Глава 3

Тэд

Ловец шел по переулкам лабиринта, то срываясь на бег, то снова восстанавливая дыхание. В голове его теснились мысли и образы, казалось, сводившие его с ума. А может, не казалось? Сейчас, остывая, он понимал, что чуть сгоряча не натворил. Да, эта пигалица его не на шутку разозлила. Но и он сам хорош… слетел с катушек по полной.

В последнее время он часто ловил себя на том, что еще чуть – чуть, и сорвется. Его до зубовного скрежета раздражал Лурк – ловец из второй группы, что кичился знатностью своего рода. Порою Тэду хотелось поправить самодовольную физиономию этого аристократического павлина хорошим хуком. Особенно когда этот аристократишка цедил в кулак о всяком уличном отродье, что невесть как попало в Оплот. И плевать, что Тэд прожигал свою шкуру в языках пламени лабиринта поболее многих, что находил души по едва уловимому следу, чтоб был одним из лучших в столичном отделе в свои неполные двадцать пять. Голубая кровь и древность рода, подкрепленные солидным банковским счетом, для многих важнее иных заслуг.

А еще Тэд тихо ненавидел своих соседей – правильную супружескую чету, с которой порою сталкивался, выходя из дома. В них было идеальным абсолютно все, но только с виду. Всегда улыбающиеся, всегда интересующиеся его делами, целующие друг друга в щеку напоказ – образцовые соседи. В общем, на первый взгляд муж – эталонный семьянин, а жена – прилежная домохозяйка. Но от них так смердело ложью, так разило, что хотелось заткнуть нос. Супруг пускал слюни на молоденьких мальчиков, пока думал, что его никто не видит, а благоверная по четвергам принимала у себя гостя, которого в борделе на Лайс – стрит величали не иначе как «Мастер плеток и боли».

Да, Тэда раздражало многое, но чтобы вот так, как сегодня, бросить вожжи… Мысли щелкали, мельтешили в голове не хуже напёрстков у профессионального кидалы. А руки… они до сих пор ощущали нежную кожу, упругость девичьей груди. А ее запах… казалось, он проник даже сюда, сквозь привычный смрад лабиринта. Аромат с привкусом морской соли и имбиря. Эти воспоминания заставляли его кровь течь по жилам быстрее.

Но мир без теней не терпел измен, и тут же, в издевку, подкинул Тэду очередную гадость, коих у сумрака было не меньше, чем блох на шелудивой дворняге.

Две каменные химеры, что барельефами украшали стены одного из ходов лабиринта, вдруг стряхнули с себя, казалось бы, вечный сон. По их уродливым мордам взбесившимися пауками поползли трещины. Удар сердца – и ожившие монстры вышли из каменных то ли чертогов, то ли могил.

– Торопиш-ш-шься? – затянула одна морда, опалив Тэда огнем из своей глотки.

«А день обещал быть приятным… Но, собака, слова своего не сдержал…», – обреченно подумал Тэд.

Вторая химера раззявила пасть, откуда показался длинный, тут же затрепетавший змеиный язык.

– Зас-с-счем тебе с-с-спеш-шить, – уродливая серая рука потянулась к Тэду.

Скрюченные пальцы с загнутыми когтями вдруг стали осыпаться песком, а под ними проступила тонкая женская кисть. За нею, как лавина, следующая за покатившимся с горы камнем, начала осыпаться и вся химера. И вот уже вместо змееязыкой уродины перед Тэдом предстала блондиночка в пеньюаре. Та самая, которой он со злости запихнул проклятые десять талеров. Когда он совал скрученные трубочкой купюры в вырез той девицы, им двигал отнюдь не интерес к прелестям красотки, что были едва прикрыты тонкой тканью сорочки.

