Глава 23

Андрей

Перекидываю себе номер ублюдка и удаляю все с телефона Василисы. Незачем ей читать. Это теперь моя проблема. Поднимаюсь с кресла, прохожусь по комнате. Внутри зудит от желания разнести всех, кто причастен к страхам девочки. Я же найду тебя, мразь. Хозяин. Я же тебя ботинки свои заставлю вылизывать и обливаться кровавыми слезами.

Снова выхожу на балкон, курю, сжимая в руках телефон Василисы. Хочется ответить этой мрази. Но нет, пока нельзя. Вынимаю сим-карту, ломаю ее и вставляю назад. Пусть походит пока без связи. Не нужно Василису тревожить. Я еще помню тот животный ужас в ее глазах. Мне даже страшно представить, что с этой девочкой делал «хозяин».

Закрываю глаза, глубоко затягиваюсь, тушу окурок, иду в спальню, оставляя телефон Василисы там, где лежал. Пытаюсь надеть часы, от ярости подрагивают руки. Часы выскальзывают из рук, шумно падая. Поднимаю их и замечаю, что Василиса проснулась. Глубокий вдох, беру себя в руки. Надеваю часы, рассматривая девушку.

Такая трогательная с утра, растерянная. Каждый человек после сна выглядит помятым. К Василисе это не относится. Она мягкая, тёплая, губы припухлые, как ребёнок, которого хочется потискать и залюбить.

— Который час? — торопливо поправляет маечку и приглаживает волосы.

— Почти семь, — посматриваю на часы.

— Люба меня убьет, если опоздаю, — соскакивает с кровати и несется к двери.

— Стой, — хватаю ее за руку, притягивая к себе. Растерянно смотрит на наши руки, но не вырывается. — Спасибо, — произношу, убирая волосы с ее лица. Со вчерашней ночи я получил молчаливое разрешение на касания. И пользуюсь этим разрешением по максимуму.

— За что? — открыто смотрит мне в глаза, словно еще не пришла в себя после сна и не понимает, что происходит.

— За близость, — понижаю голос. Очень хочется ее поцеловать.

— Ничего же не было…

— Очень много чего было. Я не про секс. То, что было, гораздо интимнее, — тянусь к ее губам… Мне по-животному хочется зарыться в эти растрёпанные волосы, притянуть ее к себе и жадно поцеловать. Но я как никогда аккуратен. Василиса отшатывается. Снова стена, разрешение на касания у меня есть, а на поцелуи нет. Она мягко вырывает свою ладонь, разворачивается и выходит из комнаты.

Ладно. Окей. Пусть так.

Меня вдруг посещает мысль, что я уже насмерть влюблен в эту женщину.

Нет, это ни хрена не прекрасное чувство. Это болезненно, это мучительно и невыносимо. Особенно с нашими данными.

***

— Как заходим? Тихо или борзо? — интересуется Димон.

Мы стоим возле дома отца Василисы, уже темно, нам не нужны лишние свидетели. Он дома, в одной из комнат горит свет.

Все, мне сорвало планку.

Выжидать и заботиться о моральной стороне уже нельзя. Я очень надеюсь, что Василиса давно не питает никаких теплых чувств к папе и не казнит меня за этот беспредел. Прости, моя девочка, по-другому никак, не хочу я тебя пытать.

— Тихо, но борзо, — ухмыляюсь я, затягиваясь сигаретой.

В общем парни мне не нужны, с немощным нариком я справился бы и сам. Пара парней в камуфляже с оружием – здесь больше для антуража. Для психологического давления.

— В ворота заходим без шума. Дальше ты, Димон, выносишь дверь и проходишься по комнатам в поисках лишних. Ты, Саня, хватаешь мужика, скручиваешь и утыкаешь мордой в пол, можешь пару раз постучать его фейсом, но не сильно, не дай бог кони двинет раньше времени. Дальше я сам с ним пообщаюсь, вы – больше для устрашения.

— Ясно, устраиваем шоу, — усмехается Саня, натягивая балаклаву на лицо.

— Да, погнали, — выходим из машины. Саня перепрыгивает через забор, открывая нам калитку. Заходим. Димон без усилий выносит хлипкую дверь, создавая шум, и тут же идет осматривать комнаты на наличие посторонних. На шум выскакивает отец Василисы.

— Это что за беспредел?

Нам везёт, он сегодня трезв, но выглядит все равно бомжевато. Засаленные штаны, мятая футболка, заросший, худощавый, нездоровая желтизна на лице, как признак распада печени. Недолго ему осталось…

— Вы кто нах*й так… — не успевает договорить, поскольку Саня укладывает его мордой в пол.

— Да от кого вы? Я давно не в деле! — не унимается мужик.

— Рот закрой! — сквозь зубы проговариваю я, и Саня за волосы стучит его мордой по полу. Мужик скулит, но рот закрывает.

— Чисто, — встает позади меня Димон.

Осматриваюсь, морщась. Дом в полном запустении. На окнах жалкие остатки былого уюта, пожелтевшие оборванные занавески, давно засохшие цветы, грязные обои, липкие полы, разбитая мебель, воняет дешёвым табаком и перегаром. Тошнотворный запах.

— Посади его, — указываю Сане на стул.

Парень за шкирку поднимает мужика и сажает на ближайшую рухлядь, именуемую стулом. Сам садиться куда-либо в этом гадюшнике я не решаюсь. Мужик уже не дёргается, только утирает струйку крови из носа. Это ему еще повезло, Саня был крайне аккуратен, почти любя, воткнул его в пол.

— Ты кто такой? — спрашивает мужик, правильно понимая, с кем надо разговаривать.

