Глава 12. О подругах добрых и покойниках
Подруга отбила у нее мужа и портниху. Последнего она не могла простить.
Из светских откровений, сделанных томным вечером некой панной М. о своей доброй знакомой.
Панна Гуржакова визиту заклятой подруги несколько удивилась. Все же в последнее время панна Беляликова оными визитами не радовала, может, к слову, и права была кухарка? Она обладала удивительным даром оказываться в курсе всех последних сплетен.
— Ах, дорогая… — панна Беляликова явилась аккурат к полудню, и пришлось любезно пригласить ее остаться. Панна Гуржакова очень надеялась, что подруга откажется, но та согласилась с какой-то жадной поспешностью…
…а ведь платье-то на ней старое. Панна Гуржакова хорошо помнила вот этот муслин цвета «маис» в тонкую полоску. И отделку-шу из зеленых атласных лент.
Несомненно, наряд переделали.
Исчезло кружево.
Юбку спрямили, избавивши от немодных ныне пышных подъюбников. Рукава расставили, добавивши полоски лилового колеру. Кажется, и такое платье было… неужели и вправду разорены?
— Я поняла, что мы отдаляемся друг от друга, — панна Белялинска махнула дочерям, дозволяя уйти. И Гражина скривилась: она с девицами Белялинскими никогда особо не ладила и компании их нисколько не обрадовалась. — И это меня печалит…
— Подите в сад, девочки, — дозволила панна Гуржакова, и Гражина протяжно застонала.
Никакого воспитания! А ведь и бонне платили прилично, и гувернантке. Компаньонку, что ль, нанять? Давече в газете панна Гуржакова читала объявления девиц, согласных в компаньонки идти. И вот вроде бы оно и надобно, дело-то хорошее, да только поди угадай, приличная особа в дом явится аль какая прохвостка. Письма рекомендательные подделать не так уж и тяжело…
…была бы родственница какая…
…но свои от панны Гуржаковой отреклись некогда, оно-то и к лучшему. О них она и вспоминать старалась пореже. А супружник и вовсе сиротою был горьком…
За мыслями этими она почти забыла про гостью, но та не постеснялась о себе напомнить.
— О чем думаешь, дорогая? — панна Белялинска чашечку держала изящественно, хотя мизинчик и не отставляла. И вся-то она была этакая манерная.
— О Гражинке, — панна Гуржакова пила чай из блюдца. Знала, что ныне не принято в кругах высоких подобные манеры, а не могла удержаться.
Привычка.
И чай так вкусней.
Заваривали его крепким, до черноты, хотя и ругалась кухарка, что это не чай выходит, но сущее разорение и приличные особы кладут на чашку три чаинки. Только вкусу в этаком чае панна Гуржакова не понимала.
— Ах, как я тебя понимаю, — пропела панна Белялинска. Она-то чай пила. Медленно. И после каждого глоточку морщилась да закусывала махоньким пирожным.
Их панна Гуржакова на вечер берегла.
Но что уж тут… раз явилася, надо подавать.
— Дочери — это такая головная боль… — она отставила чашку, но не пирожное. А ест-то, ест, и вправду как не в себя. — Пока замуж выдашь — изведешься вся… а главное, что? Главное, не за кого… городишко наш мал, женихов приличных по пальцам пересчитать можно.
Панна Гуржакова кивнула.
От что правда, то правда. Оные приличные женихи давным-давно пересчитаны и перепробованы, и сочтены негодными. Один староват, хоть и при деньгах, но деньги у панны Гуржаковой и свои имелись. Со стариком какая жизнь? Другой — молод, хорош собой, но в голове ветер. Третий все от материной юбки отойти не способный… четвертый и пятый… и в каждом есть изъян.
— Я уж думала по правде в Познаньск ехать, — доверительно произнесла панна Белялинска, прикусывая эклер. — Все ж таки столица…
…ага, и надобна она той столице, что телеге пятое колесо.
— …но после подумала, что там еще хуже. Столичные-то избалованы… и как быть?
— Как?
Оно понятно, к чему подруга заклятая клонит. Князя себе прибрать желает.
