станется подвинуть на вторые роли.
И морщины, морщины… время безжалостно.
— Так значится, ты сиротинушка?
— Увы… мой отец, — Ольгерда натурально изобразила печаль. — Сгинул, когда я была совсем крохой. Признаться, я его совсем не помню… матушка много рассказывала. Мне одиннадцатый год шел, когда и ее не стало. Спасибо Иржине, тетушка сироту не бросила… она много для меня сделала.
Порфирий Витюльдович слушал.
Кивал.
И покряхтывал.
Запустивши ручищу в бороду, поскребся… да, с манерами у него совсем туго. Или блохи это? Нет, о подобном ужасе Ольгерда и слушать не желала.
Она щебетала.
Весело.
Ни о чем… и не спускала с купца внимательнейшего взгляда. А потому и не заметила, как в ресторации появились новые люди.
— Эко диво, — пробасил Порфирий Витюльдович, вытирая жирные пальцы о скатерть. — Ты поглянь. Хольмка!
Этот возглас прервал весьма душевную историю Ольгерды о тяготах жизни начинающей актрисы, где она преодолевала с немалым мужеством и самоотверженностью. И главное, почти все рассказанное было правдой. Разве что кое-какие несущественные мелочи опустила… а он не слушает.
Ольгерда обернулась.
Правда, первой увидела не хольмку, но Себастьяна…
…выходит, не соврала тетушка.
С чисто женским злорадством Ольгерда разглядывала нынешнюю спутницу Себастьяна, отмечая, что одета та убого, если не сказать вовсе — уродливо.
Конечно, юбки коротковаты, но… в этом что-то есть.
Если не из серой скучной ткани сделать. И скроены-то кривовато, вон, заломы на бедрах появились. Но вот взять, скажем, бархат… или нет, лучше тафту двуцветную, отрез которой модистка давече показывала, ту, винного колеру, да с медным отливом. По низу пустить кружево широкой волной. Чулочки черные.
Плотные.
Никаких пошлостей, вроде сетки, но и телесный цвет нехорош. Кажется, будто у девки ноги голые. Вон, Порфирий Витюльдович в ноги эти вперился, глаза маслянистыми сделали… мужик, что с него возьмешь. Примитивное создание…
…решено, юбка с кружевом.
И нижняя, чтоб верхняя пышней гляделась.
Кушак, талию подчеркнуть. Гишпанская блуза с шитьем на рукавах и манжетами широкими. Корсаж черный, роковой со шнуровкой… или слишком вызывающе будет? Нет, вместе с юбкою перебор… значит, блуза. Жакет приталенный, такой, как она в последнем выпуске «Модъ» видела, чтоб о пуговицах в два ряда и с лацканами.
…на этой тоже жакетик. Иржина-заступница, той портнихе, которая его шила, руки поотрывать надобно. На спине горб будто вздулся, подмышками морщит, на груди тянет. И когда жакетик девка сняла, Ольгерда едва не рассмеялась.
Кто теперь подобные серые рубахи вообще носит? Это же… это даже не убожество, это много хуже.
А голова?
Что у нее с волосами?
Шляпка… Ольгерда скорее корзину для мусора на голову бы надела, чем это вот… и лицо… помилуй Иржина! И тетушка полагает, будто у этого, простите боги, существа, которое и язык-то не повернется женщиной назвать, есть шансы против Ольгерды?
— О, это мой старый знакомый, — пропела она, изнывая от желания подойти. И Порфирий Витюльдович со своим любопытством не обманул ожиданий.
— Представите?
— С превеликим моим удовольствием, — Ольгерда дождалась, когда купец встанет. У него все же хватило воспитания и такта подать руку…
…а все же жаль, что перчатки пришлось снять. Вряд ли, конечно, это серое убожище оценит, но… как все красивые женщины, уверенные в силе собственной красоты, Ольгерда испытывала по отношению к прочим смешанные чувства: и жалость, и легкую брезгливость, и недоумение — как вышло, что эта особа, чей облик оскорбителен взгляду, вовсе оказалась в ресторации.
