Глава 13. Где день тяжелый подходит к концу
Ай, таки не надо тыкать в меня пальцем, когда я вам не нравлюсь. Лучше тыкните себе в глаз, шоб меня не видеть!
Разумный совет, данный паном Можечком давнему недругу.
Возвращалась Катарина по темноте. Единственная фара «Призрака» давала довольно света, чтобы хватило и на дорогу, и на обочины.
Через мост ее пропустили без лишних вопросов. Хелега, который ждал ее на той стороне, Катарина увидела издалека. Прямой. Спокойный.
Раздражающе спокойный.
Появилось преогромное желание проехать мимо. Но Катарина его подавила. Она остановилась. И дотянувшись до ручки, открыла дверцу.
— Ты так целый день здесь и провел? — спросила она, прерывая неловкое молчание.
— Были дела, — туманно ответил Хелег.
И сел.
— Как день прошел? — поинтересовался он, когда Катарина тронулась с места.
— Спасибо. Хорошо.
— Отчет напишешь, — это было не вопросом, но констатацией факта. А ведь и вправду придется. Домой бы доехать. Под душ и спать. Она предыдущую ночь глаз не сомкнула, и теперь вот не получится, потому что Хелег — уже не Хелег, а младший дознаватель при исполнении.
Эту его роль она ненавидела.
— Как тебе фигурант? — он все же не выдержал, хотя пару минут драгоценной тишины подарил, и уже за это Катарина была ему благодарна.
— В отчете прочтешь…
Хелег усмехнулся и, отвернувшись к окну, предупредил:
— Осторожно, Катарина.
— Я осторожна.
— Нет, — он оглядел ее с тем же непонятным выражением лица, которое порой появлялось совершенно без повода, и Катарина, говоря по правде, даже по прошествии нескольких лет, проведенных рядом с Хелегом, не сумела найти этому выражению толкование.
Презрение?
Отнюдь.
И не насмешка. И… скорее такое жадное ожидание, но вот чего?
— Ты думаешь, что ухватила белую кошку за хвост, но… смотри, как бы хвост ее в руках не остался.
Интересное предупреждение.
— Князь — личность прелюбопытная, да, — Хелег откинулся на сиденье, скрестил руки и ноги вытянул, насколько это было возможно. — Особенно своими похождениями. Он еще не попытался забраться к тебе под юбку?
— Прекрати.
— Отчего же? Или, думаешь, я не в курсе того задания, которое тебе Нольгри дал? — Хельги оскалился. — Скотина…
Слово, которое он добавил, Катарине было известно, скорее уж удивляло, что спокойный, порой пожалуй чересчур спокойный Хелег использовал это слово.
— Удивлена? — он вдруг положил руку на рулевое колесо. — Остановись.
Приказ.
И Катарина должна бы подчиниться, но…
— Успокойся, — она вдавила педаль газа в пол, и «Призрак», взрыкнув, понесся по дороге, к счастью, пустой. — Ты пьян?
— Нет, — как ни странно, но Хелег и вправду успокоился.
Руки убрал.
Сел ровно.
Заговорил, обращаясь к Катарине, но не глядя на нее.
— Тебя используют, глупая… а ты и рада… думаешь, будут потом благодарны, если задание исполнишь? Но ты не исполнишь. Не сумеешь. И дело даже не в том, что ты не особо красива.
— Спасибо.
Прозвучало обиженно.
— Для девочек важна не только и не столько внешность. Настрой. Задор. Им, поверь, нравится то, что они делают… вне постели и в постели тоже. А в тебе, уж извини, куража ни на грош. С тобой, говоря по правде, скучновато. Для жены это скорее достоинство, но вот любовница без огонька… — Хелег щелкнул пальцами. — К сожалению, к моим доводам Нольгри остался глух…
Они еще и это обсуждали?
Конечно, обсуждали.
И подробно… интересно, Хелег всем делился? Или нет, говорил лишь то, что счел нужным. И почему ее мутит? Икра несвежей была? Хотя нет, икры она не ела, и вообще к еде не притронулась почти… и значит, от разговоров.
Немудрено.
От такого разговора не то, что мутить, и вырвать может.
Катарина остановила автомобиль:
— Выходи.
— Злишься, — с мрачным удовлетворением заметил Хелег. — А ведь я не сказал ничего, кроме правды. Или тебя тянет поиграть в роковую соблазнительницу? А что, сначала с одним, потом с другим… с третьим и с четвертым… девочки легко входят во вкус. Правда, забывают, что рано или поздно игра заканчивается. И что тогда с ними происходит, Катарина? Не думала? Подумай.
…и дверцей хлопнул.
Ушел.
Не обернулся.
И не надо надеяться, что он прощения попросит. Хелег никогда не просил прощения, даже когда оба понимали, что он был неправ. Случалось и такое, пусть и редко…
…плевать.
…она больше не будет думать о том, как бы помириться. Изыскивать способы, чтобы гордости не задеть. И вообще… она поднимется к себе, примет душ и ляжет в постель. Быть может, заснет. И проснется по звонку будильника. Катарина поднималась по лестнице, чувствуя, что ноги налились свинцовой тяжестью. И туфли, удобные, разношенные, впились в кожу, и значит, ноги распухли.
Плечи ноют.
— Катька, привет, — соседка, которая прежде редко удостаивала Катарину и кивком, не говоря уже о такой роскоши, как слова, выглянула из квартиры. — А я смотрю ты ли это… думаю, дай загляну на чай…
— У меня нет чая.
Но от нее, такой сдобненькой и сладенькой, с сахарными кудряшками и белым личиком, неуловимо напоминающей ту актриску, чей образ не выходил из головы, было не так просто отделаться.
— У меня есть чай. И эклерчики. Ты любишь эклерчики? К нам сегодня завезли. Высший сорт… устала? Может, лучше бутерброда… идем, — она схватила Катарину за руку и потянула. — И бутербродики есть с ветчиночкой… или с сыром? Сыр тоже хороший… к нам самое лучшее завозят… хотя тебе ли не знать, твой ведь тоже пайки получает?
