Глава 26

Полина

Четыре недели тянулись невыносимо медленно. Я старалась занимать время чем только можно было, чтобы не замечать бесконечно долго ползущих дней: я читала, рисовала, выполняла задания психолога, записалась на онлайн-лекции итальянского художника и пересматривала их по два раза, гуляла с мамой, ездила с ней на выставку в соседний город, снова читала и гуляла, но все это не слишком помогало. Я даже однажды встретилась с Ритой, чтобы отвлечь себя от переживаний по поводу Игната, и переключиться на другие переживания, более привычные, и давно понятные.

Я думала, что Рита сможет отвлечь меня от мучащих меня мыслей, но все вышло совсем наоборот. Мы были лучшими подругами когда-то, могли говорить друг с другом часами, о любых вещах, темы для разговоров не иссякали никогда, но в этот раз между нами словно пролегла бесконечная пропасть из неловкости и отчуждения. Разговор не вязался. Рита боялась задавать вопросы мне, я не знала, что спросить у нее. Я разучилась общаться с людьми, и я не знала, чем теперь жила бывшая подруга. Чтобы хоть как-то сгладить дискомфорт, я спросила ее о Сергее. Я никогда не понимала, что их связывает, у них не было ничего общего, но они уже так долго вместе. Я спросила первое, что пришло в голову, и, как оказалось, попала на благодатную почву: Ритка, до этого неуклюже ковыряющая свой десерт, и то и дело заунывно вздыхающая, в мгновение ока расцвела. Принялась захлебываясь рассказывать об их совместных путешествиях, о планах на жизнь, о готовящейся свадьбе.

Я слушала Риту, видела ее горящий взгляд, видела, с какой любовью она рассказывает о своем женихе, и… мне было больно. Я пыталась изобразить улыбку, слушая подругу, но вид наверное у меня при этом был такой, будто у меня болят зубы, и я в конце концов просто отвернулась, уставившись в окно, а Ритка продолжала о чем-то восторженно тарахтеть, наверное даже не переживая о том, слушает ли ее собеседник.

Не знала, что слушать о чужом счастье так тяжело. Наверное, я просто завидовала. Мне подобные чувства были недоступны. Я не могла любить, я не могла заводить отношения, я не могла планировать свою жизнь. Да что там, я даже просто поцеловаться с парнем не могла, не говоря уже об остальном.

Память, как воспаленная рана, больно заныла, подсовывая мне образ Игната и кадры того вечера, того несостоявшегося поцелуя. Поцелуя, который мог бы все изменить. Который мог бы помочь мне начать все заново, переступить черту.

Глеб Николаевич говорит, что еще слишком рано. Что я должна дать себе еще немного времени. Я должна подождать. Но сколько? Разве у меня было столько? Мне казалось, что еще немного, и я потеряю Игната. И если я потеряю его, то меня уже ничего не спасет. Он был моим маяком, моим якорем, он был единственным человеком, благодаря которому мне хотелось двигаться вперед. Он делал меня сильнее, рядом с ним я оживала, ему мне хотелось улыбаться, к нему хотелось идти, с ним хотелось говорить, к нему прикасаться…

Но я не могла. Я не находила в себе сил и храбрости, я не знала, как с ним объясниться, какие найти слова. Он бы все понял, да, он бы дал мне время, чтобы привыкнуть, он бы не давил и ни на чем не настаивал. Я уверена, с ним было бы легко.

Если бы только я смогла ему объяснить… Но этого я не могла. Я не знала, что сказать, чтобы не оттолкнуть, не вызвать отторжения, неодобрения, жалости, и прочих ненужных чувств. Я прокручивала в своей голове сотни возможных вариантов, но ни один из них в моих воображаемых беседах не заканчивался ничем хорошим. В каждом из них в конечном счете я теряла Игната. Я теряла его, и все цвета снова меркли. И моя жизнь снова превращалась в бессмысленное существование.

Я не хотела снова возвращаться в свое унылое серое ничто. Слишком долгий и тяжелый путь был проделан для исцеления. Слишком много усилий приложено. Я не могла отступить.

Дождавшись окончания установленного Игнатом срока, не имея никакого плана и заготовленных слов, я все же набралась смелости и позвонила ему. С твердостью, которой на самом деле не ощущала, сказала, что месячный срок истек, и я намерена вернуться на тренировки. Игнат, с не меньшей твердостью, ответил, что это невозможно: он уехал, и вернется лишь через неделю.