— Себастьянушка, — голос Ольгерды источал мед. — Доброго дня… прости, дорогой, что тебя забыла… репетиции… знакомься, это Порфирий Витюльдович… купец…
— Здрасьте, — сказал купец и поклонился. — А вы, стало быть…
— Себастьян Вевельский, — Ольгерда не собиралась расставаться с ролью хозяйки, пусть и не была хозяйкою, но все же…
…все же приятен был восхищенный взгляд хольмки. Конечно, вряд ли она сумела в полной мере оценить и ткани, и работу, и тонкий вкус Ольгерды, но…
…зависти вот не было…
…странно. Девки в театре на зависть исходили легко. И яд их восторга, желчь, с которой они Ольгерду обсуждали, думая, будто бы ничего она о тех разговорах не знает, грели душу… а тут…
— Воевода наш… — Ольгерда пальчиком погрозила. — И он меня забыл…
— Ты уж определись, — а вот князь выглядел недовольным. — Или ты занята, или я забыл…
Ольгерда рассмеялась.
Все же обиделся… конечно… а она ждала, что винится придет. Прежние любовники приходили. Или, когда страсть остывала, хотя бы цветы отправляли, карточки с извинениями, а этот…
…злость накатила внезапно.
Черная.
Душная.
Ольгерда на него столько времени потратила! Из шкуры вон лезла, показывая, до чего она хороша… и в постели, и в жизни… ведь что ему еще надо? Красива. Умна. Воспитана. Вкусом обладает отменным, это даже те, кто Ольгерду недолюбливал, признавали… какая бы княжна вышла!
А он…
…с глаз долой, значит…
— Катарина, — нарушила молчание хольмка. И руку протянула. По-мужски. И когда Порфирий Витюльдович к ручке приник, смутилась. Добавила. — Старший следователь.
— Простите? — Ольгерда позволила себе продемонстрировать недоумение.
— Старший следователь, — повторила хольмка.
Катарина.
Надо же… Катарина… имя-то… нет, в чем-то тетушка права. Эта девка крепко Ольгерде не по нраву пришлась, а сие верный признак, что доставит девица немало неприятностей. И с чего бы? Ни рожи, ни кожи…
— Женщина-следователь? — Ольгерда очаровательно улыбнулась и подала знак официанту, чтобы принес стул. — Как интересно! А у вас там, получается, женщина может быть следователем? Ах, простите, не представилась… Ольгерда… я в театре играю… в местном пока, хотя, конечно, это изрядно утомляет…
…эта женщина Катарину пугала.
Она была…
Роскошна. Да, пожалуй, именно так… совершенна. Великолепна. Похожа на картинку из модного журнала, который как-то довелось листать. Журнал проходил уликой, а потом исчез, и Катарина даже знала, по чьей вине: спустя месяц супруга Харольда появилась в платье почти один в один с этого журнала, но…
…супруга Харольда была высока, крепко сбита и проглядывало в ее облике что-то мужское, с чем не в силах был справится журнал мод. А вот Ольгерда…
Если она в театре играет, то получается, актриса. Актрис среди знакомых Катарины еще не было. И она совершенно не представляла, как себя вести. Ей и без актрис было… неуютно.
— Скажите, а ваш наряд — это форма, да? У нас полиция форму носит, но это так скучно… Порфирий, скажи, чтобы подавали, Катарина наверняка голодна… извините за прямоту, но мне кажется, что служба — не для женщин…
— …то ли дело подмостки театральные, — в сторону произнес князь.
А он злится.
В мертвецкой не злился, ни когда ведьмака ждали, ни когда прочие тела разглядывали, ни потом, когда ведьмак появился и долго муторно выговаривал, что оторвали его от важных дел по-за ерунды.
Он был солиден.