Тэд хотел увидеть на перемазанном лице пигалицы… что? Он и сам толком не знал, но логичнее всего было предположить – жадность и зависть к более удачливой товарке. Ведь когда эта зараза запихивала ему купюры в ворот рубашки, ею двигали страх и ненависть, бурлившие в крови от только что пережитого. Но после того, как на кухне появились чокнутая старуха, у мелкой было время, чтобы прийти в себя и осознать: дав волю злости, она собственноручно лишила себя «заработанных» денег.

Ловец с болезненным мазохизмом ждал именно алчного блеска в глазах пигалицы, такого же, как у той блондинки в неглиже, хотел убедиться, что и мелкая зараза – столь же продажная. Ведь он по опыту знал, что и развратницы, и тихони в конечном итоге одинаковы. Только тихони ломаются дольше и громче.

Тэд ждал именно этой реакции от худышки, а получил… да его таким презрением Лурку во век не облить, как бы тот аристократишка ни старался.

И вот странность – его такая реакция пигалицы не раздражала. Она ему даже… оказалась приятной. Сродни той, что бывает, когда, открывая почтовый ящик, ожидаешь увидеть в нем квитки и рекламные буклеты, а находишь письмо от старого друга.

Но вот сейчас, в этот самый момент, Тэду было не до воспоминаний. Перед ним стояла та блондинка с кухни. Вторая химера осыпалась песком, превратившись в старуху, а все пространство лабиринта поплыло, переплавляясь в кухню, которую Тэд недавно покинул.

«До памяти добрались, заразы», – зло подумал ловец, понимая, что химеры захотели зациклить короткий момент его жизни, поймать в ловушку, в которой он не сможет отличить реальность от иллюзии.

Несколько секунд – и ощущение, что время повернулось вспять, и он находится вне лабиринта, стало физически осязаемым. Блондинка вновь флиртовала с ним, старуха на входе скалилась, олух, что едва не выбил дверь, осоловело крутил головой. Они все были настоящими, не отличимыми даже для него, ловца. Все, кроме пигалицы. Тэд печенкой чуял в ней фальшь. Образ той, настоящей заразы, стоял перед его мысленным взором. И мелкий шрам от оспинки рядом с мочкой уха, и свежий след от ссадины рядом с виском, и чуть асимметричный разрез кошачьих глаз.

Эпизод на кухне повторялся раз за разом, лишь с одной целью – свести с ума. Но Тэд сейчас, как никогда, четко понимал: это все обманка. Здесь нет настоящего ничего. Он шагнул прямо через иллюзию пигалицы, и она лопнула, как мыльный пузырь.

Очередная ловушка лабиринта распалась, открыв уже знакомый проход.

Когда ловец покинул сумрачный мир, то машинально полез в карман за хронографом. Отщелкнул крышку обычных на первый взгляд карманных часов. Два циферблата, один поверх другого, показывали время: реальное и то, сколько он на самом деле провел в лабиринте. Выходило, что в явном мире прошло не больше пяти минут, а вот по дорогам предвечного сна он проплутал час.

Тэд усмехнулся – быстро он. Химеры могли и полдня измываться, а их иллюзии бывали порой столь правдоподобны, что некоторые ловцы и не выбрались вовсе. Вот только каменные уродины оживали лишь тогда, когда чуяли поживу, а это значит, что он уже близок к грани…

Но потом Тэд сам себя успокоил: ведь быстро же справился с иллюзией. Даже в лучшие времена, когда он надеялся, что его питомица, Бариста, может стать якорем, такого не случалось. И тут его снежной лавиной накрыло осознание: якорь. Именно у якоря помимо воли запоминаешь такие мелочи, которые не под силу повторить иллюзиям лабиринта, да даже если и повторят, не будет в них чего-то настоящего, узнаваемого. Того, к чему тянется не разум, душа…

– Твою же ять! – выругался Тэд сквозь зубы и отчаянно расхохотался. Мессир обвел его, как мальчишку вокруг пальца и все-таки сделал по-своему, нашел чем заякорить Тэда в мире живых.

– А мне как теперь с этим жить? – крикнул ловец стенам.

Увы, его пустой кабинет ответа не знал. А может, просто не захотел им делиться.