— Нет, — Катарина не понимала, почему позволяет этой женщине, такой приторной и лживой, увлечь себя.
— Не получает? — подведенные карандашом брови взметнулись. — Не верь! Врет, скотина… извини, что я так… твой-то, думала, приличный…
— Я тоже думала.
В этой квартире было слишком много вещей. И без того узкая прихожая с трудом, но вместила, что шкаф с виньетками и медальонам, что огромное зеркало в вычурной раме, что стойку для зонтов, в которой ныне пылились скрученные трубочкой газеты. Здесь нашлось место и полочке, и кружевной салфеточке, и слоникам, на этой салфеточке выстроившимся в ряд…
— Тапочки вот возьми… что, поссорились? — от соседки пахло сдобой и трюфелями, теми самыми, за пять пятьдесят килограмм, которые появлялись на прилавках редко, а доставался Катарине и того реже. — Ничего… бывает… иди в залу… я сейчас…
…вещи…
…горка, наполненная тарелками и тарелочками, круглыми блюдами и вытянутыми, словно ладьи. Фарфоровая тыквина супницы возвышалась над горками из блюдец, на которых розою, по четыре, были уложены чашки.
Пылились фигурки, что стеклянные, что вновь же из расписанного синим, фарфора.
Диван.
Креслица.
Вязаные покрывальца. Подушки стопкою. Снимки на стене, но все больше ее, хозяйкины. На этих снимках она молода и даже красива, почти также красива, как любовница князя…
…вот о ней Катарине думать точно не стоит.
— Мужики, они еще те сволочи… деревянные… ни души, ни понимания…
Вот уж верно сказала, нет у Хелега души и никогда не было. А вот понимание, напротив, имеется. Правда, Катарина не была уверена, что во благо оно.
Хозяйка — все-таки как ее зовут? — внесла в комнату поднос с высоким чайником, прикрытым стеганою бабой, парой чашек и тарелками. Последние, пусть и не праздничного сервизу, но были хороши — белые, с розовой каемкой и лилиями. Катарина их помнила, проходили по одному делу…
…впрочем, эти тарелки в любом универмаге купить можно.
— Что, не помнишь, как меня зовут? — соседка усмехнулась. — Нинок…
— Нина…
— Нинель, — поправила она, водрузив поднос на столик. — Матушка моя большая выдумщица была. Но меня все величают Нинок. И ты давай… а со своим сама смотри…
Не на что там смотреть.
— Обида обидой, но этак недолго вовсе без мужика остаться. Бабий век короток… вот, возьми эклерчик… высший сорт… я-то по молодости тоже все перебирала. Один нехорош. Второй… чуть что не по мне, так хвостом круть… как же, актриса… и что теперь? Была актриса и вся вышла. Сижу в буфете, улыбаюсь… а эти… кавалеры вчерашние ходют и вид делают, будто бы со мною не знакомы. Жены их. Морды завернут… и что, что на эти морды без слез не взглянешь, зато в шубах.
Она вздохнула горько и слезинку с начерненных ресниц сняла пальчиками.
Аккуратненько.
— Так что, думай, девонька… думай… хвостом вильнуть всегда успеешь, но, чем одного бросать, другого сыщи… гордые одинокую старость коротают.
Катарина хотела сказать, что лучше уж одинокая старость, чем… но откусила эклера и чаем запила. Пусть уж Нинок говорит, скажет, что ей от Катарины понадобилось настолько, что в гости зазвала, и отпустит.
А эклеры хороши.
И бутерброды с ветчинкою, нарезанной тоненько, в кружево.
Что ж, хотя бы не придется думать, чем и как отужинать.
…а князь предлагал сердечно. Но Катарина отказалась. Нашла причину, тогда вроде бы вескою показавшуюся, но теперь сама она понимала — как есть отговорка. И князь понял. И огорчился даже, хотя виду не подал…
— Так ты и вправду на ту сторону ездишь, — Нинок присела в креслице.
— Езжу.
— На этом вот… — накрашенные глаза нехорошо блеснули.
— Да.
— Вместительный?
— Вместительный, — Катарина запила слишком уж сладкий эклер чаем, но поскольку сахару Нинок добавила на свой вкус, то избавиться от сладости не вышло. — Нинок, что тебе нужно?
— Того же, что и всем… жить и хорошо бы, жить хорошо, — она хрипловато рассмеялась, радуясь этакому, не единожды, надо полагать, опробованному каламбуру. — Ох, а ты все ходишь, такая хмурая в заботах… в хлопотах… сможешь привезти кое-что?
— Что?
Теперь понятно.
— Чулочки шелковые. Столько, сколько сумеешь, я все пристрою. Только размером лучше побольше, чтоб не на тощую задницу. Журнальчики вот еще хорошо идут модные если, но их много не бери. Крема. Особенно одна серия, я тебе покажу упаковку. Но вообще косметика — это шик… ткани, если сумеешь…
— Стоп, — Катарина только представила, как она заглядывает в познаньский магазин и начинает сметать все с его полок.
— Да не переживай ты, денег дам, — отмахнулась Нинок. — Для начала злотней сто, потом еще соберу…
— Я не…
— Не отказывайся. Не спеши, — улыбочка сползла с круглого личика. И стало понятно, что личико это знавало лучшие времена. А теперь подпортили его, что время, что мелкие страстишки. И вот уж появились заломы в уголках губ, и сами эти губы обвисли, отчего на лице застыло выражение и брюзгливое, и обиженное. Наметился второй подбородок. — В этой жизни как оно бывает? Услуга за услугу… я тебе, ты мне…
— Мне не нужны такие деньги.
— Так кто ж о деньгах говорит-то? — Нинок провела пальчиком по подрисованной брови. — Нет, само собой, процентик я тебе положу, тут честь по чести, но…
Театральная пауза.
И ощущение, что жизнь приготовила очередную подлянку.
— …есть у меня кое-что… интересненькое.