Мрачен.
И на Катарину глядел так, что сразу становилось ясно — она ему не нравится. И не потому что женщина, а женщинам в мертвецкой не место, а потому как хольмка.
Монету он крутил.
Вертел.
Нюхал.
И на зуб попробовал, а после скривился больше прежнего.
— Ваша работа, — процедил, обвиняя.
— Я не обладаю нужными способностями…
На что ведьмак брезгливо поджал губу и соизволил уточнить:
— Хольмская.
— Значит, точно не наша? — спокойно уточнил князь.
И ответом стал величественный кивок. Отвернувшись от Катарины ведьмак процедил сквозь зубы:
— Одноразовая поделка… вам бы в боку покололо и только…
И удалился.
Потом была попытка опознания тела — Катарина привезла фотокарточку головы, которая помогла весьма слабо. Женщина была молода. Красива.
И только.
.
Голову мужчины ей тоже показали, а еще предоставили пухлую папку с бумагами, в которых, надо полагать, было многое, но отнюдь не все. И Катарина ответным жестом вежливости тоже папку протянула с делом Кричковца. И рассмеялась: страны разные, а папки вот одинаковые. Серые. Скучные. Из толстого картону да на завязках. И князь тоже улыбнулся.
Улыбка ему шла.
А потом он вытащил из нагрудного карману часы на цепочке и предложил:
— Не хотите ли перекусить? Время обеденное.
Катарина бы отказалась, но время и вправду было обеденным, и в животе премерзко заурчало, выдавая, что сегодня Катарина осталась без завтрака.
— Хотите, — заключил князь и руку подал. — Заодно поговорим о… делах.
И папочкой махнул.
А потом привел ее в это место…
…она-то сразу поняла, что на обед здесь ее командировочных не хватит, пусть даже она сдаст талеры по самому выгодному курсу…
Солидный господин в алом пиджаке с золотыми эполетами распахнул дверь. И поклонился, хотя выражение лица его было таково, что Катарине самой захотелось поклон отвесить. А заодно уж дверь прикрыть и, лучше всего, сгинуть, дабы видом своим непотребным оного господина не вводить в смущение. Но князь уже бодро шагал по красной ковровой дорожке, и ей не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.
Цвели азалии.
И чирикали птички в позолоченных клетках. Журчал фонтан, и подле него, на махоньком красном диванчике, сидела дама в пышном платье. Она листала журнал и пила кофий, и от этое спокойной картины веяло такой буржуазной ленцой, что Катарина онемела.
А может, не от дамы с фонтаном, но от самого вида сего заведения, от великолепия его.
Накрахмаленные скатерти.
Стекло.
Серебро.
Лакей, вынырнувший из азалиевых зарослей. Волосы зализаны. Фрак белый. Полотенчико через локоток перекинуто. На растопыренной ладони поднос сияет.
— Чего изволите?
— Изволим отобедать, — князь на поднос кинул перчатки. Оглянулся, точно только сейчас вспомнил, что он тут не один. Но перчаток у Катарины не было.
И тень неудовольствия…
…недоумения?
…пробежала по лицу лакея.
— Что у вас сегодня?
— Суп заячий с потрошками, — он быстро справился с собой, этот человек, в котором угодливости было столько же, сколько было высокомерия в обычных хольмских официантах. — Филе индейки с фисташками и клюквой, на десерт — ягодное фламбе…
— Несите. В двойном размере… или вы предпочитаете что-то другое? — князь соизволил обратить внимание на Катарину.
Она покачала головой.
И вот как быть? А если у нее не хватит денег расплатиться? Или… или вовсе не примут здесь талеры? Это не просто скандал, но…
— Я угощаю, — уточнил князь тихо, но лакей все одно услышал, и позволил себе взглядом выразить, что думает о девицах, Катарине подобных.
— Я не могу…
— Можете, — князь подхватил Катарину под локоток, наклонился… слишком уж близко наклонился. — Понимаете, вы не просто можете… вы должны.