— Не мешать друг другу, — панна Белялинска слизнула каплю крема с мизинчика. — Твоя Гражина, несомненно, девочка хорошая. Умная. Спокойная. Воспитанная…
…а меду-то щедро льет.
— …но у меня своих двое, сама понимаешь…
— Так одна ж вроде сосватана, — панна Гуржакова повернулась к окошку.
Сад осенний вгонял в тоску, и пусть день ныне выдался на редкость солнечным, а все одно. Небо серое. Деревья лысые стоят, будто намекают, что известна им страшная тайна панны Гуржаковой. Розы пооблетели, торчат колючими плетьми.
— Ох, тебе ли говорить, что просватана — еще не выдана. И честное слово, я изначально была против подобного мезальянса. Она заслуживает большего, чем этот прохиндей… послушай, Делечка…
Панна Гуржакова скривилась: от не любила она с малых лет, когда имя ейное, родителями данное — уж чем они думали, выбираючи? — коверкали.
— …я буду предельно откровенно. Князь мой.
— С чего это?
— Он очень подходит моей Марии…
— И Гражине не меньше.
Ишь ты, вздумала своего перестарка в княжны впихнуть. А вот шиш. Пущай и неблагородный, лишенный всяческого изящества, но обыкновенный и понятный всякому шиш.
— Не злись. Послушай. Ты же сама видишь, что они не ровня. Да и в Гражине твой, уж прости, не хватает смелости. Огня. Она тихая домашняя девочка и провернуть мало-мальски внятную интригу не способна.
Тут-то, оно, конечно, правда… простая Гражинка. Добрая.
Прямая. Нету в ней ни подлявости, ни житейской хитрецы, как в собственных Белялинской девках. Оно-то и гордится есть чем, да таким, прямым да честным, жить тяжелей.
— Даже если бы ты его зельем своим приворотным накормила, ничего б не получилось, — панна Белялинска расправила муслиновые складочки. — У князя, если хочешь знать, аллергия на приворотные… на стандартные приворотные.
От же ж!
Мужики, конечно, народ хитрый, подловатый, но чтоб настолько! Удумал себе… аллергия…
— А нестандартное… отыскать надо…
— Чего ты хочешь?
— Сделку, — спокойно произнесла панна Белялинска. — Ты мне уступаешь князя, а я тебе помогаю найти жениха для Гражины. И будь уверена, не хуже, чем князь. Молод. Хорош собой. Состоятелен…
Звучало ладно, да…
— И что ж такого хорошего да состоятельного сама не приберешь?
— Родственник мне. Брат мой… двоюродный. Кстати, тоже при титуле, баронет. Он как раз супругу ищет. И мне кажется, они с твоей Гражиной поладят…
Отвечать панна Гуржакова не спешила.
Оно-то, может, жених и вправду хорош… отыскался вдруг… родич… ага, молодой и при деньгах. Баронет.
— Понимаю твои сомнения, — панна Белялинска вытащила из ридикюла снимок. — Вот Вилли…
А хорош.
Очень даже хорош.
Этакий суровый блондин. Лицо правильное. Не сказать, чтобы смазливое, но смотреть приятно. Подбородок крепкий, что, согласно «Физиогномического справочника», свидетельствует о твердости характера и надежности. Нос крупный, но не мясистости, коия бы выдавала скрытые пороки. Взгляд прямой и строгий.
Пожалуй, с виду жених панне Гуржаковой глянулся. Но… физия физией, снимок снимком. Вона, давешний умелец, когда портрету семейную сотворял, и из панны Гуржаковой умудрился сделать трепетную особу, на которую и дунуть страшно…
— Конечно, я понимаю, вам надо познакомиться лично, побеседовать, — вкрадчиво продолжила Ганна.
Это да.
Познакомиться.
Побеседовать обстоятельно. Весьма обстоятельно и не один раз, поелику речь-таки не про баловство какое, но про дочь любимую единственную.
— Я пригласила Вильгельма погостить…
— Когда?
А то может, этот родственничек в следующем году погостить соберется. И получится, что панна Гуржакова поменяла синицу на журавля.
— Да вот на днях… завтра он прибывает… — панна Белялинска сделала вид, что задумалась. — Аккурат к полудню и встретитесь. Чего тянуть?
Быстро.
