Глава 26

Прежде чем я решилась хоть что-либо сказать по поводу моего внешнего вида, прошло довольно много времени и отъехали мы уже далеко.

Поначалу я просто молчала из-за ступора, а позже поняла, какой идиоткой буду выглядеть, когда признаюсь, что напялила всю эту мишуру, хоть никто меня об этом и не просил.

Но тогда зачем он прислал мне этот долбанный костюм?!

Черт! Вот ведь ни дня без попадоса!

Я молча кусала губы, пытаясь придумать хоть какой-нибудь выход из ситуации, но так ничего в голову и не пришло.

Матвей же все это время рассказывал о каких-то картинах, о каких-то современных художниках и течениях, выставках в Парижах и Лондонах и, похоже, пытался ввести меня немного в курс дела, чтобы дурой себя не чувствовала, общаясь с представителями богемы.

И в другое время я бы это обязательно оценила и, быть, может даже расчувствовалась. Ведь явно было заметно, что декан пытается загладить то неприятное впечатление, которое он произвел на меня сегодня утром. Даже пару раз назвал меня по имени, отчего у меня внутри все потеплело… и заставило чувствовать себя еще большей идиоткой.

Наконец, я решила хлестануть его правдой в лицо.

— Матвей… — начала немного издалека. — Эмм… Помнишь, ты говорил про костюм горничной, в котором хотел бы меня видеть…

Он хмыкнул.

— Не волнуйся. Я решил пожалеть тебя и передумал. Точнее, заказ-то я успел сделать, но вовремя отменил — как раз перед самой отправкой.

Ах вот оно что…

— А в чем дело? — он искоса глянул на меня, но снова ничего не заметил необычного — как раз проезжали по отрезку между двумя уличными фонарями и в машине было совсем темно.

— Дело в том… что заказ твой… так и не отменили, — я выдохнула и жестом извращенца-эксгибициониста распахнула куртку.

Хорошо, что перед нами не было никакой машины, иначе бы мы точно влепились кому-нибудь в зад. Матвей вдарил по тормозам, заставляя ремни натянуться, выругался, поставил машину на режим парковки и откинул полу моей куртки еще шире.

— Что это? — голос его внезапно осип, будто он подхватил простуду от приоткрытого окна машины.

— Костюм, который ты отменил. Точнее, думал, что отменил.

Он проглотил слюну, не отрывая взгляда от моих ног в грубых, сетчатых чулках.

— Таак… И почему ты… решила это надеть?

Я отвернулась, обуреваемая целым фонтаном эмоций — от злости до стыда и жгучей жалости к себе несчастной.

— Ты же хотел шлюху. Вот и получай.

— А позвонить мне и уточнить… не пришло в голову?

— Не пришло! — я сердито запахнула куртку.

Он шумно выдохнул и опустил окно пониже, будто ему жарко стало.

— Что теперь делать будем? Мы почти приехали.

Я долго сомневалась, говорить ли ему, что выход у нас, собственно, есть. Наконец, отчаянно краснея, выдала.

— У меня есть… сменная одежда. Но очень простая.

Ага, навроде пижамы.

Я не собиралась заводить об этом речь, пока не дойдет до дела, но… надеясь, что ночую я все же все же не дома, я положила в рюкзак спортивные штаны и футболку. В дополнение к сменным трусикам, зубной щетке, жидкости для смывания косметики и ночному крему «Клиник».

Как чувствовала, что надо бы еще и джинсы захватить, но из-за них сумка стала бы слишком громоздкой, и я решила обойтись трениками.

Вот теперь он точно надо мной посмеется — ясно же, на что я рассчитывала.

Однако, похоже, декану было не до этого.

— Я не про твою одежду, Максимова. Понятно, что в таком виде ты в любом случае никуда не пойдешь. Я про вот это…

Я повернула голову — посмотреть на его лицо, но взгляд сам по себе съехал вниз, где брюки уже оттопыривал довольно солидный холм. Теперь уже я проглотила слюну.