Вот ему-то Катарина точно задолжать не успела.
— У нас не принято, чтобы мужчина, приглашая женщину, позволял ей расплачиваться самой… что станет с моей репутацией?
Врет.
Это Катарина поняла совершенно ясно.
И стало еще хуже. Неужели по ней так заметно, что она не способна позволить себе обед в этом ресторане? Особенно, если хочет накопить на подарок Хелегу…
…а она хочет, после того, что было утром?
Воспоминания поблекли и собственная обида, еще недавно необъятная, ныне казалась сущей ерундой. Поссорились. Бывает.
— К тому же я весьма рассчитываю на ответную любезность. Мне ведь придется бывать у вас… — князь замолчал, позволяя Катарине додумать самой. Но не думалось. Не о том, о чем надо бы, все-таки это место… слишком уж она здесь чужой была. И казалось, теперь все вокруг только на нее смотрят, что лакеи, что распорядитель в черном фраке, алым кушаком перетянутом, что редкие посетители.
Даже крохотные птички в клетках и те замолчали.
— Если вам здесь не нравится, — сдался князь, — можем пойти в другое место.
— Нет. Все хорошо, — не хватало ей из-за такой ерунды отступать. И Катарина гордо подняла голову.
— Замечательно…
Князь повел ее к столику. Впрочем, им только и позволили, что сесть, как появилась эта невозможно прекрасная женщина со своим спутником.
И своей бесцеремонностью.
— Простите мое любопытство, но что у вас с лицом? — она присела на самый краешек стула, и как-то так, что становилось очевидно: сей стул недостоин высокой чести быть использованным самой Ольгердой… — В Хольме настолько дурные косметологи? Ваша кожа в ужасающем состоянии! Или у вас просто нет времени следить за собой?
И не дожидаясь ответа — а Катарина, признаться, растерялась, — произнесла.
— Ужасно. Нельзя позволять доводить себя до такого! К слову, у нас здесь неплохие специалисты. А у Себастьяна, думаю, и в столице знакомые найдутся. Пусть похлопочет… с его-то связями… конечно, от этих вот морщинок вас не избавят, это уже навсегда, но хоть как-то и в порядок…
Ольгерду хотелось задушить.
Взять и задушить.
Что она устроила? Впрочем, снова же Себастьян сам виноват. Шику захотелось. Шиканул… надо было вести в «Веселого вепря», там оно и тихо по дневному времени, и спокойно, и никаких… актрис.
А ведь актриса.
Прекрасная.
И говорит-то с неподдельной заботой, и по ручке погладила, будто успокаивая. И стакан с соком вишневым не нарочно опрокинула. Поставили его близко к краю, да…
— Ольгерда, — Себастьян подал салфетку, отметив, что старший следователь ударяться в истерику по поводу испорченного костюма не собирается. — Может, у тебя другие дела есть?
— К счастью, я совершенно свободна… или ты не рад меня встретить?
— Катарина, прошу простить, — Себастьян подал вторую салфетку, которая, впрочем, вряд ли могла спасти ситуацию. Темное пятно сока расползалось по юбке, которую старший следователь терло столь сосредоточенно, что становилось очевидно: держится она из последних сил. — Обычно мои бывшие любовницы не столь назойливы.
Купец, представленный Порфирием Витюльдовичем только крякнул.
И запустивши руку в бороду, бороду почесал.
— Себастьян, — а вот теперь голосом Ольгерды можно было воду морозить. Надо же, сколько почти искреннего негодования.
— Да, дорогая?
— Ты… так жесток…
И всхлип.
— Это… может, пущай и вправду подают? — предложил Порфирий Витюльдович. — А то ж оно… иногда лучше есть, чем говорить… эй, человек, неси… чего нам нес, того и сюды давай. И пошли кого в лавку к Верещайникову, пущай барышне юбку справят приличную… а то ж оно у нас не Хольм. У вас-то ладно, а нашие не поймут… и это, скажи, чтоб никаких шелков с муслинами. Шерсть. Из той партии, что я привез… аккурат для Хольму. Размеру… четырнадцатый ваш?