Язычок скользнул по губе, и в сей миг Нинок стала донельзя похожа на змею.
— Что?
— Про твоего… жениха.
Катарина выдохнула. Хелег.
И снова он.
— Не интересно, — она поднялась. — И он больше не мой жених…
— Скоро рубишь, — если Нинок новость и разочаровала, то виду она не подала. — Только, девонька, это вовсе не то, о чем ты подумала…
— А что я подумала?
— А то, что гуляет он от тебя…
Об этом вот Катарина как-то никогда не то, чтобы не думала, скорее уж сама подобная мысль не могла появиться в ее голове.
Хелег изменяет? Она удивилась. А потом вздохнула с облегчением: пусть себе и изменяет. Это ведь уже совершенно не важно.
— Да… — Нинок покачала головой. — Черствая ты. Сухая… иная б из себя вышла, а ты вот держишься, будто все равно…
— Потому что все равно.
— И правильно. Мужики, что кобели… будешь на каждый загул его дергаться, сама злобной сукой станешь.
Катарина поморщилась от этакой откровенности и, вернувши чашку с нетронутым чаем на поднос, встала.
— Прошу прощения, но мне вставать рано…
— Я видела его с девками… с двумя девками… — Нинок не попыталась удержать. — Не с любовницами, нет. Я таких, кто шашни крутит, сразу примечаю. Так вот, эти шли… быстро шли… и напуганные были… прям без лица…
Она замолчала, позволяя Катарине осмыслить услышанное.
Девушки?
Шли?
Напуганные?
Что ж… у Хелега работа такая… и боятся его, да… и порой приходится делать вещи… неприглядные вещи. И значит, что… ничего не значит…
— После-то их показывали… погодь, — Нинок метнулась к буфету, только юбки ее пышные поднялись кружевною волной. И опали. Она вытащила газету, сложенную вчетверо. — Сейчас… вот…
Старая.
Двухлетней давности. Два года как раз начался процесс над Кричковцом. И в газетах, впервые получивших если не свободу слова, то некое ее подобие, о том писали много и жадно. И портреты жертв, выходит, тоже печатали…
— Эта, — Нинок пальцем ткнула в блондинку.
Второй ряд.
Третий снимок… разум отметил это совершенно машинально. Их размещали безо всякой системы…
…Миргарда Ивольская. Двадцать один год. Старший библиотекарь…
— И вот эта…
Последняя.
Худощавая болезненного вида брюнетка, которая и на снимке выглядит испуганной.
Сальва Завадская. Младший научный сотрудник.
…невеста.
…ушла и не вернулась.
— Ты… врешь.
— Ишь как заговорила, — Нинок газетку забрала и в буфет вернула. — Вру я… а оно мне надобно, тебя обманывать? Какая мне с того выгода? Никакой… я может, еще раньше сказать хотела.
— Отчего не сказала?
— Да… как-то хотела, а потом подумала… мало ли, по какой надобности он их водил? Отбрешется же ж… а после и меня засадит… кто он? Дознаватель. А кто я?
Ну да…
И в этом своя логика… конечно… мало ли, по какой надобности Хелег водил этих женщин? Правда, он ни словом не обмолвился, что был знаком с потерпевшими… не вспомнил? Их ведь много через его ведомство проходит, но…
…Хелег сам как-то упомянул, что обладает абсолютной памятью. И значит…
…ничего не значит.
…скажи он, и Катарина… что? Начала бы подозревать его? Смешно… и не смешно, потому что…
…Учитель умен.
А Хелегу в уме не откажешь.
…расчетлив.
И это имеется. Он всегда и все продумывает. Даже сегодняшнее его поведение — оно не просто так, но часть какого-то плана, Катарине не понятного, пусть и отведена ей в этом плане
…самолюбив.
…самоуверен.
И вновь же, весь этот анализ… в их конторе каждый второй под описание подходит.
— Это еще не все, — Нинок уселась в креслице и хитро улыбнулась. — Я б и теперь рта не раскрыла б, но…
— Что?
— Ничего… ты мне, а я тебе… поверь, соседушка, оно того стоит…
— Я ведь могу повесткой пригласить.
— Приглашай, — Нинок пожала плечами. — Я приду. И скажу, что ничего-то не знаю, что ты с женихом поссорилась, вот и клевещешь…
Вот же… почему-то злости не было. Катарина устала. Еще тогда, когда взяла, наконец, Кричковца… и не успела… и почему-то не отпускало ощущение, что она не успевает вновь…
— Я могу затребовать полное сканирование.
— Фух, — Нинок взмахнула ручкой, и пышный рукав скатился до самого локтя. Блеснула золотая полоса браслета. Вспыхнули камни на перстнях. — Напугала ежа голой жопой… я свои права знаю. Без веских доказательств никто не станет тратиться на бабскую ссору…
— Те женщины погибли…
— Да, я читала… и убийцу их намедни казнили. Справедливость восторжествовала, — Нинок засмеялась. И дребезжащий смех ее был на редкость отвратителен.
— Тебе их не жаль?
— Жаль. И себя жаль… одни помирают, другие живут… и этим другим нужны шелковые чулочки… привези, соседушка. И сочтемся…
Себастьян был пьян.
Слегка.
Он не отказался бы напиться так, чтобы забыть и имя свое, и клятое звание воеводы, с которого одни лишь беды и никаких радостей, а главное, хрипловатый голос Порфирия Витюльдовича. Он поднимал чарку за чаркой, пил водку, что воду, не пьянея, лишь наливаясь тяжелым грозовым гневом.
— Он ж мне… она ж дите мое… горькое… баловал… ни в чем отказу не знала… ради нее все… чтоб не как мамка… что мне мамка там скажет? — он воздевал очи к притолоке, изрядно закопченной, но при этом не выглядевшей неряшливо.
В «Веселом вепре» нашлись свободный стол и графин с мутным первачом, которого стребовал Порфирий Витюльдович.