А с другое стороны, чего тянуть? Конечно, платье для Гражины подобрать надобно будет, чтобы приличествующее и богатое, чтоб сразу было видать: девка с приданым.
…в прошлым разе панне Гуржаковой показывали аксамит по пять злотней за аршин. Дороговато выходило, однако если для особого случая… или все ж муслин?
Или вот газ с шитьем…
Газовое платье поверх муслинового чехла… романтично будет.
Кушачок.
Рукава присборенные, отделанные двойным кантом. И шу, несомненно, шу ныне в моде большой…
— Согласна, — наконец, изрекла панна Гуржакова, и заклятая подруга ее с немалым облегчением выдохнула.
Пан Штефан всегда отличался какой-то особенной чувствительностью натуры, что весьма раздражало его батюшку, человека, напротив, сурового и к сантиментам не склонного. Звания купеческого, всего добившийся собственным трудом, а потому зачерствелый натурой, в сантиментах он видел едва ль не преступление. И стоило Штефану горестно вздохнуть по какой-нибудь, с батюшкиной точки зрения, ерунде, как тотчас он разражался гневною отповедью.
Что уж говорить о слезах?
Плакать Штефан мог лишь при маменьке, коия, хоть и сама не отличалась трепетностью души, но все ж единственного позднего сыночка своего жалела. И в этой жалости держала при себе, окружая душною порой раздражающею опекой.
Быть может, случись батюшке частей бывать дома, сама жизнь Штефана пошла бы иной колеей, но увы, тот, занятый торговлей, все дни почти проводил в разъездах. А когда и случалось оставаться, в детскую не заглядывал, полагая воспитание малолетнего дитяти делом сугубо бабьим.
Так оно и вышло, что сперва Штефан отдан был на попечение кормилицы, женщины славной, но весьма беспокойной, склонной к суевериям и знающей преогромное количество примет, как правило, недобрых. И во всем-то ей, двадцати трехлетней селянке, взятой в дом за молочность и чистоту, виделась рука судьбы, будь то паутина, сплетенная в левом углу кровати, уголек, выпавший из камина или же пустое ведро, забытое кем-то на пороге…
После кормилицы была нянька.
И бонна.
И гувернер, спешно нанятый батюшкой, когда увидел тот в глазах сына недетскую мрачность, тоску и вовсе непонятное желание смириться с судьбой. Однако и гувернер, человек с замечательными рекомендациями, оказался подвержен приступам жесточайшей меланхолии, во время которых он делался говорлив и говорил, как правило, о тяжести бытия…
К шестнадцати годам Штефан всецело уверился, что жизнь несправедлива и жестока, но сделать что-либо с нею не в человеческих силах, и все, что остается ему — покорно и смиренно принять свой рок. И утверждая его в этой мысли, однажды во сне тихо отошла матушка, а отец, схоронивши ту, что отдала ему без малого тридцать лет жизни и полторы тысячи злотней приданого, весьма скоро задумал жениться вновь. Жену он подобрал молодую и бойкую, и надо ли удивляться, что вскорости она понесла.
Не то, чтобы Штефана кто-то норовил изгнать из семьи.
Нет, ни жена, ни многочисленная родня ее, наполнившая старый дом, не пытались изжить пасынка, скорее уж сам Штефан ощутил себя лишним в этой непривычной ему суете. И после недолгих раздумий решил, что настало время покинуть отчий дом.
— Учиться желаю, — сказал он батюшке, который, говоря по правде, старшим отпрыском тяготился. Уж больно тот был мрачен, завсегда печален. И пить не пил, и бузить не бузил, по девкам и то не хаживал, что было вовсе уж непонятно. — На доктора. В Познаньске.
Отец лишь крякнул.
И выписал чек.
Даже подумал, что оно и к лучшему. Склонности к купеческому делу у Штефана никогда-то не было, а доктор, глядишь, и выйдет. Свой доктор — это даже пользительно.
Как ни странно, но поступил Штефан легко, да и науки ему давались, особенно естественные и философия. Он даже подумывал о том, чтобы вовсе стать философом, ибо манила его сия стезя своей непроходимой мрачностью и склонностью к тоске. Но при всем том Штефан заподозрил, что батюшка этакой перемене вовсе не обрадуется.
