Глава 5. Богдан

Взвинченный после стычки с менеджером, я выбежал на поле, но чуть не испортил всю игру. Мне казалось, что вокруг одни враги. Судья раздает карточки налево и направо за малейшую провинность, соперники путаются под ногами, и приходится пробиваться к воротам чуть ли не с боем. В результате этой бешеной гонки я едва не забил гол в свои ворота. Просто закружился и побежал в другую сторону. На лицо Иваныча было страшно смотреть, а чувство вины сжигало мою душу изнутри почище огня. – Что делаешь, сукин ты сын? – прошипел тренер в перерыве между таймами. Он сверлил меня взглядом, а мне хотелось забраться под скамейку и спрятаться там. – Да ему в раздевалке наша Звездочка гадостей напела, – защитил меня Мишка и мотнул головой в сторону менеджера. – Если нервная система сдает, лечиться надо, – вставил свои пять копеек Максим и быстро стал двигаться из тренерской зоны к выходу. – Ах ты… Я кинулся за ним, но меня удержали ребята. – Посиди на скамейке запасных! – приказал Иваныч и заменил меня на второго нападающего. Дружеский матч мы проиграли, несмотря на отличную подготовку. Мне надо было выплеснуть злость и отчаяние, поэтому я нашёл репортера, накостылял ему хорошенько и разбил камеру. В результате оправдал созданную заочно дрянную репутацию и поднял целую волну негатива, направленного на российский футбол. В выигрыше остался менеджер и, как ни удивительно, команда. О нас заговорили, нами стали интересоваться. Зарубежные газеты запестрели заголовками: «Колесо Красной машины раздавит любого!», «Берегись, Red wheel!», «Боб – Красное Колесо летит на вас». На различных ток‑шоу и пресс‑конференциях задавали вопрос о моем поступке спортсменам, ведущим и даже психологам, и все дружно осуждали его. Я стал такой же знаменитостью, как когда‑та французский нападающий Зидан. Несколько лет назад капитан сборной Франции ударил головой соперника‑итальянца в грудь на последних минутах финала чемпионата мира. Этим поступком он поднял трибуны в едином порыве и остановил игру, шокировав всех: болельщиков, тренеров, судей. Но в ту минуту никто не знал, что азартный Марко Матерацци не раз до этого столкновения цеплял Зизу за майку и отпускал оскорбления в адрес его матери и сестры. Мир до сих пор не понимает, как ярчайший футболист своего времени в самый важный момент карьеры мог поддаться секундным эмоциям. Никто, кроме меня. «Красное колесо», или «Red wheel» – так прозвали меня репортеры. Эта кличка до сих пор следует за мной повсюду. Я даже привык к ней, и когда кто‑нибудь окликает так, оборачиваюсь. Мой отец тоже не стоял в стороне. Он сделал все, чтобы закрыть лживую газетенку, а потом принялся за меня. Его звонок и короткие два слова: «Немедленно домой!» – до сих пор звучат в ушах, хотя уже прошло два года после скандала. С той статьи моя жизнь превратилась в ад, в борьбу за выживание. С одной стороны, давление тренерского штаба и менеджеров, которые требовали исключить меня из команды, с другой – отец. Соперники относились к нам, как к прокаженным, всячески норовили задеть, называли читерами (мошенниками). Некоторые футболисты увидели во мне злейшего врага и стали открыто возмущаться. Только Иваныч и такие друзья, как Мишка Громов, Леха и Рыжий по‑прежнему защищали меня. А я тренировался, как бешеный, хотел доказать, что деньги отца ко мне никакого отношения не имеют. Колотил и колотил по мячу до седьмого пота и постепенно вышел на такой уровень мастерства, что обо мне заговорили как о самом талантливом футболисте в лиге. Но это, увы, не принесло мне счастья. Если тренеры и менеджеры сменили гнев на милость, то упрямство отца сломать оказалось невозможно. Поняв, что угрозами и уговорами от меня ничего не добиться, полгода назад он перешёл к решительным