Глава 29

Полина

Я критично оглядела свое отражение в зеркале, поправляя платье в районе талии.

— Ему не устоять. — Услышала за спиной голос подруги, вошедшей бесшумно. — Сиськи — просто бомба. — Она подошла, поцеловала меня в щеку, едва касаясь своей щекой, и поставила на трюмо бутылку мартини.

— Спасибо, Клэр. Ты тоже чудно выглядишь. — Сказала я подруге, даже не взглянув в ее сторону.

Я еще раз посмотрела в зеркале на мое новенькое платье — скромное в длине, и такое горячее в районе декольте, и удовлетворенно кивнула. Нанесла на губы ярко-красную помаду, и усмехнулась своему отражению. Пожалуй, Клара права: Богдану действительно не устоять.

Подруга плюхнулась на диван, закинула ногу на ногу.

— Ну ты отчаянная. — Бросила Клара, глядя на меня изучающе. — Ради него одного закатить такую масштабную вечеринку…

Я хмыкнула и, ничего не говоря, вышла из комнаты. Взяла бокалы и вернулась. Налила мартини и, протянув один бокал подруге, села рядом.

— Он, конечно, красавчик, и тачка у него крутая, и родители влиятельные, но… слушай… позвала бы его на свидание…

Я перевела недоуменный взгляд на подругу.

— Я? Чтобы я приглашала кого-то на свидание? Детка, ты совсем, что ли?.. — Засмеялась, качая головой.

Клара пожала плечами, отпивая из бокала.

— Головняка было бы меньше. Эти придурки тебе весь дом заблюют, да переломают тут все. Родители тебя потом по головке не погладят.

— Ой, да брось. — Сказала я, откидываясь на спинку дивана. — Пусть народ повеселится. А родители… Сами виноваты. Они на Фиджи полетели, а меня не взяли. Видите ли, им захотелось провести время вдвоем. — Фыркнула я, недовольно поморщившись, стараясь не думать о том, чем они там будут заниматься без меня. Думать о родителях в таком ключе… Уф, гадость какая. — Пусть это будет моя маленькая месть. — Добавила я и встала, заметив движение на первом этаже.

По лестнице в мою комнату поднималась Ритка, и я, расплывшись в улыбке, поспешила ей навстречу и заключила в объятия.

— Здорово, что пришла. — Чмокнула подругу в щеку.

— О-о, какие люди… — Кисло протянула Клара, увидев Риту. — Неужели наша праведница-отличница решила посетить «нелепое сборище пьяниц»? — С сарказмом процитировала Ритку, Клара. — Что случилось, книжки в библиотеке закончились? Или решила, наконец, отдохнуть по-взрослому?

— Я бы не пришла, но Поля так настаивала. — Спокойно, никак не реагируя на Кларины язвительные слова, сказала Рита, принимая бокал из моих рук. — Кстати, по какому поводу праздник?

— По поводу Богдана. — Усмехнулась Клара, отвечая вместо меня.

— В смысле? — Нахмурилась Рита.

— В смысле, в смысле. — Перекривила ее Клара. — Что тут непонятного: наша крошка, хочет подцепить своего секси одногруппничка, сыночка депутата, между прочим. И вечеринка — лучший способ затащить его в постель и как следует…

— Я не собираюсь затаскивать его в постель. — Прервала я Клару, — делать мне, что ли нечего? — и поморщилась брезгливо.

— А разве… — Подала голос Рита, но не успела продолжить.

— Ой, да брось. — Отмахнулась от моих слов Клара, подходя ко мне и закидывая руку мне на плечо. — Ты что, не понимаешь, что в первую очередь нужно таким, как этот Богдан? Да и сколько можно уже носиться со своей девственностью?..

— Подожди, Поль… — Снова попыталась вклиниться Ритка.

— Да ни с чем я не ношусь. — Возразила я.

— Носишься. Возвела ее в культ…

— Пфф… Что за бред? В культ… Она мне никак не мешает. Это вы все носитесь, «девственность», «девственность». «Надо поскорее от нее избавиться», «открыть врата во взрослую жизнь». — С издевкой протянула я. — Чушь собачья. Я никуда не тороплюсь, вот и все. Мне нужна атмосфера, ухаживания, романтика. Да, а что? — Сказала я, видя насмешливый Кларин взгляд. — Не хочу я никаких быстрых перепихов на заднем сидении видавших виды «десятки», лишь бы удержать парня. Это не по мне.