Катарина только и сумела, что кивнуть.
А вот Себастьян ничего не понял, и это ему не понравилось.
— Вы уж извиняйте, — Порфирий Витюльдович обратился сразу ко всем. — Я ж тут аккурат для торговых дел. С Хольмом мы давненько, но все больше через посредников. А туточки шепнул мне человечек знающий, что и напрямки оно можно, что ныне договора будут… а напрямки оно завсегда выгодней и нашим, и вашим, да…
Ольгерда закатила очи, не скрывая своего отношения и к этой речи, и к купцу, ручищи которого, впрочем, она не выпустила.
Ну да, знатная добыча.
И аккурат по зубам.
Катарина вздохнула. А Порфирий Витюльдович, руки о штанины вытерши, продолжил.
— Так вы, значится, воевода? Это хорошо…
— Кому как, — задумчиво признался Себастьян.
— Оно-то да, понятне…
Подали раков.
И икру в серебряных икорницах.
Важно и неспешно, что покойника на погост, внесли осетра на серебряном блюде. От это было совсем уж лишним, стоило глянуть на лицо старшего следователя, на котором застыла этакая маска холодного равнодушия.
— Так это-с… дело у меня к вам-с имеется, — Порфирий Витюльдович к появлению осетра отнесся благосклонно. И икру, крупную, отборную, что клюква, ложкой черпал, плюхал сверху на блин да размазывал, а после ложку, не особо чинясь, облизывал. И лицезрение сего действа заставляло Ольгерду задумываться. Взгляд ее блуждающий то и дело останавливался на Себастьяне. И было в этом взгляде что-то такое, заставляющее ощущать себя не то оленем, не то даже туром, голову которого планируют повесить над камином.
— Какое дело?
Себастьян поежился.
Ольгерда очаровательно улыбнулась и губки надула, играя уже в капризницу.
— Так это… — Порфирий Витюльдович, напрочь проигнорировав наличие салфетки, отер пальцы о жилет. Причмокнул. Глаза прикрыл. И так просидел несколько секунд, прежде чем продолжить. — Сестрица моя родная сбегла. Сюды навроде.
Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе.
— Окрутил охламон один…
…очень нехорошее предчувствие.
— …я ж ее не обижал, ты не подумай… баловал… разбаловал… любови ей захотелось. От вся дурь бабская от этое самое любови. Одные понапишут в книгах, сами не ведают чего… а другие поначитаются и…
— Значит, вы не верите в любовь? — пропела Ольгерда, поднимая двумя пальчиками кусочек блинца с красной крупиной икры. — Совсем-совсем не верите?
— Ну отчего ж… от у меня мамка тятеньку крепко любила. Так любила, что с дому сбегла… тоже дурища, — Порфирий Витюльдович усмехался, не зло, скорее уж снисходительно, как человек взрослый и серьезный, вынужденный спорить с горькими дитями по вопросу вовсе пустяковому. — Он ее смертным боем бил, а она любила. Прощала… и любила… пока не прибил. Каялся… мол, ревновал крепко… потому как тоже любил… до суда не дожил. В петлю полез… да… от большой любви.
Он поднял хрустальную чарочку.