— Не помнишь меня? — интересуюсь я, заводя руки за спину, которые чешутся раскрошить его рожу. Ведь дело не в том хозяине жизни, который истязал мою девочку не один год. Мрази, моральные уроды есть и будут всегда. Настоящее же чудовище здесь – этот гниющий отморозок. Это он позволил, чтобы его дочь…

Стискиваю челюсть, потому что сейчас мне нужна трезвая голова и нельзя даже думать в эту сторону.

Пока мужик пытается вспомнить меня, перевожу взгляд на парней.

— Оставьте мне ствол и ждите на улице, — велю я. Не хочу, чтобы парни знали, что происходило в прошлом Василисы. Это ее личное и теперь мое тоже.

Димон отдаёт мне ствол, и парни выходят. Нет, я не собираюсь применять оружие. Я не бог, чтобы распоряжаться жизнью этого мудака. Нет, я не сердоболен, но боюсь, что не вправе обрывать жизнь отца Василисы.

— Ааа, вспомнил, — вдруг озаряет мужика. — Ты новый еб*рь Васьки. Эта шалашовка послала тебя выбить у меня документы на хату? Так хрен вам! — усмехается гнилыми зубами. — Дом мой, пока не сдохну, а потом тоже вам не достанется, я его переписал, — сообщает он.

Мне вообще плевать, что он несет, я медленно прикуриваю сигарету и рассматриваю урода, пытаясь найти в нем хоть что-то человеческое. Но так ничего и не нахожу.

— За долги отдал? Или отжали? — равнодушно интересуюсь я, глубоко затягиваясь.

— Да хоть и за долги, это мой дом. Васька ушлая, ничего не получит. Пусть ее еб*ря обеспечивают.

Меня начинает утомлять эта беседа.

— Заткнись и отвечай на мои вопросы, — говорю тихо, но сквозь зубы.

— За сколько ты продал дочь?

— Чего? — делает вид, что не понимает.

— Я не попугай повторять по два раза. Будешь тупить – буду отстреливать тебе конечности. Как говорится, через боль рождается истина.

— Ой, только не надо меня пугать. Пуганый уже.

Прикрываю глаза, еще раз глубоко затягиваясь.

Взвожу курок, навожу ствол на ногу мужика, прицеливаюсь.

— Да ладно, ладно, не нервничай, я скажу! — трусливая собака. — Что ты хотел знать?

— Я задал свой вопрос.

— Я не продавал ее, она сама.

— Забыл уточнить, что за ложь я буду стрелять без предупреждения.

— Да бля! Да, Тимур заплатил за нее! Больше, конечно, списал мои долги, но и сверху подкинул.

— И как себя чувствует отец, продавший юную дочь? — холодно интересуюсь я, кидаю бычок на пол и тушу его ботинком.

— Ой, не надо делать из меня уебка. Она сама перед Тимуром задницей крутила. Да и отдав ее ему, я сделал только лучше. Тимур не последний человек в этом городе, всегда при бабках. А эта блядская натура сбежала от него.

— Во благо, значит, все, — констатирую я, выдыхая. — Что за животное ты такое?

Вопрос, сука, риторический.

— Хотя даже животные с детьми так не поступают. Ты же психику девочке сломал. А она у тебя красивая, умная, добрая. А ты из-за дозы и долгов подложил ее под мужика. Стоило оно того?

Вопрос снова риторический.

Вынимаю из кармана шприц, сбиваю пальцами колпачок и с размаху втыкаю иглу мужику в ногу, опуская палец на поршень.

— Эээ, ты чего? Что это? — начинает дергаться мужик.

— Будешь дергаться – это окажется в тебе, — спокойно отвечаю я. — Ты моральный урод и отброс общества, гниющий мусор, и мне уже плевать на тебя. Вопрос в другом: кто такой Тимур и как его найти?

— А, ты не знаешь – так и я не знаю. Давно не видел его.

— Окей, все, что знаешь про него, — киваю.

— Да ничего я не знаю, — отмахивается. А это ложь. Гнилая тварь боится, что некий Тимур потом его закопает.

— В шприце то, что ты так любишь, за что продал душу и человеческий облик. Здесь чистейший «Бодрый». Несколько доз. Ты кайфанешь последний раз. Знаешь, что тебя ждет после такой дозы?

Кивает – знает. Ошибочно полагать, что наркоманам не страшно сдохнуть. Страшно. Всем страшно.

— Так вот я вколю в тебя это, если ты не скажешь мне правду. Степень правды буду определять я. Спрашиваю еще раз: кто такой Тимур?

— Тимур – это Бай. Не поверю, что ты не слышал.

Бай… Задумываюсь. Да слышал, в принципе. Мне уже ничего не нужно от этого отморозка, я знаю, кто такой Бай и как его найти.

— Ты реально веришь, что наркоторговец и содержатель борделей принес твоей дочери благо?

— Да, а что ее ждало со мной? Скурвилась бы. А так трахалась бы с одним мужиком, которому для нее ничего не жалко.

Не выдерживаю. Размахиваюсь и ломаю ублюдку челюсть. Он отлетает, падая со стула. Скулит, зачем-то закрывая голову руками. И мне хочется добить его. Но…

В его ноге так и остается торчать шприц.

— Сделай одолжение, вколи в себя эту дурь сам, последний раз, — говорю ему я. — Иначе после того, как я подробно узнаю, что с ней делал Бай, я тебя прирежу, как собаку.

Разворачиваюсь, выхожу, пряча ствол.

Глотаю прохладный воздух, пытаясь отдышаться. Мне кажется, я провонял смрадом и гнилью, которую источает этот живой труп.

Бай, значит...