— Кричал… случалось, что кричал… обзывал всяко… грешен, — он бил себя кулаком, и могучая грудь гудела…
…Ольгерда потерялась где-то между мертвецкой и кабаком, но оно и к счастью…
…хольмка откланялась…
…время позднее. Хотя не так и поздно… куча бумажной волокиты… протокол опознания… показания, донельзя путанные… и вновь же Управа, где Себастьяна не ждали, уверенные, что занят воевода будет с хольмскою гостьей. И потому витал в холле сытный дух пирогов, а дежурный полицейский восседал за стойкою важно, с пузатой кружкою чая в одной руке и надкусанным пирогом в другой. Пред ним лежала газета, которую дежурный изволил почитывать. И пребывал в том благостном состоянии, которое не способно было разрушить и появление высокого начальства.
…распоряжения.
…и вновь допрос, на сей раз под протокол, и подпись, и помрачневший купец, липкое, лживое сочувствие Ольгерды, присутствие которой было неуместно. Но она, актриса, чувствуя эту неуместность, вцепилась в рукав Порфирия Витюльдовича, и оторвать от этого рукава без скандалу — а на скандалы Себастьян настроен не был — не представлялось возможным. А скандалы были бы точно лишними.
…тихая просьба Катарины: ей требовалось немедля ознакомиться с вещественными доказательствами…
…кляузники.
…причитания Порфирия Витюльдовича, который преисполнялся осознанием, что сестра его и вправду мертва, а заодно уж убеждением, что в смерти ее он сам повинен своим равнодушием. Ибо человек неравнодушный кинулся б искать беглянку и тогда, глядишь бы, отыскал вовремя…
…просители.
…и нарастающее раздражение, которое требовало выхода, пусть и дорожками чешуи…
— Вы тут рогами меня не пугайте! — возопил пан Мимиров, почти бесстрашно выставивши перед животом зонт немалого размеру. — Меня не такие пугали! У вас тут непорядки!
…и кажется, Себастьян-таки вышел из себя, потому что вдруг отключился, кажется, рявкнул и виселицею пригрозил… и потом вдруг очнулся в кабинете один.
Почти один.
В углу, в кресле тяжеленном и неудобном, для просителей и посетителей предназначенном, устроилась Катарина. Не одна, но с бумагами.
— Извините, — сказал Себастьян, пытаясь понять, куда подевался пан Мимиров.
— Ничего страшного, — старший следователь взгляд от бумаг не изволили оторвать. — Скажите, а голову ему чем отделили? Почему-то ваш… эксперт обошел вниманием эту… деталь. И протокол с места происшествия… вы ведь не будете возражать, если я взгляну…
— На место происшествия?
…дежурный допил чай, и фуражку форменную надел, и тихо себе подремывал над газетою, в мечтах, пожалуй, видя себя воеводою. И Себастьяну отчаянно вдруг захотелось исполнить эту мечту. А что? Дать бы человеку власти, а самому бы… самому бы в тишь и покой участка, к газетке вот, коих Себастьян уж давненько не читывал за неимением свободного времени, к чаю да пирогам.
Местечковым сплетням.
Эх…
…в квартире покойного живописца старший следователь провела без малого два часа. И если сперва Себастьян пытался наблюдать за нею, то после махнул рукой: будет что важное, скажет сама. Он устроился в креслице и, сцепивши руки на животе, закрыл глаза.
Он не спал, нет.
Может, самую малость… и очнулся, лишь когда Катарина коснулась плеча.
— Все, — сказала она.
— Совсем все?
— Совсем.
— И что? — ему было почти хорошо. Тепло. Уютно. И никто не требует в одночасье искоренить мздоимство, воровство и особо тяжкие преступления, которые, вот пакость, вершаться помимо высочайшего указания…
— И ничего, — вынуждена была признать Катарина, которая выглядела несколько смущенной. — Ваш отчет был достаточно подробен… извините, что я…
— Я бы и сам полез поглядеть, — извиняться ей было совершенно не за что. — Мало ли… свежий взгляд порой дает…
— Ничего он не дал. Но голову отделяли не здесь. И кровь… она ведь не человеческая, верно?
Себастьян кивнул.
— Свиная. Со скотобойни принесли… но это ничего не дает. У нас кровью торгуют…
— Для чего?
Уж не для ритуалов запрещенных точно…
— Колбасы домашние делают. Еще суп варят.
Катарина поморщилась. Ну да, народную кухню Себастьян и сам с опаскою пробовал.
— Уже поздно, — сказала она, поежившись. А ведь и вправду за окнами темень стоит… — И мне пора…
…она откланялась.
…а Себастьян пошел в «Веселого вепря» с намерениями, к слову, самыми что ни на есть благими: отужинать. Он мог бы и с квартирною хозяйкой, но почему-то благостная тишина собственной квартирки да пропитанные запахом табака стены больше не манили.
От совсем не манили.
В «Вепре» же сыскался Порфирий Витюльдович, который воеводу и завидел, и узнал, и изволил к себе за стол пригласить, благо, стол этот был обильно заставлен всяческой снедью. Были тут и уши свиные с чесноком, и студень из копыт, и щучьи щечки, и тушеный в горшочках мелкий картофель…
Дичина всякая.
Даже яблоки моченые, которыми Порфирий Витюльдович и закусывал.
— Пей, — он собственною рученькой налил рюмку Себастьяну, и тот выпил, потому что… душа требовала. И яблоко принял.
Закусил, не поморщившись.
— Как же оно так, воевода? — жалобно спросил Порфирий Витюльдович.
— Найдем, — Себастьян дал обещание спокойно. И сам уверился: найдет.
Всенепременно.
— Это правильно… найди и мне скажи… не надобно его судить… не надобно… я сам… своими руками… — и купец двумя пальцами вилку согнул в колечко…
…в общем, покидал «Веселого вепря» Себастьян в изрядном подпитии и настроении скорей уж меланхоличном. Оттого, верно, и не стал пролетку звать, но решил прогуляться. Похолодало. Небо черное. Звезды белые. И снегом сыпануло мелким, что порох. Снег этот падал-падал… этак, к утру если, весь город занесет…
Дымили трубы.