Голос его был бесцветный, безразличный. Казалось, его нисколько не тронул мой звонок, и его абсолютно не беспокоило то, что он нарушает наши договоренности. Его отнюдь не интересовало, что я с этой долбанной болезнью потеряла уже черт знает сколько времени, и по его вине теперь потеряю еще больше. Его не волновало, что опасность с каждым днем подбиралась ко мне все ближе и ближе. Его это не касалось. Ему до этого не было дела. Он был занят. И ему было плевать на мои проблемы. Я даже не успела что-либо добавить, он просто сбросил вызов. Он не стал слушать. Да и зачем?

Ему было плевать на меня.

***

Игнат

Заснеженная столица, еще не сбросившая праздничные огни, хочешь не хочешь, навевала ощущение праздника. Музыка, играющая на каждом углу, улыбающиеся люди, неспешно прогуливающиеся по тротуарам, солнце, почти не греющее, но ярко отбивающееся от снежных сугробов и украшенных витрин, играющее цветными переливами. Все это вызывало странное умиротворение и веру в какое-то незримое волшебство. Веру в лучшее. Веру в то, что все наладится. Что любые ошибки можно исправить, и нет ничего невозможного.

А может дело вовсе не в праздничных огнях. Может все дело в том, что впервые за очень долгое время я увидел надежду в глазах брата. Я никогда не забуду тот его взгляд, когда я протянул ему папку с истрепавшимися от постоянного листания страницами, и стопку смятых долларовых купюр. Потерянный взгляд, непонимающий, даже испуганный.

Я никогда не хочу забывать, как этот потерянный взгляд меняется, как блестят глаза, как загорается искра, когда он наконец понимает, что я ему предлагаю. Как она разгорается в настоящее пламя, подпитанное уже настоящей укрепившейся надеждой, когда молодой врач, расписывает Ваньке этапы лечения и разъясняет ему какие-то заумные молекулярные схемы.

Я не забуду, как впервые за долгое время увидел улыбку брата, настоящую, искреннюю, радостную, когда он, пообщавшись с соседом по палате, который уже заканчивал свое лечение, после с возбужденным видом расписывал мне возможные результаты.

Я не забуду, как он обнял меня, так крепко, что затрещали кости, и посмотрел на меня с такой благодарностью, что защемило в груди. Он ничего не сказал, просто обнял, но мне больше ничего и не надо было.

Да, наверное все дело не в огнях и не ряженых елках. Я бы их даже не заметил каких-то пару недель назад. Еще совсем недавно мне не было дела до праздников. А сейчас я, с удовольствием попивая горячий глинтвейн на двадцатиградусном морозе, с кривой улыбкой наблюдал за катающимися на катке детьми, и мне тоже хотелось вытворить что-то эдакое. Схватить ледянку, и крича во всю глотку, скатиться с самой большой горы. Как когда-то в детстве.

Или повторить что-нибудь из моих самых глупых поступков. Рвануть автостопом по области без копейки в кармане, а потом добираться домой пешком. Сорок километров между прочим. Это был славный марш-бросок, до сих пор вспоминаю с содроганием.

Подраться с пьяным гаишником. Как меня пронесло, не знаю, видимо, он был реально в гавно, и ничего не вспомнил на утро, раз меня на следующий день не упекли в каталажку.

Забраться ночью в спортзал школы и сломать всех козлов, из-за которых когда-то мне прилетела тройка по физкультуре, пфф… мне! тройка! Ну как я мог не отомстить?

Ай, да нет. Это ерунда. Это еще не самый дерзкий поступок. На спор пойти на собеседование в стриптиз-клуб — вот это было да-а. Наверное, это и займет первое место в моем списочке безумств. Как же с меня ржали мои одногруппники, по воле которых я вообще подвязался на эту дурацкую затею, и как больно мне втащил тогда охранник клуба… Мда, мне есть что вспомнить. Не знаю, стоит ли этим гордиться, но глупостей я натворил предостаточно, уж точно будет что рассказать внукам.