Он

Сегодня ему казалось, что он – редкостный идиот. Но потом он осмотрелся и понял. Нет. Это не заниженная самооценка. Просто вокруг – полные кретины. А в особенности – Фортуна. Сия дама вообще маразматичка.

Лаборатория. Лучшая. Самая новая. Совершенная. В ней уже несколько лет он корпел над расчётами, экспериментами и… все впустую. И сегодняшний, тоже провальный, вывел его из себя.

– Я переселю ее. Эту чертову душу. Со всей ее гребаной памятью, переселю!

Он сжал кулаки по обе стороны от схемы расчетов, что лежала перед ним на столе.

Чашка липового чая, который он так любил, уже остыла, а он все вертел в руках карандаш.

«Требуется еще одна душа для эксперимента…», – он подчеркнул эту фразу красным карандашом. Требуется… Да, требуется. Но гораздо нужнее ее – время, которое убегает сквозь пальцы.

Шенни

Что я знаю о злости? Об отчаянии? В конце концов, о себе самой? Оказалось – совершенно ничего. Но я это собиралась исправить. Другой вопрос: как?

Об этом я и размышляла за чашкой взвара. Сковорода была отчищена до блеска, рассыпанная соль – подметена, Харту выдана компенсация в виде ста граммов первача, а Марлен утешена чашкой кофе.

Даже близнецам, проспавшим все, досталось от щедрот Фло по медовой коврижке. И вот, когда все разбежались, на кухне вновь остались мы со старухой.

– Ну что, поняла, что искать справедливость бессмысленно? Если ты ожидаешь ее найти, то ты ошиблась миром, девочка.

Я лишь согласно кивнула и отхлебнула облепихового взвара. Он был горячий, приятно обжигавший горло и дарящий ощущение спокойствия и уверенности. Дома никогда не подавали к столу взваров и морсов. Матушка считала их напитками плебеев. Только черный чай из южных секторов, который славился терпким вкусом и баснословно дорогой ценой. Или кофий, по талеру за унцию. Иногда родительница снисходила до горячего шоколада, а в жару – до лимонада с кубиками льда. Мне же в детстве дозволялось еще и какао… Но взвары – никогда.

Сейчас я искренне не понимала: почему? Чем напиток перед нею так провинился? Ароматный же, с медовым послевкусием. И пусть облепиховый напиток был сварен в неказистой кастрюльке с отлетевшей ручкой, зато он обладал поистине магическим свойством, заставляя меня вспоминать случившееся утром отстранённо, без истерик и надрывов.

– Фло, как ты думаешь, мне можно пойти учиться? – осторожно задала я вопрос. Не поясняя «куда» и «зачем». Но собеседница умела слушать тишину между слов. Да и мыслила старуха на удивление быстро.

– Отчего бы не пойти? Дар-то есть. Магом вполне станешь… Мож, и в ловцы бы взяли, будь парнем, – задумчиво присовокупила она, а я поперхнулась.

При упоминании о ловцах облепиховый напиток уже не казался таким вкусным.

Принять решение пойти учиться, чтобы хоть как-то контролировать свой дар, управлять им, меня заставила сама судьба. А еще – отчаяние. Воспоминания, как я стою, прижатая к стене тяжелым мужским телом, жгли не хуже только что поставленного клеймо. И я готова была отдать все, лишь бы больше никогда не чувствовать подобного.

– Ты не смотри на меня так. Правду искать зачастую действительно бессмысленно. Правду нужно создавать, гнуть под себя, крутить в бараний рог. Именно так и рождается справедливость, а не в слезах, соплях и надеждах.

Спустя два часа я, стучась в двери школы для одаренных детей, повторяла слова старушки Фло про себя.

Вотчина школяров находилась в отдельном секторе. Как утверждали официальные власти, дабы не отвлекать юные чада от усиленного изучения магических дисциплин. Как чесали языки обыватели, чтобы молодые маги попросту не разгромили столицу.