— Ну-с, за упокой… я-то тогда и встал в его лавке. Пятнадцатый годок пошел… Груньке и вовсе четвертый. Еще старшой наш был, ему аккурат осемнадцать… навроде как он всем заправлял, да только Вроцек слабым был, чахоточным, помер через годика три… но не будь его, нас бы в приют, а опосля приюта ищи-свищи, чего было, а чего не было… так что я ему, как первую сотню заработал, памятнику поставил хорошего. Из мрамору… тогда-то на Хольм и вышел. Мрамор у них отменнейший, а памятники — дело такое, всем нужное…
— Да, — сухо произнесла Катарина, расправляя льняную салфетку. — В Ошарре отличные карьеры…
— Вот. И я про то… война войной, а мрамор мрамором. Оно, конечно, крепко повозиться пришлось, да дело того стоило… но мы ж не о мраморе, мы о любови… Грунька сбегла. Записочку оставила. Мол, не ищи меня, дорогой братец, ибо ухожу во светлое будущее, сердцу не прикажешь и прочую чушь. Я-то сперва, как прочел, крепко разгневался. Я вовсе норовом буен буду, — доверительно произнес Порфирий Витюльдович, закусывая водочку огурчиком.
Огурчик хрустел.
Серебро сияло. А кусок в горло не лез, ибо возникло подозрение. Себастьян покосился на старшего следователя и неожиданно для себя понял, что и она на него смотрит.
Без раздражения.
Без гнева.
Или вот отвращения. Просто смотрит и… и кажется, думает о том же, о чем и он.
— Кричать кричал. Посуды побил маленько, не без того… небось, попадись под руку, мигом вразумил бы. Норов у меня от тятьки, Хельмовы вилы ему в задницу… вы извиняйте, госпожа, я не со зла, присказка такая… да после отошел. Матушку вспомнил. И понял, что зазря серчал. Грунька-то она у меня добродушная. И славная. Тихая вся… такая поперек лишнего слова не скажет, а случись беда, терпеть станет. И главное, что упертая… вот как овца… сбегла, так сбегла. Теперь помирать станет, но не вернется.
— И что? — Ольгерда с трудом скрывала раздражение. Ей этот разговор крепко не по душе был, как и внимание, до которого она жадна была, и ныне чувствовала себя незаслуженно обделенной. Вместо того, чтобы красотой ее восторгаться и изяществом, все слушали купца.
И сосредоточенно так слушали.
— Как что? А вдруг этот ее… полюбовничек Груньку обидит? — Порфирий Витюльдович на Ольгерду поглядел с укоризной. — Или бить начнет? Да и жить им за что-то надобно. Я человек честный, с благословением аль без, но приданое ей покладено. А то ишь, ушла… платьев только пяток взяла. Бельишка. Драгоценности и те оставила, хотя ей дареные, ей бы и владеть…
— Ну и дура…
Себастьян хмыкнул: вот уж Ольгерда не совершила бы подобной глупости. Не в ее характере драгоценности оставлять. Потому и не понятно ей, как такое возможно.
— От и я говорю, что дура… жизнь-то она любого к ногтю прижать может, — Порфирий Витюльдович бороду отер. — А у ней и завалящегося колечка не будет, чтоб продать. Я-то человечка нанял… он и выяснил, что Грунька навроде как до Гольчина билет покупала. И значится, туточки она…
…подозрение переросло в уверенность. И переглянувшись с Катариной, Себастьян вынужден был признать: уверенность эта не в нем одном выросла.
Погано.
— Ты уж, воевода, скажи своим, чтоб сыскали Груньку… я не поскуплюся… — Порфирий Витюльдович вытащил солидного виду бумажник.
— Вы это бросьте.
— И ты брось, воевода, — стопка ассигнаций легла на стол. Толстая. В пальца два. — Я ж знаю, как оно… заявление писать не стану, а то ж бумажку эту потом поди выкарастай. А так… по-свойски… в частном, так сказать, порядке… а раз в частном, то и покладено, чтоб за старание награда была.
— Уберите, — Себастьян потер переносицу. — И скажите, у вас с собой карточки вашей сестры не найдется?
— Отчего ж не найдется, — ассигнации остались на месте. — Сыщется, само собою… вот, в тым годе делали… для портрету…
Он вытащил сложенный вдвое снимок, который и протянул Себастьяну.
…что ж, предчувствия не обманули.