Глава 28

Глеб Николаевич

Когда закрываются двери кабинета, я перестаю быть психологом. Я становлюсь мужем, другом, мужчиной среднего возраста, да просто прохожим. Я выключаю профессионала и становлюсь просто человеком. По-другому в нашей профессии просто нельзя: можно свихнуться, если без остановки анализировать всех подряд, бесконечно перерабатывать чужие страдания, и искать способы помощи. Обычно, выходя из кабинета, я даже не отвечаю на рабочий телефон, но сейчас, уже садясь в машину и видя входящий звонок и номер звонящего, что-то внутри ёкнуло, и палец сам нажал кнопку «ответить».

— Глеб Николаевич, — раздался в трубке судорожный голос Лилии, — Глеб Николаевич, — повторила женщина и громко всхлипнула. Она плакала, шмыгая носом, не в силах справится со своим слезами, затем, наконец, взяла себя в руки и сказала. — Я не знаю, что делать. Простите, что звоню в такое время… Полина… она… снова закрылась у себя в комнате. Она не выходит уже неделю, почти ничего не ест, не хочет разговаривать. Она больше не хочет терапии… Что-то произошло… Глеб Николаевич, пожалуйста… — Снова всхлип, и женщина уже заплакала в голос.

— Лиля, успокойтесь. — Сказал я ровным голосом, гася внутри родившееся волнение от слов женщины. — Пришлите мне адрес, я сейчас приеду.

Знаю, это непрофессионально и вообще глупо, делать то, что я делал. Нельзя спасти того, кто не хочет спасения. Нельзя вмешиваться в жизнь клиента, если он сам этого не желает. Нельзя отвечать на звонки клиентов, когда рабочее время закончилось, и тем более нестись на всех парах к клиенту домой по звонку его родственников. Нельзя так сильно привязываться к клиенту, и так глубоко запускать его в свою душу.

Да. Я хорошо знал эти правила, но сейчас абсолютно сознательно их нарушал..

Эта девочка… За годы своей практики я повидал много сломанных судеб. Ко мне приходило много людей с потухшими пустыми глазами, потерявших смысл жизни, ненавидящих себя, погрязших в депрессии или панических атаках. Я пропускал через себя боль и страдания каждого из них, и искренне старался помочь. И у меня получалось.

Мой любимый момент — момент расставания, момент выхода из терапии. Видеть возродившуюся радость в глазах, благодарность, счастье, настоящую живую улыбку — только ради этого и стоит стараться. Ради этого стоить болеть всей душой за каждого клиента. В этот момент — когда дверь за клиентом, закончившим терапию, закрывается, — я обновляюсь. Обнуляюсь. Форматируюсь. Память затирает эту очередную историю, отправляет в дальний архив и освобождает место для новых историй и новых страданий. Без этого момента вся моя работа не имеет никакого смысла.

Я не мог позволить Полине уйти без улыбки. Она вошла в терапию со скрипом, без желания, но после, совсем скоро, несказанно удивила меня своими успехами. Я был уверен, что ее благодарная улыбка и эта закрывающаяся дверь случится уже очень скоро. Я был убежден. Я был уверен в ней, как ни в ком другом. И что же теперь? Что произошло? Почему такой мощный откат?

Нет, я не мог позволить ей так просто уйти. Девчонке, к которой я так сильно привязался, полюбил, как родную дочь, которой у меня никогда не было, и, наверное, уже не будет. Девчонке, которая так отчаянно ищет защиты и спасения в мире, которому больше не может доверять.

Она сильная, в ней есть стержень, в ней есть внутренний свет, которого хватило бы, чтобы осветить не одну, а еще множество жизней. Она думает, что сломана, но это не так. Таких как она, непросто сломать, такие, если не смогут идти, поползут. С переломанным хребтом поползут, если захотят. Она не сломана, нет. Она себя наказывает за что-то.

Мать Полины открыла дверь и чуть ли не бросилась мне в объятья. Ее глаза опухли от слез, она выглядела несчастной и истощенной. Куда? — спросил кивком, она указала рукой на дверь в конце коридора.

Я подошел и тихонько постучал.

— Полина, это Глеб Николаевич. — Мне отвечала тишина. Я подождал несколько секунд, прислушиваясь, затем услышал какой-то непонятный звук, шебуршение, и снова тишину. Недолго думая, уселся прямо на пол, опираясь спиной о стену рядом с дверью.

— Я понимаю, тебе непросто впустить меня. Не волнуйся, я просто посижу здесь, за дверью, я не стану врываться в твой безопасный мир, если ты не готова меня впустить.

Я замолчал, давая ей возможность обдумать мои слова и привыкнуть к моему присутствию.