Не то чтобы я намекала на Клару, но по чистой случайности у нее все так и было.

Клара фыркнула и отошла. Обижено сжала пухлые напомаженные губы.

— Ну да, какой же для королевы быстрый перепих?.. — Негромко бросила Клара, стараясь выглядеть так, будто говорит это в шутку, но я прекрасно видела, что за ее словами скрывается нечто другое. Что-то очень похожее на зависть. Что-то немного напоминающее неумело спрятанную злобу.

— Да, представь, я настолько уважаю себя, что и от других требую уважения к себе. — Сказала я с уверенным видом, и Клара отвернулась, не выдержав моего взгляда.

— Полина! — Громко вскрикнула Рита, наконец, привлекая к себе внимание. — Что еще за Богдан? Ты разве не со Стасом?

— С кем? — Я перевела удивленный взгляд на подругу и нахмурилась. — С чего ты взяла?

— Ну как же? Ну вы же… Ну там, в клубе…

Я цокнула языком, закатывая глаза: Ритка — будто не из нашего века, сто лет ее знаю, а все никак не привыкну, что она та еще моралистка.

— Ну и что в клубе? Ну позажимались разок, и что?

— Как «разок»? А на дне рождения Сережи? Да и потом…

— Ой, Рит, перестань. — Прервала я подругу отворачиваясь. — Ну было и было. Мы не вместе.

— Но Стас думает, что вы встречаетесь. — Возмущенно вскрикнула подруга.

— Он ошибается. — Пожала я плечами, отпивая из бокала и опираясь о столешницу задом.

— Я не понимаю. — Глядя на меня с укоризной, произнесла Рита. — Зачем тогда ты с ним?.. Проводишь время… Позволяешь себя целовать, водить на свидания… Ты даешь ему надежду.

Я вздохнула.

— Ну как тебе объяснить?.. — Отозвалась задумчиво улыбнувшись. — Он так смотрит на меня… С восхищением, знаешь… Он меня боготворит… Не могу от этого отказаться. Ну-у… и не хочу.

Я перевела взгляд за окно и перед глазами, в памяти, тут же встал этот сумасшедший взгляд, полный дичайшего обожания. От него, от одного воспоминания, по моей спине побежали мурашки. Было в нем что-то дикое и необузданное. Что-то первобытное, животное. Манящее. Магнетическое. Стас мне не то чтобы нравился, но этот его взгляд не давал мне покоя. Никто и никогда так на меня не смотрел. Нет, я, конечно, нравилась мужчинам, и частые знаки внимания — не являлись для меня чем-то удивительным, но вот такого слепого обожания в глазах я еще не встречала. И мне это нравилось. Очень нравилось. И чего ради я должна была от этого отказаться?

— Так ты самоутверждаешься за его счет? — С упреком бросила Рита.

Я перевела на нее недоуменный взгляд, приподняв бровь.

— Вот уж не ожидала, подруга. Я что, похожа на того, кто нуждается в самоутверждении за чей-то счет?

— Нет, не похожа. Потому и спрашиваю. — Тут же ответила Рита. — Зачем тогда? Ты используешь его, тешишь свое самолюбие, а парень влюблен в тебя, и уверен, что вы вместе.

Я снова пожала плечами, растягивая губы в улыбке.

— Делаю что хочу. — Сказала, широко улыбаясь, и подошла к подруге. Она собиралась что-то сказать, но я прижала палец к ее губам. — Не надо читать мне нотаций, мамочка. Я — взрослая девочка.

Рита раздраженно откинула мою руку.

— Нельзя так с людьми, Полина. — Строго проговорила Рита, хмуро глядя на меня.

— Почему? Я не попаду в рай? — Невинно хлопая глазами, спросила я. — Помнишь, «Хорошие девочки попадают в рай, а плохие — куда захотят»? — Засмеялась и поцеловала подругу в висок.

Рита сердито поджала губы и отстранилась.

— Кстати, — вспомнила я, — надеюсь, ты не позвала на вечеринку своего Сережу?