А от батюшки он, — увы, судьба младых, — зависел.
Беда пришла, откудова не ждали, и обличье приняла женское — кто бы сомневался, что от полу этого одни лишь беды — правда, не роковой красавицы, но старухи ста семнадцати годов отроду. Была панна Буленкова болезна и одинока, занятия не имела никакого, а потому болезни свои холила и лелеяла, и с преогромною охотой рассказывала о них всем, кто готов был слушать. Стоит ли удивляться, что сию почетную обязанность перепоручили студиозусам, решивши, что у них свободное время имеется, да и терпение в будущих докторах воспитывать надобно. И все бы ничего, Штефан привык и даже начал находить в нудном нытье панны Буленковой своеобразную прелесть, когда б она, со всем коварством свойственным женскому полу, не преставилась однажды аккурат во время беседы.
Штефан прекрасно помнил, как исказилось вдруг морщинистое лицо, будто проглянуло сквозь морщины преуродливая харя неведомой твари. И прыснуло слюной из приоткрытого рта. Глаза закатились. А из горла донесся сип. И надо было бы сделать что-то… хоть малость какую… хоть бы позвать наставника или кого еще, однако пан Штефан оцепенел. Он так и просидел, глядя на агонию старухи, которая все длилась и длилась. И лишь когда панна Буленкова замерла, его отпустило.
Он закричал.
И кинулся к ней, нащупывая пульс, зная, что жизнь покинула уже массивное нескладное это тело, но все одно надеясь…
…после, не единожды возвращаясь к этому происшествию, пан Штефан вновь и вновь приходил к выводу, что именно оно окончательно изменило его, превративши в того человека, которым он ныне являлся.
Доктор?
О да, доктором он все же стал, но… болезни и страдания людей живых оставляли его равнодушным. Более того, живые люди премного раздражали пана Штефана, ибо были беспокойны, суетны и неспособны понять того величия, которое нес в себе лик смерти.
То ли дело покойники.
Только в мертвецкой ему становилось спокойно. Здесь, в храме ее, той, чьим жрецом он себя полагал, пан Штефан был всевластен.
Коллеги его недолюбливали.
Пациенты… их было немного, ибо неуживчивый норов его и некая общая странность, ощущаемая все ж остро, заставляли людей сторониться пана Штефана.
Начальство… уволило бы, если б не полиция. Вот там-то особый дар пана Штефана, его способность не только видеть смерть, но и понимать, в свой ли час она явилась за человеком, оценили.
Ныне в мертвецкой было людно.
И что с того, что люд оный большею частью был неживым? Лежала на столе престарелая панна Сокуловска, бесстыдная в своей наготе. И тонюсенькая простыня, которой пан Штефан прикрыл синеватое ее тельце мало что скрывала.
…в прежние-то времена панна Сокуловска заглядывала в больничку, почитай, через день, а когда не заглядывала, то посылала за доктором кого-нибудь из многочисленных своих внуков и правнуков, благо, те готовы были из шкуры выпрыгнуть, дабы услужить старухе.
И вились, вились…
— И где они ныне? — спросил пан Штефан, приглаживая прозрачные в синеву волосы. — Уже служить нет нужды… и прислуживать тоже…
Его-то панна Сокуловска не жаловала, как-то в глаза заявила, будто пан Штефан уж больно с мертвяками знается, а потому сам на мертвяка похожим стал.
Ничего.
Он стерпел.
Он многое терпел и вот… дождался.
Он снял простыночку, оглядел тело, поморщился: с этого много не возьмешь… да и вовсе не брать бы, но…
…отец уж давно отказался от неудачного сына. Мол, выучился и довольно с него, пусть уж сам дорогу себе пробивает. А коль не сумеет, то так тому и быть. У него другие дети есть, двое, которые тоже со Штефаном знаться не желают.
Пускай.
Скальпель прочертил первую линию, от груди через впалый живот. И показалось, что лицо панны Сокуловской исказила обида. Небось, не думала она, что так выйдет?
— Вам все одно без надобности, — вскрытие родственники не заказывали, да и воевода не требовал, но бумаги подмахнул. Как и прежний, полагал себя самым умным, самым ловким, за что и поплатился.