Дар – явление редкое, а сила, бурлящая в жилах – хорошее подспорье ветру в голове, если дело касается какой пакости или хулиганства. А на подобные выходки молодые горячие адепты были горазды.

Налетевший ветер закружил желтые опавшие листья вязов, попытался, как бабник со стажем, тут же поднырнуть и под подол моей юбки, но я вовремя прижала ткань руками.

– Чего надобно? – в меру дружелюбно осведомился карлик, открывший створку.

– Учиться, – я развела руками, отчего ветер тут же решил: это шанс взять реванш и завертел вдвое сильнее.

– Набор на этот год окончен. И так много взяли. Школа не резиновая, а магов, что лезут на дармовщину, девать уже некуда, хоть маринуй, чтоб не испортились до следующего года, – гордо задрав нос, выдал карла.

– Но… – я растерялась, и весь боевой настрой сошел на нет.

А коротышка по-вороньи прищурил один глаз и, махнув рукой, произнес:

– Ладно уж, пропущу. Иди к директору. За кого просить-то будешь: за дитя, али за брата, аль за сестренку младшую? – беззлобно уточнил он.

Я растерялась. Нет, конечно, Фло меня предупредила, что в Академию мне ходу нет, пока школу не закончу, но я-то думала, что эта самая «школа» – понятие расплывчатое и условное. А тут, едва зашла в холл, как прозвенел звонок. Открылись двери классных комнат, и меня буквально впечатало в стену толпой сорванцов, вырвавшихся из дверей, как вода из сдавшей позиции дамбы: стремительным, устрашающим и сокрушающим все на своем пути потоком.

Озорники, кто в поношенной, а кто и проношенной до дыр одежде, иные – в добротных суконных штанах и пиджачках неслись по коридору. Мелькали и косички с плиссированными юбочками в пол. Но ни тонкого батиста, ни кружевных манжет в толпе я так и не разглядела.

Теперь-то до меня дошло, почему в семьях пообеспеченнее предпочитали домашнее обучение для юных магов: чтобы голопятая беднота за одной партой не сидела с их рафинированными чадами.

– Перемена… – умудренным тоном аксакала возвестил карла. – Постой в сторонке, то эти юные гении магической науки зашибут. И что самое обидное – даже без причины, а лишь от одной радости свободы.

– Какие они все… молодые… – ошарашено глядя на толпу, способную в едином порыве завалить слона и не заметить, протянула я.

– Да по-разному, – почесав плешивый затылок, ответил карла. – Но чаще дар-то пробуждается лет в семь – десять… Реже – во вторую волну, как магистр Доррис говорит, это, значится, в четырнадцать, а уж в третью – и вовсе редкость.

Эх, знал бы карла, что эта самая «редкость» мнется сейчас у дверей, пытаясь переварить мысль, что ей придется сидеть за одной партой с каким-нибудь сопливым пацаном, который ей по плечо, или девчушкой с бантами, которая младше ее чуть ли не в два раза.

Перемена закончилась, и бурлящий поток школяров вновь всосало в себя жадное чрево классных кабинетов. Двери захлопнулись не хуже драконьих челюстей, что получили обильную поживу. Вот только мысль, что несварение – это меньшая из бед такого «завтрака» из школяров, оказалась до жути навязчивой.

Меж тем сквозняк – младший побратим ветра – облизал мои щиколотки и колыхнул подол юбки. Хотя последнее могло быть и результатом стремительного забега мелких адептов по холлу.

Я пошла в указанном карлой направлении, ища на дверях табличку с грозной надписью «директор», и была уже далеко, когда до моих ушей донесся тихий скрипучий голос карлика: «И отчего моя сестра ругает нынешнюю моду с короткими, по колено, юбками? Хорошо же. Сразу все разглядеть можно… Ах, какие стройные ноги! Это же не намек, а практически приказ. Эх, был бы я на пятьдесят лет помоложе…».