Горел свет за редкими окнами…
Холод отрезвлял. И становилось… не то, чтобы хорошо, однако лучше чем было. Где-то по пути и хмель сгинул… и вовсе…
— Гуляете? — поинтересовались вкрадчиво за спиной.
— Да ну вас, — Себастьян завернулся в крылья, которые от этакого перепугу появились, изводя на нет, что рубашку, что куртейку. А одежда, к слову, не казенная…
— Простите, не хотел напугать.
Так Себастьян ему и поверил.
Тайник в шерстяном пальто с обильным лисьим воротником выглядел почти приличным человеком. Ишь ты, и шапку надел меховую, и зонт раскрыл, прячась не то от снега, не то от белого лунного глаза.
— Как день прошел? — поинтересовался он.
— А то вы не знаете…
— Отчет напишете, узнаю…
— Не напишу, — в крыльях было тепло, но это еще не значит, что Тайной канцелярии шуточки их позволительны.
— Отчего ж?
— А в служебные обязанности не входит, — Себастьян с наслаждением наступил на лужу, подернутую ледком.
— Эка незадача… а если мы попросим?
— Просите…
…где-то раскрылось окно, и истошный женский голос возопил:
— Барсик, холера… иди дохаты!
У Себастьяна крыло дернулось. Был бы он Барсиком, трижды бы подумал, чем возвращаться.
Совсем уж рядом завозились, заохали… и на зонт тайника упала снежная плюха, и того заставившая присесть.
— Барсик! — совсем уж нечеловеческим голосом заголосила неведомая панна. — Возвращайся, а не то…
…угрозу слышала вся улица, добре, если только улица. И Себастьян, переглянувшись с тайником, мысленно Барсику посочувствовали.
— Так, значится, не желаете содействовать? — уточнил Лев Севастьяныч, обходя стороной лужу.
— Содействовать я и без того содействую. А отчеты пусть кто другой пишет.
— Ну-ну…
И столько в этих простых словах укору было, что Себастьяну на миг даже совестно сделалось. Экий он… почти родину предавший своим показным равнодушием.
— Барсик!
И ведро ледяной воды выплеснулось на Себастьяна.
— Твою ж!
Рядом бухнулось что-то на редкость увесистое, разлетевшись каменной картечью.
Крылья он распахнул.
И воду стряхнул.
И женский истошный визг стал почти наградою. за визгом воспоследовал продолжительный вой, предположительно кошачий. Что-то грохнуло. Ухнуло. И стало тихо.
— Экий вы… эмоционально нестабильный, — Лев Севастьяныч зонта убрать и не подумал. Более того, он приопустил его, и теперь из-под черной кромки ткани лишь глаза поблескивали.
— Не нравится — увольте.
— Нет уж, куда мы без вас?
— Тогда я сам…
— Помилуйте, что за капризы, князь? Вы, чай, не девица, которую уламывать надобно… — он обошел лужу. И ручку подать изволил. — Поймите, отчеты в этом деле — не моя прихоть. Это необходимость…
— Спать мне тоже необходимо. Для эмоциональной стабильности, — холодный душ взбодрил и крепко обозлил. — Иначе мало ли чего я, нестабильный, наворочу…
Замолчали оба.
Себастьяну подумалось, что все ж прежняя жизнь его была тиха и хороша по-своему. Ворье, бандиты-душегубы, контингент лихой, но по-своему порядочный, а по сравнению с кляузниками даже приятный…
— Хорошо, — неожиданно произнес Лев Севастьяныч, — ежедневный отчет — это и вправду лишнее… я сам напишу. Вы прочтете, подпись свою поставите, ежель согласны. Вы мне только вкратце скажите, что было…
— А то вы не знаете?
— С большего знаю, но… поймите, у вас своя работа, а у меня — своя. И обе на пользу королевству, верно?
— Мне ведьмак нужен адекватный… или хотя бы некромант. Для пользы королевства.
— Будет.
Надо же, так просто?
— Когда?
— А от завтра и будет…
…а Себастьян уж который месяц челобитные пишет, чтобы прислали кого вменяемого.
— Вы поймите, — Лев Севастьяныч все же решился зонт убрать, хотя снег пошел гуще, плотней. — Вы помогаете нам, мы оказываем всяческую поддержку вашим начинаниям… все взаимосвязано… так что, князюшка, уж будьте ласкавы… расскажите.
Отчего б и не рассказать, все одно сегодня ничего тайного и страшного, что он желал бы оставить в тайне, не произошло. И Себастьян, вздохнув, заговорил. К чести Льва Севастьяныча, слушателем он оказался отменнейшим, превнимательным и вопросы, коль и задавал, то исключительно по делу.
— Вот, значит, как, — промолвил он, когда Себастьян завершил рассказ. — Плохо… очень плохо… Порфирий Витюльдович из числа людей, которые многое сделали для… нынешнего потепления. Мир с Хольмом нужен. И торговля — столп, на котором этот мир стоит, а Порфирий Витюльдович…
— Столп столпа.
— Именно… его торговые связи, его репутация крайне важны… там ему доверяют. И здесь. Таких людей немного. Ко всему… Хольм — это место такое… весьма специфическое… и товары оттуда пойдут тоже особого толка. И велико будет искушение перевезти что-нибудь этакое… совсем уж запрещенное…
— Значит, есть не совсем запрещенное?
— А то как же… вот, скажем, любовные зелья. Они-то, конечно, малопользительны, но и опасности особой от них нет. Или еще для мужской силы, или для роста волос… иногда их алхимики работают получше наших. Мелкие проклятья там… или травки кой-какие, которые тут не растут. Оно, конечно, не совсем, чтобы безвредно, но по сравнению с иною пакостью, которая там в ходу, мелочь… пустячок-с…
…крылья засвербели, напоминая, как недавно еще этакий пустячок едва Себастьяна до храма не довел. И ведь, паскудство какое, не пожалуешься — засмеют-с.