— Позвала. — Тут же ответила Рита, сложила руки на груди и с вызовом посмотрела на меня. — А что? Не надо было? Он не вписывается в вашу «золотую» тусовку? Ну так, знаешь, я могу и отменить. Скажу, чтоб не приходил. Но только он — мой парень, и я тогда тоже, уйду — Рита развернулась на каблуках и решительно направилась к двери.

— Ну все, Рит, перестань. Я не это имела в виду. — Я перехватила подругу за предплечье и сказала успокаивающим тоном. — Ну позвала и позвала, ладно. — Улыбнулась примирительно. За окном послышался гудок автомобиля, и я, взяв подругу под руку, махнула головой на выход.

Надеюсь, он не притащит с собой Стаса. — Проворчала себе под нос, так, чтобы не слышала Ритка, и стала спускаться вниз по лестнице, встречать приехавших гостей.

***

Стас

Она играла мной. Девочка, у которой было все, в избытке. Девочка, которая пресытилась своими бесчисленными игрушками, в конце концов, перешла на людей. Мне не повезло стать ее очередной куклой. Она играла мной, дергала за ниточки, кормила обещаниями, целовала в приступе нежности, затем надолго забрасывала в грязный угол, туда, где уже валялось тысячи ненужных игрушек. А через время снова вспоминала. Брала в руки, ласкала, соблазняла, целовала, будто соскучившись, истосковавшись по преданности в моих глазах и бесконечному обожанию. Позволяла мне прикасаться к ней, целовать, видеть, хотеть, любить, сходить с ума от нестерпимой нужды.

Я был ею одержим, а она просто играла. С той самой первой минуты, с той встречи в клубе, с того самого первого танца. Она танцевала, соблазняя своими движениями и заставляя истекать слюной всех присутствующих на танцполе мужчин, смотрела на всех, как хищница, сводила с ума своей красотой.

Я знал ее, да ее многие знали, но мало кто входил в личный круг ее знакомств. Она была недосягаема. У меня не было шансов даже заговорить с ней. Конечно, кто я и кто она? Бедный никому не известный студент, и девушка, которую в этом городе знают все. Известная тусовщица, крутящаяся в «золотых» кругах, благодаря отцу — крупному бизнесмену, невероятная красотка, да еще и талантливая художница, подарившая вначале своей школе, а затем и городу не одну победу на художественных конкурсах.

О знакомстве с ней я не мог и мечтать, но она вдруг сама обратила на меня внимание.

Она сама меня выбрала, как, в принципе и должно было быть: так выбирают игрушку в магазине.

Я просто стоял и смотрел на нее, вцепившись взглядом в ее тело, впитывая каждое движение, каждый взгляд. Ей стоило лишь подойти, улыбнуться и протянуть руку, а дальше все. Конец. Разлом жизни на «до» и «после». Потеря себя. Одержимость. Пьяная амнезия, провал в памяти, одни лишь смутные картинки: призывный взгляд, нежные руки, скользящие по моим плечам, касание ее груди к моей, какой-то невыносимо чувственный танец. Поцелуй полных губ. Туман в голове, полный отказ всех тормозов.

Дальше — больше. Этому нельзя было сопротивляться. Да я и не старался. Она, как страшная болезнь, выедала меня клетка за клеткой, завладевала моим сознанием, неслась по моим венам, раздирала сердце на части.

Я заразился ею, я перестал соображать. Не видел ее равнодушия, не замечал насмешек со стороны, не слышал предостережений друга, который всячески пытался открыть мне глаза на ее истинную сущность. Я не видел ничего вокруг, только ее. Мою красивую, волшебную девочку, недосягаемую звезду, к которой мне по какой-то счастливой случайности, удалось прикоснуться. Я, как верный пес, бежал по первому ее зову, как долбанный Хатико, ждал, когда она в очередной раз позвонит, позовет, поманит.

Она развлекалась. Играла свою игру. И я был послушной игрушкой, хорошей, удобной. До того дня, когда перестал ею быть. До того дня, когда она меня сломала, сама того не зная. Сломала во мне все, раздробила на части, швырнула о стену и растоптала.

