Глава 25

Игнат

Я думал, что времени паршивее того, что было после аварии, в моей жизни уже не будет. Но последние две недели легко могут с тем временем посоревноваться.

Сначала Андреич с его выговорами о том, что я слишком рассеян, срываюсь на учеников и вообще веду себя непедагогично. А я что ли педагог? Да и как мне не срываться и не быть рассеянным, когда я после того проклятого похода в больницу ни о чем, кроме изгибов Полины думать не мог? Залип. Завис. Попал конкретно. Не помню за собой таких моментов зацикленности. Не помню, чтобы так много думал о ком-то одном. Много дней подряд. Много часов. Все мое время теперь принадлежало ей, все мои мысли, все мои долбанные сны, после которых бороться с эрекцией привычным способом было уже недостаточно, да и в конце концов противно.

Я так и не пошел к ней больше. Не смог. Да куда мне? С моим-то слишком впечатлительным мозгом. И не только мозгом.

Я не смог. Звонил несколько раз ее врачу, справлялся о ее здоровье, но на большее меня не хватило. Знаю, по-скотски это, учитывая то, по чьей вине она оказалась в долбанной больнице. Знаю, не по-мужски и вообще как-то трусливо. Но я боялся тех эмоций, что порождала её близость. Я боялся их, как боятся пугающую, неизвестную, плохо неизученную болезнь, от которой плавятся мозги, перестает слушаться тело, и в конечном счете на хрен отказывают все тормоза.

Я маялся, психовал и раздражался на всех вокруг. А мой собственный брат, вместо поддержки, только усугублял ситуацию, заставляя меня злиться, выходить из себя, скатываясь все ближе и ближе к краю своей выдержки и самообладания.

В новогоднюю ночь я, как дурак, обвешанный пакетами с едой, наивно полагая, что мой брат, маящийся бездельем, хотя бы нарядит елку, завалился домой, и застал картину, от которой мне тут же захотелось вышибить братцу мозги. Он и какая-то полуголая девица, замотанная в блестящую разноцветную мишуру, по-идиотски хихикающая на каждое Ванькино слово, сидели на нашей кухне и с невозмутимым видом курили чертов косяк.

Мне стоило только услышать запах, еще до того, как я их увидел, в моих глазах потемнело от ярости. Ваня переходил все границы и абсолютно того не осознавал. Он же бестолково гробил себя! Хоронил свои амбиции, да и вообще свою жизнь, и танцевал на их могиле с уже прилипшей к его лицу дебильной улыбкой. Он несся к тупику на полной скорости.

Я так орал в тот вечер, что стекла в оконных рамах ходуном ходили. Выгнал девку вон и больше часа отчитывал брата, надеясь вправить ему мозги. Не помогло. Он даже не обиделся на мои резкие слова и откровенные оскорбления, которых было в избытке. Пару раз попытался отшутиться, пару раз что-то невнятно вякнул, но ни разу, и ни слова — в своё оправдание. И уж тем более я, как ни требовал, так и не дождался его заверений и обещаний отказаться от этого дерьма. Ему было плевать на мой гнев, что так и пер из меня через край. Ему было насрать на мои слова, и его не трогала моя забота. Ему было плевать на всё.

Не выдержав, я позвонил отцу. Сам не знаю зачем, наверное, чтобы сорваться на ком-то ещё, обвинить ещё кого-то, кроме себя, в том, что происходит, переложить эту ношу ещё на чьи-то плечи, разделить с кем-то порцию яда, предназначенного только мне. Я снова орал, орал до сорванных связок. Упрекал отца, винил в том, что он, приютив сына у себя, даже не заметил, как тот превратился в конченного наркошу.

Я обвинял его во всех возможных бедах, вспоминал ему все его промахи. И то, как он ушел, когда мы были совсем мелкими пацанами, и то, как испортил жизнь нашей матери, и то, как никогда не интересовался нашей жизнью. И нахрена, вот нахрена он взял к себе Ваньку? Зачем позволил ему жить у себя? Херов благодетель. Он только хуже сделал. Лучше бы он и дальше не появлялся в нашей жизни. Лучше бы и дальше жил на своей работе и трахал своих секретарш-проституток.

Я кричал, брызжа слюной, и мне казалось, что из меня вот-вот полезут яростные шипы. Мне казалось, что вот сейчас отец скажет хоть что-то, неважно что, и я взорвусь. Меня просто разорвет на куски от гнева.

Но отец так ничего и не сказал. Да он даже недослушал меня. Он, как и все нормальные люди, праздновал Новый год, и вряд ли был настроен слушать мою вонь. Отец просто повесил трубку. Почти сразу же.

И меня не разорвало. Наоборот, вдруг накатило такое опустошение и апатия, будто от меня кусок оторвали и выкачали все силы.

Не было чувств, эмоций, желаний. Абсолютное беспросветное ничего. Где-то на краю сознания мелькнула дурная мысль, хотя в далеком прошлом — вполне привычная, что неплохо было бы напиться, надраться в хлам, ведь это то, что всегда помогает.

Мысль хлестнула по сознанию, и наверное в этот самый момент я вдруг понял брата. Понял то, что казалось бы таким очевидным, не будь я так слеп и зациклен на себе.