— А пересидеть, поговорить о чем-нибудь — не вариант?

Вместо ответа он включил зажигание, тронулся с места и заехал на узкую боковую улицу — свернув прямо через тротуар. После чего загнал машину в какой-то тупик напротив глухой, бетонной стены офисного здания, потушил фары и совершенно бесцеремонно предложил.

— Хочешь сначала переодеться и сделать мне минет или… сначала минет, а уже потом переодеться? Я лично за второе. Никогда в таком виде не отсасывали.

Уже в процессе его речи стало заметно, что бугор на штанах значительно подрос. Будто бы он уже рисовал себе в мозгу соответствующие картины, от которых возбуждался все сильнее и сильнее. И самое ужасное, что я тоже рисовала себе эти сцены и тоже, мать его, возбуждалась!

Он вдруг рассмеялся — коротким, хриплым смешком, от которого по шее рассыпались мурашки — будто он смеялся мне прямо в ухо.

— Я сейчас представил себе, как мы заходим с тобой на эту выставку — ты в этом костюме и я со стояком. Представляю, какой мы произведем фурор.

Я прокашлялась, наконец-то хоть немного приходя в себя после его «предложения».

— Не знаю, как я в этом костюме, но тебе точно придется идти со стояком. Потому что я не собираюсь делать никакой мин…

Нетерпеливо рыкнув, он притянул меня к себе за шею, утопив мое возмущение в очередном жарком поцелуе, одновременно стягивая с моего плеча куртку и пытаясь расстегнуть пуговки на крохотном платьице «горничной»…

— Что… что ты делаешь? — вырвавшись из поцелуя и отбив его руки, я изо всех сил пыталась восстановить дыхание.

— Тебе все равно надо переодеться… — Матвей притянул меня обратно…

И тут уже я хихикнула, глянув на его лицо вблизи.

— Что? — он недовольно нахмурился, явно не понимая, с чего такое веселье, когда у человека в штанах все горит и просит совсем другого отношения.

— У тебя… у тебя рот в помаде… красной… от меня… — сложившись пополам, я смеялась уже в открытую…

— А чтоб тебя! — выругался он, отгибая зеркало … и включая подсветку. — Вот теперь точно «пересидим»… Ничего-ничего, дома отработаешь… Сегодня точно не отвертишься… — бормотал сердито, пытаясь руками стереть стойкую помаду с лица — безуспешно, судя по тому, как росла интенсивность его ругани. — Дай что-нибудь! У тебя ж наверняка есть какая-нибудь хрень…

Я порылась в сумке, вытащила пачку мокрых салфеток и, уже икая от смеха, предложила ему одну.

— Если не сотрется, я тебе устрою… — не договорив, он выхватил ее из моих рук и принялся с таким неистовством тереть свое почти-бородатое лицо, что мне даже жалко его стало.

— Дай, помогу… — я отдышалась, вытащила новую салфетку, встала на колени и чуть пригнувшись под низкой крышей, принялась помогать ему, аккуратно стирая следы ярко-алой помады.

Донской странно замер, откинув голову на сиденье, и под его пристальным взглядом мои движения постепенно становились все более заторможенными, руки более тяжелыми — будто он погружал меня в какой-то гипноз…

Наконец, я совсем остановилась и опустила глаза, комкая в руках испачканную салфетку.

— Что-то не так?

Он еще помолчал, потом поднял руку и провел костяшками пальцев по моей щеке — поразив меня контрастом их прохлады и жаром моей собственной разгоряченной кожи. Пальцы спустились к подбородку, подняли за него мое лицо.

— Очень многое, Максимова. Очень многое не так.

Резко отпустив меня, он вышел из машины. Я тут же выскочила следом — сама не знаю, почему.

Хотя вру, знаю — мне безумно хотелось, чтобы он все же договорил. Чтобы конкретно и популярно объяснил, что именно не так. И желательно, без своих вот этих вот своих хамских шуточек.