Я лишь пожала плечами: ну и фантазия у карлика! Матушка всегда считала, что красивое женское тело – это с крутыми бедрами, пышной грудью, осиной талией и чуть полноватыми ножками. Да, и обязательно – рост не ниже пяти с половиной футов. Сама она вздыхала, что природа не наделила ее высоким ростом, но все остальное с успехом помогли приобрести особая мучная диета, салон дамского белья и целители. У меня же из всего перечня признаков красивой внешности наличествовала лишь талия. В остальном – тощая, сколько бы ни ела сладостей. От заварных эклеров с шоколадом моя грудь и бедра не становились ни на дюйм больше, зато прыщи делали двойной план, разукрашивая мое лицо не хуже, чем одуванчики весенний луг.

Так что замечание карлика о моей «привлекательности» вызвало лишь недоумение. Хотя, может, с его диспозиции ноги у меня и вправду длинные, а сама я – высоченная и крутобедрая?

До нужного кабинета я добралась без приключений. Увидев на дверях табличку «Приемная директора Эринг Морт», постучала и, дождавшись чуть нервного «войдите!», открыла дверь и переступила порог. За столом сидела кусавшая губы секретарша. Она накалывала один за другим листки на заостренный штырь на подставке, что возвышался по правую руку от нее.

– Вы точно хотите увидеть директора? – чуть вздрогнув от упоминания имени начальника, вопросила она.

Я утвердительно кивнула. Стало даже странно, что это за директор такой, к которому можно столь легко попасть. Обычно секретари – это цепные псы, ничуть не уступавшие трёхглавому страшилищу из лабиринта. По легенде именно эта зверюга терзала души грешников, не сумевшие пройти по запутанным путям сумрака.

Как оказалось, такому директору, как Эринг Морт, никакой секретарь вообще не нужен, поскольку в ее кабинет добровольно войти пожелал бы разве что самоубийца.

Эринг Морт оказалась женщиной волевой и жесткой настолько, что при взгляде на нее думалось: в ней мужественности в разы больше, чем во многих представителях сильного пола.

Когда я вошла в кабинет, она стояла у стола и читала письмо. Брюки и пиджак вместо мантии. Короткий ежик седых волос и шрам через щеку. Высокая фигура столь же пышных форм, как и стиральная доска.

Директор, а вернее директриса оказалась столь же юна и приветлива, как осенняя крапива: обожгла разражённым взглядом и отрывисто спросила, отринув такую ненужную мелочь, как приветствия:

– Чего тебе? – ее голос, уверенный и властный, отразился от стен кабинета и достиг приемной. За дверью кто-то нервно икнул.

– Я хочу учиться, – произнесла как можно тверже.

– Учиться? – подозрительно переспросила директриса, удостоив меня пристального внимания. Словно я была редкой бабочкой, которая вместо нектара питается протухшим мясом, а она – энтомологом, вооруженным булавкой и жгучим желанием пополнить свою коллекцию. – А дар-то есть? А то иные пройдохи идут сюда не за знаниями, а за дармовой стипендией и трехразовым питанием.

Я сначала возмутилась: меня, леди, обвинять в мошенничестве? Но злость скорее была от привычки, воспитания, нежели истинная. Но зубы все равно сцепила и ответила чуть резче, чем следовало:

– Есть. Огненный.

– Покажи, – тут же потребовала миссис Морт.

– Если бы я могла его контролировать, то не пришла бы сюда, – я непроизвольно сжала кулаки.

Тут директриса открыла выдвижной ящик стола и, достав оттуда какую – то висюльку, кинула:

– Лови!

Ладонь сжалась на амулете прежде, чем я успела сообразить. А потом в моей руке словно что – то взорвалось. Меня отшвырнуло к стене, а миссис Морт перекинуло через стол, отчего она приложилась о подоконник. Но хуже всего было то, что посреди кабинета полыхало пламя.

Директриса поднялась, потирая висок, и то ли прокричав заклинания, то ли ругнувшись, погасила огонь.