Один звонок. Последнее предостережение от друга. Пора открыть глаза. Поехать и убедиться самому.

Убедиться и умереть.

Я умер, на самом деле. Меня больше нет. В моих венах не кровь, а яд. В моей голове нет мыслей, а одна сплошная ярость. В моей душе ненависть, боль и отвращение. Моя красивая, волшебная девочка — сука. Мерзкая, прогнившая насквозь, сука. Красивая снаружи и гнилая, уродливая внутри. Нет в ней никакого волшебства, одна гниль, грязь, струпья, мерзость.

Я стоял и смотрел, как ее зажимает в углу какой-то белобрысый уродец, как он целует ее шею, сжимает мерзкими лапами грудь, а она меня даже не замечает, полностью отдается ласке, наслаждается ею. Меня ломает и корежит, выворачивает наизнанку, но я заставляю себя смотреть. Видеть ее настоящую. Наконец понимать.

Он берет ее за руку, ведет куда-то вверх по лестнице. Она пьяна, шатается и глупо хихикает, но послушно идет следом. Я не чувствую ног, не чувствую тела, но следую за ними. Останавливаюсь перед дверью, за которой они скрылись. Опираюсь спиной, с силой вжимаюсь затылком в стену напротив этой проклятой двери, скрывшись в тени стоящего в коридоре шкафа-купе. Я знаю, что они там делают. Я все понимаю. Я, наконец, трезвею, выхожу из-под наркоза, в который она меня ввела однажды одним единственным прикосновением. Но это больше не имеет значения, я мертв. Я — труп, гниющий, разлагающийся труп. И единственное, что держит меня на ногах — это ненависть.

Через несколько минут дверь открывается, Полина выскакивает из комнаты, проносится мимо меня, снова не замечая, нервно поправляет платье, ругается себе под нос. Следом за ней выходит и белобрысый урод. Застегивает ширинку, ерошит волосы рукой, и, недовольно скривившись, сваливает.

Я провожаю урода взглядом и вхожу в комнату. Закрываю за собой дверь. Оглядываюсь. Это ее комната. Здесь витает ее запах, в шкафу висят ее бесчисленные наряды, на стенах ее фотографии.

Постель смята.

К горлу подкатывает тошнота, я сжимаю кулаки и опускаюсь в кресло рядом с кроватью. Не знаю, сколько я так сижу, замерев каменным изваянием, и просто, как чокнутый мазохист, смотрю на смятые простыни, но, кажется, после того как пара ушла из этой комнаты, вечеринка быстро сворачивается. Дом пустеет, шум постепенно утихает, от дома отъезжает машина за машиной, и через некоторое время я слышу, как Полина, поднявшись по лестнице нетвердой походкой, входит в комнату.

Ее голова опущена, волосы закрывают лицо, и потому она не сразу меня замечает. Но когда замечает, резко отпрыгивает и вскрикивает.

— Стас! Что ты… Что ты здесь делаешь? — Лепечет, хлопая пьяными глазами, испуганно распахнутыми.

Я молчу. Продолжаю сидеть, не шевелясь, смотрю на нее. На ее красивое платье, совершенное лицо, хрупкую соблазнительную фигуру.

— Ты… ты меня напугал. — Говорит Полина, опасливо глядя на меня. — Я не знала, что ты тоже… пришел.

Усмехаюсь. Конечно, ты ведь меня не приглашала. Сегодня ты играла другой игрушкой.

— Понравилось с ним трахаться? — Спрашиваю, разглядывая ее тело, упакованное в обтягивающее шлюшье платье. Вот оно, все настоящее. Еще вчера это платье и она в нем показались бы мне верхом изысканности, но теперь я вижу истинное положение дел, и ее истинное лицо — лицо шлюхи, лицо уродливой избалованной мрази.

— Что? — Вскрикивает, выпучив глаза. А в них возмущение и страх. Вдруг ловлю себя на мысли, что мне нравится этот страх. Внутри все закипает, бурлит, требует выплеснуть наружу этот яд, этот пожар, эту боль, жгучую ненависть и невыносимую нужду. — Я не… — Не успевает закончить. Я резко встаю и подхожу к ней. Хватаю за руки и швыряю на постель.