— Так все равно ведь возят, — возразил Себастьян.
— Возят-с, это да…
На подворьи панны Гжижмовской было тихо. Стояли обындевевшие вербы, только тонкие, что хлысты, ветви их шевелились, будто живые.
В окнах темень.
Тишь вокруг.
И кровать холодна. От панны Гжижмовской грелки в постель не дождешься. Она эти грелки вовсе баловством полагает. Хорошо, если дом вовсе протоплен, а то пуховое одеяло — пуховым одеялом, но к утру пятки обмерзнут.
— Но тут какая проблема… не перевезти запрещенное, а достать. Или думаете, в Хольме так просто купить по-настоящему смертельное проклятье? Или кровь Бога?
— Что?
— Это одна субстанция, крайне, к слову, поганого происхождения, обладает удивительной способностью во много раз усиливать чары. Любые чары. А получают ее из крови, только не бога, но человеческой… живого человека. Процедура крайне болезненная. И смертельная для донора. С кровью вытягивают и жизненную силу, и саму душу… хотя про душу наши ведьмаки не уверены. Так вот, сами понимаете, этакая субстанция хольмцам самим нужна. Все ж процесс долгий, муторный… ее не продадут всякому желающему, какие бы деньги он ни предлагал. Да и переправить… от Крови этой фон такой, что вся нежить Проклятых земель сбежится, и нюхачи без надобности будут… но если организуется надежный канал переправки…
— Зачем?
— Что? Кровь зачем? Затем, скажем, что дружба дружбой, но… если получится, дружа, нас ослабить, Хольм своего не упустит. Резентура у него имеется. А там… один вдруг скончался… другой приболел… третий, напротив, переменил взгляды. Оно ведь у каждого родня имеется, а когда родня эта смертельно болеет, особенно детки, и шанс появляется неплохой от этой болезни избавить… с Кровью многое можно. А ведь есть еще Серая пыль… или вот Блаженница… или… многое есть, да… и пусть себе будет дальше, но там… в Хольме.
Тишина.
И вербы поскрипывают, будто поторапливают. На крыльях вода подмерзает, сковывает их ледяным панцирем. Еще немного и сам Себастьян статуею станет.
— Грузы будут досматриваться досконально, это да… но вы же понимаете, что умеючи многое припрятать можно. А кто умеет, как не купец? И вот Порфирий Витюльдович — человек особого склада. Он точно знает, что можно и провезти, а с чем связываться не стоит…
— Думаете, поэтому его сестру и…
…это объяснило бы многое.
…в городе изрядно девиц, а выбрали приезжую. И не просто выбрали. Выманили из дому, задурили голову… убили…
— Мы не собираемся вам указывать, что и как делать, но… прошу все ж разглядеть и такую возможность.
— Разгляжу, — пообещал Себастьян. — Всенепременно разгляжу…
…сим вечером панне Ошуйской не спалось. Нет, ей вовсе не спалось вечерами, как она сама полагала в силу тонкости душевной организации. Натура трепетная и возвышенная — пан Ошуйский однажды имел неосторожность с сим утверждением не согласиться, за что и был жестоко бит свежим выпуском «Охальника» — приходила в волнение от всяких мелочей, будь то сплетни, неудачно выбранное платье или вот перемена погоды.
— Мне дурно, — возвестила панна Ошуйская, манерно вытягиваясь на софе. И ручку за голову запрокинула, как сие в журнале дамском советовали, дабы поза не выглядела застывшею, но обрела драму.
Драму пан Ошуйский не оценил.
Газетку свою найскучнейшего складу — что может быть интересного в «Сельскохозяйственном вестнике» — припустил и осведомился:
— За доктором послать?
— Ах… что он может…
…доктора панна Ошуйская тоже недолюбливала за душевную черствость и подслушанный некогда разговор, в коим сей, с позволения сказать, специалист настоятельно советовал пану Ошуйскому не маяться глупостями и не отнимать время у людей занятых, но купить хорошее успокоительное.
А еще лучше найти для супруги дело.
Пусть тоже занятою будет.
Дело у панны Ошуйской и без того имелось — она собирала бутылочки от духов. И может, кто-нибудь — человек, несомненно, черствый, как муж, — сочтет это дело глупостью, но разве может быть иное, более подходящее для благородной дамы занятие?
Вторым увлечением, которое супруг вовсе уж не одобрял, был «Охальник».
Там-то, по твердому убеждению панны Ошуйской, писали правду и одну лишь правду, тогда как прочие газеты, притворяясь серьезными, скрывали от простого народа истинное положение дел. Да и писали-то презабавно, с немалою душой. И раз так, чего уж кривиться?
А вестники всякие…
Они для людей зачерствелых. Прагматичных.
— Душа болит, — ручка затекла, и панна Ошуйская поменяла левую на правую. Поерзала, укладываясь с большим изяществом. И кликнула горничную. — Брунька, неси компрессу…
Компрессы с ароматическим уксусом должны были свидетельствовать о глубоком страдании, но муж, сволочь этакая, вместо того, чтобы газетенку свою отбросить и пасть на колени пред супругою, взять трепещущую длань его в свои руки и голосом, срывающимся от волнения, говорить всякие славные слова, лишь выше газетенку поднял.
— Брунька! — крик панны Ошуйской разнесся по дому. — Поди прочь…
И девка убралась.
Она, за пять лет службы, попривыкла к капризам боярыни и относилась к ним с воистину философским спокойствием. Благо, пан Ошуйский сие ценил и платил соответственно. Немного полежав, панна Ошуйская все ж изволила подняться: позы изящественные требовали, как выяснилось, немалого телесного напряжения. Оглядевшись — в гостиной было тепло и уютно — она нашла новый повод для волнения. Кот, некогда подаренный ею подругой как породистый, но выросший самым обыкновенным, разве что необыкновенных размеров, вновь куда-то подевался. Будучи скотиною на редкость ленивой, меланхоличного складу характеру — что весьма роднило его с паном Ошуйским — кот холодные дни предпочитал проводить у камина. А ныне бархатная подушечка, на которой он леживал с видом, преисполненным презрения к прочим обитателям дома, была пуста.