– Значит, огневик, причем сильный… – задумчиво глядя на пятно сажи посредине кабинета начала она. – И где же тебя носило неделю назад, одаренная? У меня все места заняты. Этот год урожайный выдался. Что мне прикажешь делать?

Такой реакции я не ожидала. Думала – наорет, выставит вон, запустит заклинанием. А эта странная миссис даже… радовалась?

Тут она громко крикнула:

– Лариссия, зайди!

За дверью опять кто – то нервно икнул, а потом на пороге показалась секретарь.

– Да, миссис Морт.

– У нас ведь студенты из Академии на стажировку уже прибыли?

– Еще нет, должны в полдень, – секретарь, опустив глаза, уставилась на дырку в ковре.

– Так… – перебирая какие – то папки на столе, начала директриса. – Ты грамотная? Читать? Писать? Считать? – это уже она мне, все так же, не поднимая взгляда от бумаг.

– Да, – я сглотнула. Упоминать, что мне с детства преподавали музицирование, рисование, этикет, историю и прочие, весьма ненужные в простой жизни, как оказалось, дисциплины, я не стала.

Директриса, наконец, перестала перебирать папки и подняла взгляд на меня. В руках она держала чье – то дело.

– Раз ты у нас такая резвая, что ловушка для огневиков не просто сработала, а ее напрочь разорвало, то пусть у столь особенной и обучение будет под стать, – говорила она это таким радостным тоном, от которого у слушателей обычно мурашки бегут по коже.

Я и секретарша синхронно сглотнули, а миссис Морт продолжила, одарив нас широкой улыбкой скучающей кобры:

– Взять тебя на обеспечение и зачислить я не могу, но назначить куратора на первое полугодие – в моих силах. Пусть он позанимается с тобой, а когда пройдут зимние экзамены, то наверняка пара мест окажется свободна. Вот и зачислю. А пока – приходи завтра в приемную к десяти утра. Там тебя будет ждать… – она рассеянно глянула на папку перед собой, – Закриан Дарк.

– Ой, а можно только не его? – вырвалось у меня помимо воли.

– Я смотрю, наглость прогрессирует быстрее чумы, – изогнув бровь, произнесла директриса.

Секретарша же за моей спиной начала оседать. Обморок – это хорошо. Порою – просто замечательно. А иногда – жизненно необходимо. Вот только почему мой дурной организм так не умеет?

Секретарша лежала, старательно изображая добротный труп и не отсвечивая. Я же удостоилась вопросительного «почему?», от которого завопил благим матом норный инстинкт. Сразу захотелось спрятаться в какую-нибудь щель или яму поглубже. Прагматизм предварительно советовал обзавестись деревянным макинтошем, чтобы не тратить времени и сил зазря, когда начнут засыпать землей и вкапывать крест.

Мысли в голове решили, что самое время спастись бегством и разом покинули дурную хозяйскую голову. Я сглотнула и выдала первое, пришедшее на ум:

– Так про него в газетах писали, что он – маньяк.

Закриан Дарк на самом деле маньяком не был. Во всяком случае, когда мне исполнилось шесть лет, а ему – тринадцать, и наши матушки посчитали, что такие милые детки, как мы, просто обязаны составить идеальную пару.

Зак в то время увлекался дельтапланеризмом и начинал засматриваться на округлости сверстниц. Я – усиленно причесывала кукол и подкладывала дождевых червей на подушку гувернантке. Та, к слову, была вредной, как сдоба на ночь, и злой, будто ее покусал бухгалтер, у которого в сотый раз не сошелся годовой отчет. В общем, интересы у нас Заком тогда слегка расходились. Но нас усиленно сажали вместе за стол, а после обеда предлагали бедному парню прогуляться со мной, малявкой, по саду.

