Глава 7

Мы просто обнялись, а мне уже так хорошо

Из машины её приходится доставать. Словно кот лапой мышку из норки, вытягиваю и в дом тащу. Ни о чём не спрашиваю.

Взгляд тупит и послушно идет. Она явно в шоке от своего поступка, но масштабов последствий ещё не осознала.

— Кофе, воды? — предлагаю, закрывая за нами дверь. Она пробует выдернуть руку, но я крепко держу. — Вина?

Кивком в сторону лестницы показываю, где на нижней ступеньке оставил недопитую бутылку.

— Если можно.

— Бокалов нет, — уточняю на всякий случай и разворачиваюсь к лестнице.

Соня упирается. Подмывает спросить, зачем приехала, если два шага в сторону спальни сделать страшно, но сдерживаюсь. Руку отпускаю. Больше не сбежит — по глазам вижу.

Вино она допивает за раз.

— Мы ведь взрослые люди, Никита? — спрашивает, проглатывая терпкую жидкость.

Серьезная такая. Брови сдвинула, но моргает часто-часто, стыдливо отводя глаза.

— Разумеется, София.

Отвечаю типа на серьёзе, хмурю лоб, а сам еле сдерживаюсь, чтобы не заржать.

— Я не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо, — бросает взгляд исподлобья.

— С чего бы вдруг? Никогда такого не было и не будет.

— А ты не считаешь меня, — запинается, подбирая нужно слово, — странной?

— Странной? — театрально хмурюсь и выдерживаю паузу. — Ты необычная, Птичка, — подхожу ближе, — красивая, талантливая, смелая… И очень сексуальная, — последнее слово произношу почти шепотом — оно должно сменить вектор нашего разговора.

Ее взгляд смягчается и доверчиво цепляется за мой. У меня дыхание сбивается, так хочется её поцеловать. Обхватить дрожащие губки и долго-долго ласкать, пока все её сомнения не утонут в моей нежности.

Подхожу вплотную.

— Мы же не делаем ничего ужасного? — она распахивает невероятные глаза и въедается ими в мои.

Я мотаю головой. Наклоняюсь и уже почти целую, когда она заметно вздрагивает и сипит:

— Почему же мне так страшно?

Беру ее за плечи и мягко притягиваю:

— Сейчас пройдёт. Иди ко мне.

И крепко обнимаю. Её тело напряжено. Твёрдое, как камень, но всё равно до одури приятное. Припечатываю его к себе и перестаю дышать, чтобы не спугнуть момент. Соня тоже замирает на секунду, а потом обвивает меня руками чуть выше талии и склоняет голову на плечо. Немного расслабляется.

Легкий ветерок ее дыхания щекочет кожу у основания шеи и запускает из этой точки волну мурашек. Они бегут по плечам и скатываются по спине. Медленно тяну в себя аромат Сониных волос и блаженно прикрываю глаза.

Мы просто обнялись, а мне уже так хорошо.

— Легче? — спрашиваю в золотистую макушку.

— Угу, — отвечает со вздохом и прижимается крепче, устраиваясь поудобней.

Притирается щекой и ещё раз вздыхает. Моя и без того довольная рожа расплывается в улыбке. Сердце на радостях такие басы выдает, что ребра вибрируют.

— Я рад, — признаюсь искренне и легонько поглаживаю выпирающие уголки лопаток. Она снова жмётся и притирается, давая понять, что ей нравится.

Теперь мои руки не остановить. Правой веду к пояснице, левой — к шее и плечам. Поглаживаю вполне невинно, но в джинсах становится тесно. Стоило потрогать ее худенькую спину, как одно за другим проснулись воспоминания.

Долго я так не выстою. Хочется взять Софию за руку, отвести в спальню, раздеть и незамедлительно продублировать все те яркие моменты, которые так отчетливо помню.

Словно улавливая моё настроение, Птичка отстраняется.

— Вина больше нет? — спрашивает, наивно хлопая ресницами.

— Увы, — развожу руками.

— Эх, — вздыхает с сожалением, но через секунду радостно вспоминает: — А у меня есть в багажнике. Клиенты-французы презентовали. Бордо, кажется. Должно быть хорошее, судя по коробке.

— Бордо в коробке не может быть плохим.

— Я принесу! — она отстраняется и идет к двери.

— Давай тогда поужинаем, что ли?

— Хорошая идея! — радостно отзывается и почти вприпрыжку выбегает из дома.

Смешная. Хочет секса не меньше моего, но боится сразу за двоих. Любой повод оттянуть неизбежный момент сближения воспринимает как спасение.

Мы сервируем стол двумя кофейными чашками и открытыми боксами с остывшей едой. Микроволновая печь в кухне не предусмотрена, на плите разогревать не в чем. Тарелок в доме тоже пока нет. Зато есть штопор и бутылка хорошего вина.