Не от безделья Ванька все это делает, не от дурости и не ради веселья. Ему хреново. Он не справляется. Он потерял всё, и Кира с её отстраненностью стала последней каплей. Он нашёл единственный способ окончательно не скатиться в депрессию и хоть как-то остаться на плаву. Я же вместо поддержки, только подтолкнул его ближе к краю.

Я как всегда всё испортил.

Обругав себя последними словами и по обыкновению поудивлявшись, как можно быть таким непроходимым толстокожим тупицей, я всё же взял себя в руки и на следующий же день отправился искать заём. До нужной мне суммы оставалось немного: три-четыре месяца плодотворной работы. Но сейчас я чувствовал — тянуть больше нельзя. Ваню надо вытягивать. Ему необходимо дать надежду, встряхнуть, заставить работать над собой, тогда к нему вернётся былая стойкость. Реабилитация ему поможет, я был уверен.

Однако взять кредит не удалось: что в такси, что в спортклубе я работал неофициально, с такими, как я, весьма неохотно делились деньгами. Не зная, что еще предпринять, я прибег к последнему, самому удобному, но самому нежеланному варианту — позвонил Кире. Пришлось выложить ей все начистоту. О чем я довольно быстро пожалел, ведь она, хоть и без секунды раздумий достала нужную сумму, но после — битый час меня отчитывала за то, что сразу к ней не обратился. И еще час пыталась вправить мне мозги, внушая, что я ни в чем не виноват, и ругаю я себя и мучаюсь совестью напрасно и себе же в ущерб.

Покинул я Киру с достигнутой целью, но выжатый как лимон после ее мозговыносящей работы с моим «закомплексованным сознанием». Думал, что вот сейчас все наладится, дела пойдут в гору, черная полоса сменится белой. Но в тот же день в зале появилась Полина.

Не знаю, наверное со стороны нормальному адекватному человеку показалось бы, что ничего такого уж страшного не произошло. У меня же было ощущение, что она просто взяла и раздавила меня, как давят, и даже не замечают этого, ползающих под ногами букашек. Казалось, я реально чувствовал, как ломаются кости, лопаются легкие, и рвутся мышцы, как внутренности затапливает густой теплой кровью. Мне не было бы так паршиво, если бы она просто меня оттолкнула. Это не беда, я привык к страху, отвращению, унизительной жалости и вежливому игнорированию со стороны окружающих. Но она так смотрела… Она смотрела так, будто действительно верила в свои слова, будто я и правда хорош собой, будто я и правда какой-то там особенный.

Если бы она не дала мне повод думать, что я ей действительно нравлюсь, я бы чувствовал себя иначе. Меня бы не захлестывало от злости, с которой я не могу справиться даже спустя три дня. Я бы не сходил с ума от непонимания, что горело где-то внутри и жглось невыносимо, как спирт, вылитый на открытую рану. Я бы не прокручивал события того вечера, ежедневно, кадр за кадром, от которых сердце каждый раз начинало сходить с ума и биться, как ненормальное.

И когда это со мной произошло? Когда дурацкий орган, перегоняющий кровь, шибануло, как электрошоком, после чего он забился совсем иначе? Когда?

Когда она впервые пришла сюда?

Когда я увидел ее улыбку?

Или когда я увидел ее рисунки?

А может быть как раз три дня назад, после ее первого прикосновения? С того самого момента, когда она впервые протянула руку и осторожно, почти благоговейно коснулась моего лица. Когда я позволил подушечкам ее пальцев проводить по линии челюсти, по щеке, вверх, против щетины, против моего отталкивающего уродства, против убеждений, стереотипов и вообще всего того, что я знал об этом мире.

Ее взгляд, ее слова, ее прикосновения. От того, что я не могу выбросить из головы воспоминания, хочется шибануть себя головой о стену. От того как мой мозг тщательно записал все это, хочется пустить себе пулю в висок, вышибить нахрен этого предателя.

Я помню каждый вздох и каждое касание.

— Ты даже не догадываешься, какой ты? — Снова воспроизвожу в памяти ее образ, и то, как эти слова еле слышно произносят ее губы, пока зачарованный взгляд скользит по моему окаменевшему лицу. А меня от каждого прикосновения полосует по нервам. Будто дотрагивается и режет, кромсает лезвием. И голос ее обволакивает, пьянит, туманит разум. Влечет непреодолимо…

Мы, черт возьми, даже не коснулись губами. Были близки к этому, но нет. Она вовремя опомнилась и отшатнулась. Вот теперь было правильно. Вот к этому я привык. Страх. Страх в глазах при взгляде на мое лицо. Спасибо, хоть не отвращение.

Подобные взгляды были мне привычны, но никогда не причиняли такой тупой саднящей боли.

Зачем она все это делала? Зачем говорила те слова? Зачем дала повод думать, что я могу ей на самом деле нравиться? Зачем позволила оказаться так близко? И на хрена, на хрена все это сидит теперь в моей голове так плотно, словно гвоздь, намертво вбитый в череп?

И когда меня отпустит? Должно же отпустить в конце концов?

Сумею ли я прийти в себя, взять себя в руки, и не скулить как побитый щенок, когда она снова появится здесь, в этом зале? Смогу ли я и дальше ее тренировать?

Хватит ли мне месяца, чтобы излечиться от этой чертовой неизученной болезни?