А может это вовсе и не глупости. Может это и есть реальная жизнь. Моя жизнь. Наша. Жизнь, в которой я вечно что-то вытворял, а Ванька меня вытаскивал из передряг. Хотя и вдвоем мы чудили не меньше. У нас была насыщенная жизнь.

А сколько еще неосуществленных планов у нас оставалось. Сколько их накопилось с самого детства.

Взять палатку и пойти в недельный зимний поход. Пожить отшельниками с месяцок. Прыгнуть с парашютом. Ограбить банк, и все деньги раздать бедным. Уехать на три года в Африку к неразумным племенам, научить их читать и пить водку. Научиться играть на гитаре. Переспать с Джоли. Взобраться на Эверест.

Я усмехнулся. Мы с братом были очень разными, разного хотели от жизни, но в детстве наши мечты совпадали. В детстве мы верили, что можем достичь самых смелых целей и самый небывалых высот. Даже не так. Мы знали это наверняка!

Странно, что с возрастом, вместе с потерей веры в чудо, в Деда Мороза, зубных фей и волшебных гномов, мы перестаем верить и в себя заодно. Забиваем на свои мечты и перестаем ставить цели. Странно, что, будучи маленькими, нам кажется, что мы можем покорить этот огромный мир, а становясь взрослыми, мы теряем самих себя в этом большом мире.

Становиться таким взрослым странно, неправильно и плохо.

Но хорошо, что и к таким взрослым может вернуться вера в чудо. Хорошо, что мы не теряем ее насовсем.

— Махнем в горы, когда твоё лечение закончится? — Спросил я, повернув голову к брату. Тот с жадностью поедал сочный хот-дог, но услышав мои слова, перестал активно двигать челюстью. Посмотрел на меня сначала со скепсисом, затем задумался. А прожевав, ответил, пожав плечами:

— Почему бы и нет.

Я улыбнулся, мне понравился его ответ. Кажется, брат тоже начинал верить в то, что всё возможно. И это не могло не радовать. То, что он оживал, и то, что мы снова были на одной волне — это все, чего я хотел. Это то, что я потерял и жаждал вернуть больше всего на свете.

— Я — сноуборд, ты — лыжи. Все как раньше, — с ухмылкой заявил брат, — и я как раньше, тебя уделаю. — Изрек самодовольно, ткнув в меня пальцем.

Я открыл рот, чтобы пошутить на тему его неуклюжести, и напомнить, что последний раз, когда мы были на горнолыжке, нам было по десять, и я болел ангиной, только потому ему и удалось меня уделать, но меня прервал звонок телефона. Я вынул его из кармана, взглянул на экран, и моя улыбка тут же пропала. Внутри болезненно царапнуло, и я сильно сжал телефон в руке.

Полина. Черт возьми. Как не вовремя. Только утром думал о том, как здорово меня вся эта суета с Ванькой отвлекла от мыслей о девушке, и вот, пожалуйста — она решила о себе напомнить.

Я не видел ее и не слышал четыре недели. Возможно, если бы я и дальше ее не видел, со временем я смог бы успокоиться, забыть ее, и жить дальше, как жил. Спокойно, понятно, привычно. Но она не дала мне шанса проверить.

Телефон в моей руке разрывался громкой трелью, и Ваня пихнул меня в плечо.

— Ты собираешься отвечать или нет? — Гаркнул брат мне на ухо, пытаясь заглянуть в экран. Я отвернулся корпусом, чтобы он не увидел имя, и ответил на звонок.

Её голос слышать было бы приятно, если бы не было так неприятно. Что-то в груди сжалось до размеров одной болезненной пульсирующей точки, и дыхание сперло. Я слушал ее голос, и под ребрами жгло, а воздух входил в легкие тяжело, словно перегретый пар. Внутри и болело, и порхало, и меня снова крыло от противоречий, хотя я всего лишь услышал ее голос. С трудом понял, что она говорит, с трудом переработал смысл ее слов.

Мне не нравилось, что она говорила, она хотела начать тренировки как можно скорее. Мне не нравилось, как она говорила, так, словно она мой начальник. Мне не нравилось, что со мной твориться вся эта хрень. Это попахивало каким-то дурацким расстройством психики, и мне это очень не нравилось.

Я быстро закончил разговор, ограничившись скупым односложным ответом, и убрал телефон обратно в карман. Настроение было безнадежно испорчено. Внутри вместо приятной расслабленности, окутывавшей мое тело до ее звонка, поселился неприятный привкус горечи.