Надо ли говорить, что, как только мы скрывались из виду бдительных материнских очей, я уносилась играть с ровесниками, качаться на тарзанке, лазить по вишням за спелыми и запретными ягодами, а Зак так же исчезал в неизвестном направлении. Возвращался, правда, всегда вовремя, умудрялся отловить меня практически везде и вернуть в целости и почти сохранности матери. Порою от него пахло терпкими духами, из тех, которые моя матушка называла вульгарными…

Но помолвки так и не состоялось: у «жениха» проснулся дар, моя маман сморщила свой изящный носик и, высказав подруге свое веское «фи», отправилась на поиски нового кандидата в мужья для дочери. И все равно, хоть с Закрианом Дарком мы не виделись с моего шестилетия, я струхнула.

Вспомнилась вдруг статейка в бульварной газете, что вышла полгода назад, о том, что Зак разорвал со скандалом очередную помолвку. Автор заметки оказался дюже злоязыким, окрестил Зака «предалтарным мандражником» и в витиеватых фразах сообщил, что у отпрыска знатного рода не иначе маниакальный синдром: объявить о помолвке, а потом ее же и разорвать. Писака привел даже список «несостоявшихся невест». Первым в нем значилось мое имя. Потом шли еще четыре.

Грег, помнится, прочитав ту статейку, засмеялся и заявил, что, скорее всего, ее проплатила очередная отвергнутая девица. А потом предположил, что обедневшему аристократу родители просто искали партию повыгоднее, а он взбрыкивал в последний момент, когда о помолвке уже писали в газетах…

Так или иначе, но тот пасквиль сейчас оказался мне на руку. Я ни словом не солгала директрисе, ощущая, что ложь она раскусит на раз, учует, как кошка сметану. Оттого и выдала правду. Ведь писали, что Закриан Дарк почти маньяк? Писали. А уточнять, в какой именно области… Зачем?

– Маньяк, говоришь? – прошипела миссис Морт.

– Да, «Столичные вести» писали. Несколько месяцев назад. Я еще подумала: такой приличный, из благородной семьи… – я начала входить в роль бедной, но благочестивой горожанки.

Хозяйка кабинета побарабанила пальцами по столу, а потом решительно произнесла:

– Ну, значит придется тебе из него сделать приличного человека… Как, кстати, твое имя? – спросила она.

– Шенни, – я чуть запнулась на новом имени.

– Шенни, и все? – подозрительно уточнила директриса.

– Шенни Брайен, – я назвалась той же фамилией, что и в столичном отделении Оплота.

– …так вот, Шенни Брайен, – как ни в чем не бывало продолжила свою мысль миссис Морт, – видишь ли, ловушка, которую ты взорвала, по идее должна была опутать тебя силками, если бы у тебя был слабый дар, сгореть языком свечи, если бы обнаружился средний, но она рванула… А это значит, что потенциал у тебя не маленький, и справиться с таким под силу не каждому учителю, не то что практиканту. Сейчас начало года, все наставники заняты, им не до сопливого школяра-переростка, – она окинула меня выразительным взглядом. – А из практикантов по силе дара подходит только Закриан Дарк. Так что думай, насколько сильно ты хочешь учиться. Потому что либо с ним, либо ни с кем.

– А если бы у меня не было дара? – задала я вопрос невпопад. – Ну, тогда, когда вы кинули в меня амулет.

– Тебя бы охватило пламя, – как само собой разумеющееся, ответила директриса.

У меня пропал дар речи. Миссис Морт же, словно это было в порядке вещей, гаркнула на лежавшую на полу без чувств секретаршу:

– Оформить Шенни Брайен как вольнослушающую. И закрепить за ней кураторство Закриана Дарка. Да, распорядитесь вынести этот плацдарм для моли из моего кабинета. Он мне никогда не нравился…

Самое удивительное, директриса не использовала ни одно из заклинаний целительства или некромантии, но полутруп секретарши резво вскочил, проявляя не только признаки жизни, но и усиленной рабочей активности.

Я тут же была взята под локоток и депортирована за дверь. После того, как последняя закрылась, девушка перевела дух и, успокоив себя чуть слышным «пронесло», начала шустро заполнять бланки на мое «почти зачисление».