— Думаю, ты не будешь против еще одного перепиха. — Шиплю в ее лицо, склоняясь над ней и сцепляя ее руки в замок одной своей рукой, второй легко разрываю платье на груди.

Сопротивляется, брыкается, визжит.

— Что ты делаешь? Стас, перестань. Прекрати. — Кричит, вырываясь.

Кричи, сучка, кричи. У тебя хороший дом, большой. Огромный двор, огражденный высоким забором. И никого поблизости в районе, наверное, километра. У тебя хорошая жизнь, обеспеченная, богатая. Ты хорошо устроилась, вот и наслаждайся.

Пока пытаюсь стянуть с нее платье, изворачивается и лягает меня ногой в печень. От боли зверею. Резко прижимаю ее к кровати и переворачиваю на живот. Она кричит и продолжает брыкаться.

— Остановись, Стас. Перестань. Стой. Не делай этого. Пожалуйста. — Голос срывается. Она начинает плакать и умолять. Но мне плевать на ее мольбы. Я в ярости. Я захлебываюсь в своей ненависти и животном желании обладать. Внутри меня все узлами скручивается от жгучей потребности завладеть ее телом, пометить, заклеймить, сделать своей. Наказать. Получить то, что я заслуживаю за все ее игры со мной. И пусть она шлюха, и до меня ее уже поимел белобрысый, и еще неизвестно сколько таких же, я смогу побороть брезгливость. Прямо сейчас мне на это наплевать. Прямо сейчас мне очень надо.

Сдергиваю с нее трусики и резко вхожу. Она громко и протяжно вскрикивает, захлебывается рыданиями, воет, и я, сделав несколько толчков, замираю. Понимаю, с опозданием. Это понимание обрушивается на меня как ушат холодной воды. Не было белобрысого, не было никого. Чистая. Быть не может. Не шлюха. Она чистая.

Она только моя. Моя. Моя. Моя. Слова стучат в голове набатом, и я будто схожу с ума от понимания, от обрушившегося ликования, чуть не задыхаюсь от восторга.

Отпускаю ее руки, освобождаю от захвата, но она не пытается вырваться. Просто громко рыдает, уткнувшись лицом в постель.

— Боже мой, Полина. — Выдыхаю, проводя рукой по ее спине. — Я не знал. Я не думал. Боже мой. Это такой подарок. — Шепчу ей в затылок, покрываю ее спину поцелуями. Не понимаю, что происходит внутри меня. Все запуталось, затянулось удушающим туманом возбуждения, пополам с желанием делать больно той, что сломала во мне жизнь. И эта больная любовь, и щемящая нежность, она снова проснулась, вытравливая ненависть, заставляя жалеть о содеянном. Не так все должно было быть. Не так.

Отстраняюсь, отпускаю. Полина сворачивается калачиком на постели и долго плачет. Я сижу рядом и глажу ее по спине. Шепчу ей слова любви, прошу меня простить.

— Ты сама в этом виновата. Я не хотел так… Я же люблю тебя… Я люблю тебя…

Поднимает глаза, полные слез.

— Любишь? — Брезгливо скривившись, выплевывает Полина. — Ты — больной урод. Ты меня изнасиловал, ты это понимаешь? Ты понимаешь, что ты наделал??? Ненавижу тебя. Ненавижу! Ты пожалеешь об этом. Я тебя уничтожу. Я сотру тебя в порошок. Ты будешь сидеть… вечно! Я уничтожу тебя! — Выкрикивает Полина, подрываясь на постели.

Смотрит на меня с отвращением, высокомерием и ненавистью. Щемящая нежность, ненадолго заглушившая мою жгучую злобу, тут же испаряется.

Даром что чистая, все равно сука внутри. Да и понимаю я — не моя. Никогда не была бы моей, по-хорошему не получилось бы, не получилось бы правильно. Я могу обладать ею только так. Так не должно было быть, но по-другому уже не будет.

Она срывается с места и быстро шагает к двери, я хватаю ее за руку, не давая уйти. Снова брыкается, дергается, лупит меня руками по лицу и груди. Скручиваю ее, снова прижимаю ее к кровати.

— Сукин сын. Чтоб ты сдох. Больной. Конченный придурок. Псих. — Осыпает меня оскорблениями Полина, пока я привязываю ее руки к кровати своим ремнем.