И этот…
…если придут с вопросами, то бумага за подписью у пана Штефана имеется.
Работал он легко, хотя и без обычного восторгу. Все ж пан Штефан предпочитал тела помоложе, навроде той особы непонятного происхождения, вскрытие которой уже довелось провести.
…только вскрытие.
…а жаль, премного жаль… с нее-то он мог многое взять… кости бы пошли, кожа… кожа особенно хороша, мягкая такая… волосы… но нельзя, он, чай, не глупец, чтоб себя под суд подводить. Криминальный труп — вещь такая, сегодня одно вскрытие, а завтра другое закажут, и хорошо, если пану Штефану. С хольмцев станется своих пригнать, а значит, возникнут неудобные вопросы.
— Нет, панна Сокуловска, — сказал пан Штефан, аккуратнейшим образом снимая роговицу. В глаза покойнице точно смотреть не станут.
А роговица хорошая, почти как у молодой.
Недаром, выходит, она в Познаньск на восстановление каталась. Может, и самому Штефану стоило бы? А то ведь слабнут глаза… а глаза ему надобны.
И руки.
Он уже почти закончил, когда где-то вверху протяжно заскрипела дверь: пан Штефан нарочно не смазывал петли, дабы знать о грядущих гостях. И ныне, пока незваные, спускались они в святая святых его, он спешно извлек кусок большеберцовой кости, панне Сокуловской более не надобной, и прикрыл распотрошенное тело простыней. Он успел убрать и поддон с добычею — ах, скудно, скудно, всего-то на сотню злотней, может, если сторговаться, на две — и инструмент. Поправить растрепанные астры, чей вид свидетельствовал о скорой их гибели.
Очочки протереть.
И принять позу, исполненную скорби.
И конечно, посетители его не дали себе труда постучать. Дверь распахнулась, пропуская воеводу, который поприветствовал пана Штефана коротким кивком. За ним вошли давешняя панночка, мужчина обильных статей и вида диковатого — вот с него можно было бы на тысячу взять материалу, а то и поболей — и бледненькая актриска, явно готовая при малейшей опасности лишиться чувств-с.
— Ужас, — только и произнесла она, одарив пана Штефана возмущенным взглядом. А он огляделся, пытаясь понять, какой же такой ужас.
Ничегошеньки не увидел.
Мертвецкая? Так ведь без нее никак… зато при нем в мертвецкой чистота и порядок, не то, что при его предшественнике. Крысы вон бегали. Поговаривают, что, разошедшись, оные крысы того самого предшественника и сожрали, но тут Штефан был преисполнен сомнений.
Крыса — животное умное. Всякую дрянь есть не станет.
— Мне морально тяжело находиться здесь! — заявила актриска, обмахиваясь веером.
— Можешь не находится, — князь произнес это с немалым раздражением. И хвостом вильнул.
…а у пана Штефана мелькнула мыслишка: сколько б за хвост дали? Или ничего? Или… его клиенты радовались необычному материалу. Может, целиком бы взяли тело, живым, сиречь, мертвым весом… правда, это так, пустое, потому как воевода, во-первых, помирать не собирался, был жив и весьма бодр. А во-вторых, случись такая оказия, то к телу его пана Штефана, как он подозревал, и близко не допустят. Родня налетит.
Коллеги.
Нет уж…
— Себастьян, ты все еще дуешься…
— Пан Штефан, вы не могли бы показать ту девушку… — пан воевода был привычно вежлив, но все одно…
…черствый человек.
…равнодушный.
Пан Штефан кивнул.
И мысленно порадовался, что все ж удержался от искушения. Он подошел к столу, на котором изволила почивать неизвестная — ах, хороша, до чего хороша, и кожа, и кости, и прочие элементы. Пан Штефан и продавать не стал бы, использовал бы для собственных изысканий — и приподнял простынку.
— Она, — неожиданно тонким голосом промолвил огромный человек и покачнулся, а дабы не упасть, ухватился за стол с панной Сокуловской, едва оный стол не опрокинувши. — Вотана ради… она… как же так, пан воевода?
И вопрос этот прозвучал донельзя жалобно.