— За встречу! — произносит Соня, взмахивая чашкой с вином.

— И за взаимопонимание, — предлагаю, усмехнувшись.

Она хмыкает в ответ. С пониманием у нас не заладилось.

Глухо чокаемся керамическими сосудами, пьём и набрасываемся на еду. Она совсем остыла, но всё равно вкусная. Начав есть, я осознаю, что голоден как дикий лев. Соня тоже лопает за обе щеки. Мы даже не разговариваем. Молча жуём каждый свой ужин, изредка поглядывая друг на друга.

В кухне яркое освещение. С любопытством рассматриваю её хорошенькое личико и замечаю небольшое пятнышко над правым уголком губ.

— У тебя что-то прилипло, — тянусь и аккуратно растираю его большим пальцем. Пятнышко не убирается.

— Не пытайся, это родинка, — улыбается Соня.

— Откуда? Раньше не было, — удивляюсь.

— Появилась, — пожимает плечами. — После ро… — на половине слова замолкает.

— После родов, что ли? Я знаю про дочь…

Птичка заметно меняется в лице.

— …Наводил справки, — признаюсь. — О твоей компании и о тебе, естественно. Обычная практика…

Медленно кивает. Выпрямляет спину, пытаясь этой позой придать себе уверенности. Некомфортно ей.

— …Как зовут дочку?

У нее глаза округляются и зрачки на всю радужку расползаются. Паникует.

— Николь…

Теперь и я плечи расправляю. Вот это поворот. Она назвала дочь в мою честь? Неожиданно, но приятно, чёрт возьми!

— …Мне давно нравилось это имя, — оправдывается Соня.

Я угукаю, стараясь не транслировать вспышку восторга, но физиономия, само собой, расплывается в счастливой улыбке. Пока Соня не задает встречный вопрос:

— А как зовут твоего сына?

— Александр, — просто называю имя и возвращаюсь к стейку, сосредоточенно пилю вилкой оставшийся кусок.

— В честь дедушки, — догадывается. — Он умер?

— Отец? — Удивляюсь ее вопросу, но потом вспоминаю, что такие слухи гуляли в интернете. — Его парализовало в прошлом году. Не ходит, плохо говорит, но дышит без аппаратов и ест сам.

Забрасываю неподдающийся кусок целиком в рот и долго жую. С ней о семье говорить не хочется. Сын, жена, отец с мачехой… В данный момент все они существуют в какой-то параллельной жизни у другого меня, живущего далеко отсюда.

Соня спешно допивает вино и протягивает мне пустую кружку:

— Налей еще, пожалуйста.

— Решила напиться и забыться? — шутливо интересуюсь, наливая до краев.

— Было бы неплохо, — закатывает глаза, отхлебнув немного. — Но сначала мне нужно позвонить.

Она выходит на террасу и плотно задвигает большую стеклянную дверь. Я не слышу, о чём она говорит, но по мимике определяю, что с дочкой. Крутится на месте, раскачивается, руками во все стороны машет. Морщит нос, губки бантиком складывает и хохочет. Такая милая — сплошное удовольствие рассматривать!

Возвращается спустя пять минут довольная, как слон.

— С кем сейчас твоя малая? — вижу, что она не прочь о ней поговорить.

— Она на отдыхе с двумя бабушками. Им весело. Готовятся к завтрашнему балу овощей, — хохочет, плюхаясь на диван. — Ника постоянно придумывает балы, на которые нужно наряжаться, как на Хэллоуин. Прошлый раз мы все были насекомыми.

— Пауками и жуками, — догадываюсь.

Присаживаюсь рядом и протягиваю ей кружку с бордо.

— Бабочками и пчёлками, — исправляет и отпивает немного. — Жуки, пауки и мухи — это фу, — кривится, — они противные! Николь живёт в окружении прекрасного и любит, когда всё красиво.

— Растишь из неё божьего одуванчика?

— Боже упаси! Она сама растёт, я только наблюдаю. Николь скорее дьяволёнок, чем цветочек. У неё необычайно сильный внутренний стержень. Делает только то, что хочет. Ты представляешь, она всегда знает, что хочет! Я не была такой.

Соня откидывается на мягкую спинку дивана и продолжает улыбаться, но уже иначе — как-то грустно, без былого задора. Я все равно засматриваюсь. Как органично она смотрится здесь. В этом доме, на этом диване, рядом со мной. Жаль, что наши судьбы разошлись. Возможно, с ней я был бы счастлив.

— Ты больше ничего не хочешь спросить?