— Все. Заткнись. — Прерываю поток ее проклятий, прижимая руку к ее рту. — Хватит орать. Это не поможет. Тебе ничего не поможет. Надеюсь, ты наигралась, потому, что теперь играть буду я. И я буду играть, пока мне не надоест.

***

Полина

Все кажется каким-то ненастоящим, происходящим не со мной, с кем-то другим. Это слишком, в жизни такого не бывает, только в кино, в плохом, тяжелом кино, которое ты ни за что не стал бы пересматривать.

Или даже нет. Это не кино. Кино рано или поздно заканчивается. Это же — мне кажется, не закончится никогда. Все кажется каким-то иррациональным, будто это сон, кошмар, от которого ты никак не можешь избавиться, выбраться из его мучительной пелены, освободиться и, наконец, выдохнуть, открыв глаза и расслабившись — это просто сон, в жизни же так не бывает.

Я не знаю, сколько времени необходимо для того, чтобы сломать человека. Я никогда об этом не думала, мне незачем было об этом размышлять. Но мне казалось, что на это требуется достаточно много времени, много дней, возможно, лет.

Чтобы сломать меня, хватило и нескольких часов.

Не знаю, когда точно это происходит, но в какой-то момент что-то внутри меня надламывается. Я перестаю сопротивляться, я перестаю его ненавидеть. Я даже перестаю бояться. Я просто смиряюсь. Что-то во мне с хрустом трескается и умирает, покрываясь кровавыми шрамами.

Внутри все сильнее разрастается гложущее ощущение безысходности, и пожирает все желания и чувства. У меня больше нет сил и желания сопротивляться, я просто принимаю все происходящее и, наконец, сдаюсь.

Не знаю, спустя, сколько времени и слов, я начинаю верить ему.

Во всем я виновата сама.

Я — просто избалованная сука. Красивая снаружи и уродливая внутри. Гнилая, испорченная.

Я все это заслужила.

Он прав. Он во всем прав. Я такая и есть.

В какой-то момент он перестает казаться мне сумасшедшим. Он просто несчастен. Сломлен. Обижен. Он то набрасывается на меня со слепой яростью и вожделением, то жалеет меня, со слезами муки и горя на глазах, покрывая поцелуями, вымаливая прощение. Он осыпает меня проклятиями и следом клянется в любви. Он шепчет мне «моя девочка, моя красавица… такая красивая… красивая… красивая», а через минуту: «уродливая тварь, бессердечная сука». Его швыряет со стороны в сторону, он страдает. Это все с ним сделала я, я виновата. Он говорит это каждую минуту, и с каждой минутой я верю ему все больше.

Я не знаю, сколько все это продолжается. Я то проваливаюсь в сон, то пробуждаюсь, от того, что его руки в очередной раз трогают мое тело. Кратковременное забытье не спасает, он не дает мне долгой передышки. Я уже сбилась со счета, не знаю, сколько раз он сделал это со мной, сколько спермы во мне оставил. Где-то на задворках разума, пробивается мысль о возможных последствиях, но я не уделяю ей внимания. Прямо сейчас мне плевать на последствия в виде беременности или венерических заболеваний. Я не представляю своей жизни дальше, не могу и не хочу представлять. Прямо сейчас я хочу просто умереть. Не быть, не существовать, не чувствовать.

За окном уже светло, прошла всего одна ночь — несколько часов — но мне кажется, что это длится целую вечность. Мое тело болит, на коже проступают синяки, голова раскалывается, мучает жажда. Горький запах Парламента, который Стас курит буквально одну з одной, уже буквально въелся в мои легкие, прирос к трахее и бронхам, проник в каждую клетку. Он везде, и внутри, и снаружи. Я задыхаюсь, но продолжаю вдыхать тяжелый отравленный воздух.

Я сказала ему, что люблю его, он потребовал — и я сказала, поэтому сейчас он нежен со мной. Его прикосновения мягкие, неторопливые, его поцелуи ласкающие и невесомые. Я отстраненно скольжу глазами по комнате, стараясь абстрагироваться от происходящего. Я мечтаю вырваться из своего тела, покинуть его, и улететь куда-то на небо. Я больше не могу этого выносить.