действиям. – Вырвись на недельку в отпуск, – как всегда приказным тоном велел он и отключился. – Что делать, Сергей Иванович? – пришел я с проблемой к тренеру. – Если надо, поезжай. Новогодние каникулы проведи дома, отец успокоится. – А если нет? – Тогда подключусь я. – Не хочу, я не маленький, сам наломал дров, сам и расхлебывать буду. – Удачи. Иваныч похлопал меня по плечу и ушел в кабинет, а я побрел собирать вещи. – Ты чего такой хмурый? – спросил Мишка, который тоже уезжал домой. Выслушав меня, он покачал головой и предложил составить компанию. Я с радостью согласился. Нет, я не боялся отца, хотя в гневе он мог быть суровым и неуступчивым. Я переживал за друзей, команду и тренеров, потому что папаша имел власть и деньги, чтобы навсегда закрыть мне дорогу в футбол, а заодно испортить жизнь окружающим. Но он поступил еще более жестоко. Дома нас ждали. – Богдан, сынок, – бросилась ко мне мама. – О боже, как ты похудел и вытянулся! Она положила руки мне на плечи и, встав на цыпочки, крепко поцеловала в щеки, потом засмеялась, вытирая губы. – Прости, колючий, – погладил подбородок я. – Не успел побриться. – Тебя в футбольном центре совсем не кормят? – из кабинета вышел отец. Он всегда работал, потому что бизнес требовал внимания и сосредоточенности. Вот и сейчас он держал в руках какие‑то бумаги, а за его спиной виднелась голова секретарши. – Это мышцы, пап, мускулы, – я задираю рукава свитера и напрягаю трицепсы. – Видишь? – А я думал, футболисты ногами работают, – пожимает он плечами и передает папку секретарю. – И руками, и головой тоже. – Разве в игре мозги нужны? Бегаете и бегаете, бездельники. Вот и поговорили с любящим родителем! Отец уже потерял к нам интерес, а у меня пропало радужное настроение. Вот так всегда: мое занятие он считает пустяшным и никчемным, бессмысленной тратой времени. И никакие доводы, что профессиональные футболисты хорошо зарабатывают, на него не действуют. – Да, крутой мужик у тебя папаня! – успокаивает меня Мишка, когда я провожаю его в гостевую комнату. – Не обращай внимания, несколько дней потерпи. – Я не выдержу дома неделю. Не выдержу! Он начнет возить меня по офисам и заводам, рассказывать и показывать, какой он молодец. – Давай, я буду его слушать, охать, ахать, а еще восхищаться им, а ты просто ходи следом. – Ну, не знаю… – Бобка! – с визгом в комнату врывается младшая сестра, Полинка, и бросается на шею. Она обхватывает мой торс ногами, а носом трется о мой нос, как в детстве. Тепло разливается в груди, словно неуемная энергия сестренки заряжает меня силой. – Слазь, дуреха! Что делаешь? Ты же взрослая. И я не один. – Ой! – взвизгивает сестра и тут замечает Мишку. – Простите, простите! – она кокетливо наклоняет светлую головку, делает круглыми синие глаза и протягивает Громову руку. – Я Полина Колесникова, студентка, комсомолка, а еще настоящая красавица. А вы кто? Ошарашенный Мишка пожимает ее пальцы, потом стреляет в меня вопросительным взглядом: «Что делать‑то?» – Целуй, – одними губами говорю я и глазами показываю на ладонь сестры. «Спятил?» – также глазами спрашивает он, но наклоняется и прикладывается губами к коже. – Ай! Зачем вы так? – вскрикивает Полинка и выдергивает пальцы. – Я же не девица девятнадцатого века. У нас не принято. Мишка краснеет до ушей и показывает из‑за спины кулак, а я держусь за живот от смеха. Сестра, которая никогда не смущается, вдруг тоже вспыхивает, как мак, и сбегает. За ужином отец объявляет: – Завтра встаем рано, едем на наше зимовье! – К‑куда? – заикается Мишка. После моих слов об офисах и заводах он не может принять такой поворот. – На охоту пойдем. В тех краях видели матерого кабана. Мы с Мишкой растерянно переглядываемся: отдых в заснеженном лесу мы не планировали. Совсем.