— Барсик, — ласково позвала панна Ошуйская, чувствуя в душе зарождающуюся тревогу. — Кис-кис…
На «кис-кис», следовало заметить, Барсик отзывался крайне редко и неохотно.
— Барсик… дорогой, не видел Барсика?
— Нет, — откликнулся ее супруг, не соизволивши оторваться от газеты.
— Он пропал, — плаксиво заметила панна Ошуйская, ибо тревога в душе разрасталась и разрасталась, грозя обернуться ночными волнениями и бездной страданий, в которую панна Ошуйская, говоря по правде, нырнула б с немалым наслаждением.
— Барсик, рыбки хочешь? — спросила панна Ошуйская.
Тишина.
А ведь рыбки Барсик хотел всегда. И со всею широтой дворовой натуры своей изысканной форели предпочитал он обыкновенную кильку, за которой кухарку отправляли отдельно.
— Рыбка… — панна Ошуйская вздохнула и вовсе поднялась. Вновь ручку взметнула, прижала холодную длань ко мраморному лбу, показывая слабость свою — а ну как именно в сей момент лишится чувств? — но галантного кавалера, готового подхватить ее не наблюдалось, да и Барсик, скотина хвостатая, не спешил объявиться.
И панна Ошуйская ручку убрала.
— А если он потерялся? — жалобно поинтересовалась она. Бездна страданий подбиралась ближе и ближе.
— Найдется, — муженек — вот как ее угораздило выйти замуж за человека, столь ничтожно безучастного? — газетку сложил. — Всегда возвращается…
Это было правдой.
Барсику и прежде случалось исчезать из дому на день-другой, а то и на неделю, но в марте, в самую горячую кошачью пору. И возвращался он исхудавший, ободранный, обзаведшийся, что блохами, что шрамами, но всегда предовольный. И супруг, беря это недосущество — панна Ошуйская прикасаться к оному брезговала — чесал его за ухом, приговаривая:
— Хоть кто-то из нас свободы глотнул…
И оба тогда ухмылялись, будто бы ведома им была одна на двоих тайна.
— Сейчас не март, — панна Ошуйская решительно направилась к балконной двери.
— Сдует, — пан Ошуйский сказал сие спокойно. — С кашлем сляжешь. И с соплями.
Вот же… он нарочно.
Насморк, говоря по правде, страшил панну Ошуйскую больше чумы, холеры и цинги вместе взятых, должно быть оттого, что сии болезни ей взаправду не страшили, а вот насморк… от насморка нос распухал, глаза заплывали и вообще панна Ошуйская вся отекала, приобретая вид престрашный. И еще сопли…
Она остановилась и крикнула:
— Баська!
Треклятая девка не спешила объявится. А меж тем за окном плясал снег. И если Барсик там… воображение представило его, бедного и потерянного, дрожащего от холода, исхудавшего. Разум попытался донести до панны Ошуйской, что исхудать за прошедшие часа полтора у Барсика вряд ли выйдет, но довод сей был решительно отринут.
Кота следовало спасти.
Немедля.
— Баська! — возопила панна Ошуйская, и хрустальная люстра зазвенела. — От же… уволю!
Это было пустою угрозой, ибо к Баське, как и к Барсику, панна Ошуйская привыкла, находя в процессе воспитания горничной до идеальной странное мучительное даже удовольствие.
Баська не отзывалась.
И на звон колокольчика не спешила явиться.
И вовсе…
Панна Ошуйская накинула на плечи летящую шаль с кистями, обошедшуюся пану Ошуйскому в полторы сотни злотней, а ей — в полторы недели глубокой печали. И слезы, опять же… слез супруг не выносил, разом добрея. Но к этому аргументу панна Ошуйская старалась не прибегать слишком уж часто.
Шаль была легкою.
И теплой.
И главное, что весьма шла к образу дамы утонченной, обладающей немалым вкусом и осведомленной в последних тенденциях мод-с.
А зима пришла нежданно… ветер шевельнул кисти… и пронизал легчайшую шерсть, будто и не шерсть вовсе… пора, похоже, доставать платья… или лучше новые пошить? То, купленное прошлою зимою, в крупную клетку, будет, пожалуй, хорошо… если еще кружевом освежить…
…для бархату завтра самая она погода…
…цвета «марсала», про который ноне писали, будто бы он — самый модный в сезоне… и сочетать его надобно с цветом «ружъ».
…супруг вновь кривится станет, но для болеющей… пусть и насморком. Панна Ошуйская мигом оценила перспективу: новое платье, в полоску, или неделя-полторы насморку… оценила и решительно распахнула шаль навстречу ветру.
— Барсик! — крикнула она, не особо надеясь на ответ.
Этот кот, вновь же в молчаливой солидарности с супругом пребывая, не изволил ценить, что для него делала панна Ошуйская. Он милостиво принимал подношения, будь то паштет из гусиной печенки или же та самая рыба, иногда снисходил до того, чтобы потереться о хозяйкину руку головой, порой устраивался в ногах панны Ошуйской, зарываясь в ту самую дорогую шаль, но отзываться… нет, не собака.
— Левретку заведу, — пообещала себе панна Ошуйская. — Махонькую. Ласковую.
— Барсик! — вновь же позвала она.
А похолодало изрядно. И город стал темен. Неуютен. То ли дело Познаньск родной, в котором даже ночью жизнь бурлит, а тут… балы и те лишь до полуночи, хотя всякому здравому человеку ведомо, что после полуночи аккурат и начинается празднество… а здесь… сонное царство.
— Барсик! — панна Ошуйская позволила себе добавить кое-что, даме благородной не полагающееся, зато от чистого сердца идущее.
И прищурилась.
Показалось, что-то мелькнуло под самым балконом… мелькнуло и замерло.