— Кто это был? — спросил брат, с интересом глядя на меня, — ты аж в лице поменялся.

Я поджал губы и отвернулся. Нехотя ответил.

— Полина. — Имя оцарапало язык, и я с силой сжал зубы, чтобы не выдать себя.

— Это та красотка, которую ты тренируешь? — Спросил Ваня через несколько секунд.

— Да, она. — Ответил я, прерывая готовый сорваться вздох.

— Вы с ней мутите? — Бодро бросил брат, кидая в урну недоеденный хот-дог и поворачиваясь ко мне, будто приготовившись внимательно слушать.

— Нет. — Процедил я сквозь зубы.

— Почему? — Послышался его полный искреннего удивления голос.

Я медленно повернул голову и со значением посмотрел на Ваню. Выразительно так посмотрел. Несколько секунд он продолжал удивленно пялиться на меня, хлопая глазами, как городской дурачок. Затем, видимо смекнув, что к чему, озадаченно нахмурился, и отвернулся.

С минуту брат молчал, усиленно о чем-то размышляя и пожевывая нижнюю губу, а потом, задумчиво глядя куда-то перед собой, сказал:

— Тебе всегда доставались самые красивые девушки. Несмотря на то, что мы близнецы, они всегда выбирали тебя. Казалось бы, какая разница, мы ж как две капли воды. Но нет. Всегда ты. Ты всегда нравился девчонкам, — брат повернул голову и посмотрел мне в глаза долгим пронзительным взглядом, — Это не изменилось.

Я скептически хмыкнул и невесело усмехнулся. Спорить не стал.

Ну конечно. Чужую беду рукой разведу… Ваня вряд ли когда-то задумывался о том, что моя жизнь тоже очень сильно изменилась после аварии. Он был слишком поглощен своим несчастьем, чтобы думать еще и о моем. Вряд ли мои увечья казались ему хоть сколько-то серьезными, в сравнении с его. По его мнению, я всего лишь стал менее смазливым, всего-то. Я был цел, дееспособен, силен. Я не потерял возможности свободно двигаться, тренироваться, ходить, бегать, пробовать новые виды спорта и разные активности. Я не потерял мечту. Попросту потому что у меня ее не было. Да, я стал менее привлекательным, только и всего. И, наверное, если смотреть на ситуацию с этого ракурса, он по-своему прав. Моя жизнь после аварии не рухнула, я бы мог и дальше жить полноценно и вполне беззаботно. Моя жизнь продолжалась. Просто теперь у меня было больше шрамов, чем у других. Жаль только, я никак не мог научиться с ними жить. Сомневаюсь, что когда-нибудь привыкну и смирюсь. Я не привыкну к ним, если каждый раз буду наталкиваться на страх в глазах понравившейся девушки. И мне точно не смириться с ними рядом с Полиной. Контраст слишком резок.

— Поезжай домой. — Оторвал меня от размышлений брат. Я хотел возразить, но он остановил меня взмахом руки. — Мне нянька не нужна. Лечение растянется на четыре месяца, ты всё это время тут торчать будешь?

— Нет, но первое время…

— Ладно бы у отца жил, а то трешься по вонючим общагам. Да и вообще, Тебя там ждет нереальная красотка, а ты тут за мной будешь сопли подтирать? Ты дурак? — Брат смотрел на меня с недоумением и неодобрением, и я, поджав губы, согласно кивнул.

Мне действительно не было необходимости находиться рядом с Ваней, он отлично обойдется и без меня. Я же в это время мог бы заработать денег, а то ведь даже за квартиру платить нечем, я все, что было, выгреб и отдал брату.

Да и Андреич уже допытывался, когда я вернусь и снова заберу малышню, на которую у него не хватает времени.

Ну и конечно, Полина.

Пора было разобраться со всем и что-то решить. Мне больше не было нужно пахать и хвататься за любую работу. Я вполне мог выбрать что-то одно. Мне хватило бы и работы в такси. Так зачем же мне рвать себе душу и изводить себя, тренируя Пришельца?

Незачем. Меня держало только одно — обещание. Я обещал ей максимум. И теперь я должен был сделать выбор — сдержать слово, данное девушке или сохранить свой рассудок.