— Матвей… — начала было, но меня перебил окрик со стороны угла здания — женский, высокий и немного визгливый.

— Мэтти! Дорогой! — мы оба оглянулись — прямо на нас неслась полная дама в накинутом на плечи мексиканском пончо и с совершенно лысой головой. — Только не говори мне, что ты тоже куришь!

— В машину! Быстро! — зашипел мне Матвей и только сейчас я заметила, что стою без куртки.

Во всей своей красе порнографической горничной.

Мы немного замешкались, и через секунду прятаться было поздно.

Подлетев к нам, лысая дама резко остановилась, уставившись на меня, и только тут я увидела, что она не лысая, а наголо обритая, с набитой через всю голову — от лба и до шеи — татухой, напоминающей драконий гребень.

— Здравствуй, Аля, — обреченно сказал декан.

Ой, мамочки… Я шагнула назад, пытаясь как-то слиться с машиной — благо и она, и мое платьишко черные. Если не считать передника.

Вот теперь, поняла я, мы влипли по полной.

Ничего не поможет — никакие доказательства, никакие уверения, что это ошибка, что просто вот такой конфуз случился. Завтра все, кто имеет к нам с деканом хоть какое-то отношение, будут знать, что я — проститутка, что декан снял меня в одном из городских борделей, и только ради собственной репутации выставляет своей невестой…

Всё. Столичная жизнь моя кончена, можно смело уезжать домой.

— Но Мэти… — прошептала вдруг художница — таким восхищенным голосом, что я невольно вздернула голову. — Это же гениально! Деконструкция как она есть! Даже я бы не додумалась!

— Эээ… — начал было Донской, переглянувшись со мной, но Аля не слушала, явно погруженная в свои собственные представления о происходящем.

— Или это ты придумала, девочка? А, впрочем, неважно! Но какой эпатаж! — оглядывая меня, художница возвела руки к небу. — Какая экспрессия! А эти сетчатые чулки — будто рваные? А размазанная по лицу помада? Это же чистый постмодерн! Да и нарядиться до такой степени откровенно в пику всем подозрениям и сплетням… Так держать, девочка! Твое тело — только твое! Как хочешь, так и одевайся, и пусть шовинисты подавятся своей ненавистью!

Она вдруг замолчала. Сделала горестное лицо и покачала головой.

— Увы, не поймут. Не у нас. Нельзя!

Я уже смотрела на нее с опаской — как на пока еще спокойную, но грозящую стать буйной сумасшедшую.

— Что… нельзя?

— Нельзя метать твой бисер перед свиньями. Твое воззвание уйдет в никуда — не поймут, не оценят… ЗАКЛЕЙМЯТ!

Последнее слово она произнесла с такой торжественностью, что я даже прониклась, чувствуя, как меня приобщают к чему-то великому.

— Забирай ее домой, Мэтти! Я не могу позволить тебе утопить этот замечательный цветок в дерьме!

— Но… — я не знаю, что хотел сказать декан, но Аля была непреклонна, выставив руку ладонью вперед.

— Я скажу всем, что виделась с твоей милой невестой, и отныне буду затыкать рот каждому, кто посмеет даже заикнуться о том, что она женщина легкого поведения. Прощайте!

Художница развернулась и с высокой поднятой головой поплыла обратно — туда, откуда появилась, похожая на маленького, кругленького, забывшего как летать дракона.

— Что это было? — прошептала я, вконец напуганная.

— Не знаю, — честно признался Донской — тоже шепотом. — Но, похоже, нам поверили.

— Это замечательно, — я прокашлялась, заставляя себя повысить голос. — И что теперь?

Он медленно повернул ко мне голову и оглядел с ног до головы — будто смаковал взглядом. Потом широко и хищно улыбнулся.

— Теперь… мы поедем ко мне… И устроим уборку.