Она закусывает губу. Всегда так делает, когда волнуется. Я слегка вздрагиваю, стряхивая глупую сентиментальщину, заполонившую нетрезвую голову.

— Много чего хочу. И спросить, и сказать, но больше сделать. Допивай, я покажу тебе второй этаж, — беру её за руку и крепко сжимаю пальцы, давая понять, что возражения не принимаются.

Птичка кивает и выпивает всё, что осталось в кружке. Глаза у нее хмельные.

Мы с ней прилично выпили за вечер. Но это же вино, разве можно им напиться? Однако стоит нам дойти до лестницы, становится понятно, что мы оба в дупель.

Ступеньки кажутся слишком крутыми и какого-то чёрта их слишком много. Прям дофига! И как я раньше не замечал? Лифт поставить, что ли?

Поднимаемся мы долго. Соню приходится тащить.

— Тот диван был таким удобным! Зачем ты тянешь нас наверх? — возмущается она.

— Нам надо в душ, Птичка. Желательно холодный. Твоё бордо нас ухайдокало.

— Ухай… чего? — хохочет.

— Докало, — тоже смеюсь. — Прикокнуло! Убило и расплющило короче.

— Скосило и размазало! — добавляет Соня и заливается смехом.

— Дало по шарам и раскатало, — подхватываю эту игру в синонимы.

— Прихлопнуло и растерло, — не унимается Птичка.

Мы падаем от смеха и последние ступеньки преодолеваем ползком.

— Знатно долбануло, — подытоживаю, когда добираемся до второго этажа, и шумно выдыхаю.

Живот от смеха чуть не лопнул!

Соня театрально выкатывает глаза:

— Мы теперь долбанутые?

— Однозначно!

Кое-как мы поднялись и теперь сидим на полу и угораем со смеху. Стопудово завтра башка будет болеть у обоих.

— Спроси у своих французов, где они взяли это вино. Хочу пару ящиков домой прикупить, — прошу в шутку.

— Сейчас узнаю, — с готовностью отзывается Соня, — только я телефон внизу оставила.

— И я свой на диване забыл. Не-не, — торможу ее порыв спуститься, — второй раз мы можем не подняться.

От приступа смеха мы отдышались, но все еще сидим на полу и улыбаемся. Оба под действием эндорфина, захмелевшие и прибалдевшие. Давно мне не было так весело и так легко.

Давно — это почти три года.

Я протягиваю руку и глазами указываю на одну из дверей. Соня закусывает губу и кивает. Послушно встает и идёт следом.

На этаже всего три комнаты: детская и две практически одинаковые спальни. Я остановился в той, у которой окна выходят на море.

— Ого, — только и произносит София, подходя к открытому окну.

Вид из него открывается потрясающий. Днем хорошо видно бухту, а ночью кажется, что море начинается прямо за окном.

Соня оказалась права: дождь прошел стороной. Вдалеке бесшумно мелькают зарницы. Гроза ушла за горизонт и освещает вспышками бескрайнюю гладь воды.

Я остаюсь стоять в дверном проеме. Смотрю на тонкий силуэт на фоне панорамного окна, и меня накрывает странным чувством. Птичка, окно, морской бриз и легкое возбуждение… Какое-то невероятно острое дежавю.

Медленно подхожу и становлюсь за спиной Сони. Близко, но не дотрагиваюсь.

Тогда ведь все было иначе. Вместо моря океан, окно в два раза меньше, а мы свободней и беспечней. Но у меня такое чувство, что прошлое перемешалось с настоящим, и мы потерялись в этом безвременье.

Прикрываю глаза и шумно тяну в себя воздух. Улавливаю знакомый аромат её кожи. Она все так же пахнет летом и счастьем.

Соня едва заметно вздрагивает.

— Замёрзла? — осторожно опускаю руки ей на плечи. Вздрагивает ощутимей и мотает головой. Ее спина вновь напряжена. — Мы взрослые люди, — напоминаю смешливым шёпотом, легонько касаясь губами волос. — Не стоит так нервничать. Я тебя не съем, разве что покусаю немного. Раньше тебе нравилось. Помнишь? — шепчу в ухо.

Птичка резко разворачивается:

— Можно мне в душ? — голос дрожит.

— Конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Это твой дом, — напоминает и отстраняется.

Рукой за горло себя схватила, дыхание рваное, взгляд блуждает. Я кайфую рядом с ней, она рядом со мной паникует. Хреновый энергообмен получается, но я не остановлюсь.

— Там на полке есть чистые полотенца, — кивком показываю в сторону ванной комнаты.

— Я быстро, — обещает и скрывается за дверью.

Внизу уже второй раз звонит телефон. Неймётся кому-то нагрузить меня проблемами. С хорошими новостями среди ночи обычно не звонят. Придется ответить.