Глаза, продолжая расфокусировано скользить по всему вокруг, наталкиваются на часы на стене, и я вдруг дергаюсь. Вспоминаю. Шестеренки в моей голове делают лишний оборот, в голове резко проясняется. Клининговая фирма. Вчера, предполагая страшный хаос после вечеринки, я вызывала уборщиц к 11 часам утра. Сейчас 10.55. Я судорожно сглатываю пересохшее горло и слегка подтягиваюсь на постели. Я не должна себя выдать. Сейчас я должна быть послушной и кроткой девочкой, чтобы он ни о чем не догадался. У меня есть только один шанс вырваться из этого ада.

— Стас. — Отзываюсь сорванным от крика голосом. — Отвяжи меня, пожалуйста. Мне больно. Рукам больно. Очень. Пожалуйста. — Стас поднимает голову, удивленный тем, что я вдруг заговорила. Окидывает меня взглядом, задержавшись на руках, где от постоянно врезавшегося в кожу ремня, уже виднеются кровоподтеки. Он видит блестящие от слез глаза и с сомнением смотрит на меня. Отворачивается, словно борясь с самим собой, со своими желаниями, опасениями, жалостью и осторожностью, долго размышляет. Но побеждает все-таки жалость. Он развязывает мне руки, и я едва сдерживаю себя от того, чтобы не заплакать от облегчения и все сильнее разрастающейся надежды на спасение.

— Спасибо. — Выдыхаю я, потирая содранные в кровь запястья. Поднимаю глаза и делаю очень осторожную попытку. — Стас… Я… очень хочу пить. Умоляю, дай мне воды. Пожалуйста. Я не пила всю ночь, мне больно. Прошу тебя…

Стас сжимает зубы, как будто злится. Я молю всех известных мне богов, чтобы в моем мучителе оказалось еще хоть что-то, помимо жестокости и ненависти, хоть какие-то крохи человечности и жалости. Он долго сомневается, но видя в моих глазах мольбу и слезы, все же сдается.

— Ладно. Сейчас принесу. — Говорит, поднимаясь с постели. Я едва сдерживаю стон облегчения. — Смотри… без глупостей. — Бросает на меня предупреждающий взгляд и выходит.

10.57. Сейчас моя жизнь зависит от пунктуальности какой-то маленькой клининговой фирмы. Боже, пусть они придут вовремя. Боже, дай мне шанс.

Едва Стас скрывается за углом коридора, и я слышу его шаги по лестнице вниз, я резко вскакиваю и бесшумно закрываю дверь комнаты, проворачивая ключ. Прислоняюсь к двери, обезумевшим затуманенным взглядом оглядывая комнату.

10.58. Мечусь по комнате, заламывая руки. Черт возьми, где же они? Что мне делать? Меня колотит крупной дрожью, меня всю трясет в ознобе, и я едва могу четко видеть. Смотрю на часы, а цифры расплываются. Я начинаю моргать часто-часто, хватаю электронные часы с тумбочки и трясу, будто от этого время могло бы пойти быстрее.

10.59. Раздается звонок в домофон. Я вздрагиваю так сильно, будто меня прошила судорога. Они у ворот. Я распахиваю окно и выглядываю наружу. Что дальше? Кричать, прыгать вниз? Как высоко…

Слышу, как по лестнице вверх, быстро, перепрыгивая через две ступеньки, поднимается Стас. Резко дергает ручку двери.

— Полина, открой дверь. Сейчас же. — Раздается глухой голос. — Я ее выбью, сейчас же открой.

Слышу грохот, Стас пытается плечом выбить дверь. Быстро натягиваю трусы и майку, подбегаю к окну.

— Помогите. — Кричу изо всех сил, забираясь на подоконник. — В моем доме преступник. Вызовите полицию. — Слышу хруст ломаемой двери. — Помоги-и-ите.

Дверь слетает с петель, я вижу искаженное в гневе лицо Стаса, и принимаю решение в долю секунды.

Я перекидываю ноги через перила и с диким ревом прыгаю вниз, со второго этажа.

Адская боль прошивает мой таз, и я наконец-то получаю передышку, теряя сознание.