Барсик?
Или… конечно, это соседский кот, редкостный поганец угольно-черной масти и разбойного характеру, который завел за обыкновение в сад захаживать явно с недобрыми намерениями. А в марте и вовсе на беззащитного Барсика напасть изволил прековарным образом.
— Ну я тебе, — пробормотала панна Ошуйская и огляделась.
На балкончике было пустовато, разве что…
Мраморная цветочница, приобретенная в минуту душевной слабости и желания заняться цветоводством, была тяжела. И в иной день панна Ошуйская, верно, с места бы эту цветочницу не сдвинула, но близость врага, угрожавшего благополучию бедного Барсика, наполнила хрупкое тело панны невиданною силой. Воды в цветочнице набралось до краев — дожди шли — и часть пролилась, что на шаль, что на платье… пожалуй, насморком одним не обойтись.
Но ныне панна Ошуйская готова была и не на такие жертвы.
Черный злыдень, принявший обличье кота, принадлежал не кому-нибудь там, но панне Витковской, коия в прежние далекие времена значилась дамою сердца пана Ошуйского. Он ей едва предложение не сделал, но вовремя опомнился и из двух дам, к которым был неравнодушен, выбрал правильную.
Само собою, панна Витковская с этим поражением не смирилась.
И подло вышла замуж за коллежского советника, который ко всем чинам и иным достоинствам, включавшим и густую шевелюру, обладал немалым состоянием. И состояние это позволяло панне Витковской делать вид, будто бы именно она на этой улочке первая модница.
…в памяти панны Ошуйской живо всплыла соломенная шляпка с фруктами и бантами, которая должна была достаться именно ей, но куплена была панной Витковской, и после выгуливалась ежедневно, видать, нарочно, дабы позлить давнюю соперницу.
…и юбка из атласу с бантами и лентами.
…и блузон белоснежный, с отделкой лиловою…
…и многие другие вещи и вещицы, да и не только они. Кота панна Витковска завела тоже неспроста, а исключительно желая досадить старой неприятельнице. И откармливала его отборною печенкой, чтобы вымахало это чудовище…
Нет, Барсика своего панна Ошуйская на растерзание чужой твари не отдаст. И с кряхтением подтащивши мраморную цветочницу к краю балкона, она ласково так позвала:
— Кис-кис-кис…
А след сказать, что дом ее поставлен был весьма неудачно. Сама панна Ошуйская никогда бы не купила такой, но вот супруг ее проявил редкостную недальновидность, появившись на свет в особняке, окна которого выходили прямо-таки на улицу, и в упрямстве своем с родовым гнездом расставаться не желал. Будь он помягче, посообразительней, панна Ошуйская давно приобрела бы дом, ее достойный. С мраморными колоннами и парадною лестницей, тоже мраморной, а не из постаревшего дуба. А главное, с оградой высокой и густой, чтобы всякие тут не лазили. А меж домом и оградой вытянулась бы аллея. Кленов. Или каштанов. Или еще каких дерев, главное, чтобы модных. И уж точно тогда не беспокоил бы ея тонкую натуру свет фонарей, пробиваясь сквозь кружевные занавеси…
— Кис…
Панна Ошуйская замерла.
Нет, не кот это шевелился… пусть и зрение у нее всегда было слабовато, а носить очки не позволяла гордость, однако спутать кота и двух личностей преподозрительного толку, остановившихся аккурат под балкончиком, она не могла.
…воры.
…или бандиты.
…или иной какой сброд… руки похолодели. Может, от страху, а может, от того, что и цветочница была не горячею. И надо было бы кликнуть супруга, но что-то мешало панне Ошуйской поступить разумно. Быть может, разгоряченная близкой местью, она не способна была теперь просто взять от отступиться.
Она перегнулась и тихо так позвала:
— Кис-кис-кис…
Сердце колотилось.
В руках появилась непонятная слабость, которую панна Ошуйская все ж преодолела.
…ах, вот придут их убивать — а для чего ж еще дом приглядели, кроме как для ограбления, а коль хозяева всегда при доме, то и убьют их — а супруг драгоценный так и будет с газетенкою своею сидеть… и чем он жену, женщину хрупкую и нежную, защитит от поругания?
«Сельскохозяйственным вестником»?
Собственная судьба вдруг предстала панне Ошуйской со всей возможной ясностью.
…вот она просыпается средь ночи от тихого шума…
…вот уже рвется из жестоких рук, и трещит любимая ночная рубашка… или не любимая? Все ж таки люди грабить придут, неудобственно будет предстать пред ними в старой и слегка выцветшей рубашке из мягкое фланели. Надобно атласную приодеть будет, с бантами, а то после говорить станут про панну Ошуйскую всякое… а ей того надобно? Нет, ей того не надобно.
…она увидела себя, растоптанную, но несломленную.
…мертвую.
…и лежащую в гробу в белых розах…
Нет уж, розы она терпеть не могла, и мысль о том, что их всенепременно в гроб запихнут, а еще будут сплетничать о ней, невинной жертве, и быть может, говорить, что сама виновата, придала сил.
— Вот вам! — панна Ошуйская решительно перевернула цветочницу.
И не удивилась, когда та выскользнула из рук…
— Твою ж…
Голос, донесшийся снизу, был хрипловат и, несомненно, ужасен, ибо у ужасных людей могли быть только ужасные голоса, но то, что произошло потом…
…панна Ошуйская позже клялась, что не придумала и не примерещилось ей подобное, что видела она, как темная зловещего вида фигура вдруг вспыхнула белым пламенем. А в следующее мгновенье человек, если тот, кто стоял под балкончиком ее, был человеком, превратился в огроменного нетопыря.
Прежде чем лишиться чувств, панна Ошуйская сумела разглядеть и кривые рога алого колеру. И светящиеся очи, взгляд которых проникал в самую душу. И бледную когтистую длань, протянувшуюся к ней…
— Изыди! — прошептала панна Ошуйская, прежде чем лишиться чувств…