— Уходите, Глеб Николаевич. — Через время услышал сдавленный голос из-за двери. — Я больше не нуждаюсь в вашей помощи.

Довольно прямолинейно. Однозначный приказ. Твердое решение. Мне следовало встать и уйти, но я устроился удобнее и скрестил вытянутые ноги.

— Знаешь… Моя жена не может иметь детей. Ей уже сорок два, ЭКО делать поздно, врачи отказываются. Еще пару лет назад она считала, что у нас получится самостоятельно, но теперь поздно… — Сделал паузу, за дверью — ни звука. — Она была довольно деятельной, активной, ей некогда было предаваться размышлениям о бренности бытия и необходимости оставить наследие. Но последние полгода… Она меняется. Я вижу, как она постепенно скатывается в депрессию. Она не может ничем заполнить пустоту в своей душе… Она страдает, а я ничем не могу ей помочь. Я — квалифицированный психолог с огромным опытом, ничем не могу помочь своей собственной жене… Парадокс…

Я замолчал? задумчиво уставившись в узор на стене.

— Зачем вы мне это рассказываете? — Услышал голос Полины где-то около двери.

Она подошла ближе, это был прогресс. Я поднялся с пола, оперся плечом о стену.

— Некоторое время назад я начал предлагать ей усыновить ребенка. Но она боялась, сама понимаешь, чужой ребенок, чужая генетика, слишком серьезные риски… Однако, недавно… несколько дней назад, она вернулась домой, вся в слезах, но выглядела при этом очень решительно настроенной. Она сказала, что больше не боится и не сомневается. В тот же день мы поехали в детдом и познакомились с чудесным мальчишкой. Его зовут Саша, у него светлые волосы и голубые глаза… прямо как у тебя. Чудесный малыш… Моя жена влюбилась в него с первого взгляда. Я спросил у нее, что ее толкнуло принять такое решение, а она показала мне рисунок на стене детдома. Я сказал, что знаю автора лично, девушка, нарисовавшая этот рисунок — мой клиент. И тогда моя жена посмотрела на меня долгим таким взглядом и сказала «Помоги ей, Глеб. Что хочешь делай, в лепешку расшибись, но помоги этой девочке».

Я договорил и выдохнул. Не знаю, сколько прошло времени в молчании. Я стоял и скреб пальцем выемку в дверном косяке, когда дверь вдруг немного приоткрылась. В образовавшейся щелочке я увидел осунувшееся лицо Полины.

— Зачем вы все это мне рассказали? — Спросила девушка, глядя на меня исподлобья.

Я слегка улыбнулся.

— Я хочу, чтобы ты знала, что твое творчество может делать людей счастливее. По крайней мере, троих человек оно уже осчастливило.

Полина опустила взгляд, тяжело вздохнула, а затем распахнула дверь настежь. Это победа.

Я вошел в комнату. Осмотрелся, затем опустился в кресло, разглядывая все вокруг. Здесь не было ни одного клочка стены, где не висел бы рисунок: пейзаж, натюрморт, портрет, абстрактное изображение; маслом, краской, карандашом; яркое, мрачное, монохромное. Рисунки были везде: на мольберте, на полу, на стенах, на столе, на кровати.

Я заметил, что пол усеян рисунками одного и того же человека — все они были почти одинаковы, неопытный глаз не заметил бы разницы, но, очевидно, художник замечал, пробуя снова и снова, рисуя и рисуя один и тот же портрет. Художник, недовольный результатом, стремящийся к совершенству, не сдавался, и творец явно был неравнодушен к тому, кого изображал. У парня на портрете очень глубокие синие глаза, его лицо испещрено множеством шрамов, но это не портило, а скорее подчеркивало его обаяние и исключительность.

— Это Игнат, верно? — Спросил, беря в руки один из рисунков.

Полина поморщилась, как от боли, и отвернулась, скрещивая руки на груди.

Она снова закрывалась, и я понимал, что у меня больше не было времени ходить вокруг да около и медлить.

— Что произошло, Полина? — Спросил прямо, и девушка сжалась еще сильнее. — Почему ты снова заперлась здесь?

Шмыгнула носом, отошла в другой конец комнаты.

— Я… Я больше не хочу…

И замолчала. Я не спрашивал, чего она не хочет. По ее виду мне было все совершенно ясно. Она больше не хотела лечения, движения, спасения. Она снова не видела во всем этом смысла. Она снова потеряла свой маяк, освещающий ей путь вперед.

Я потряс рисунком в воздухе.

— А как же Игнат? Он ведь тебе нравится… Ты собиралась попробовать…

— А я попробовала. — Отозвалась Полина слишком резко, внезапно уставившись на меня злыми глазами. — Я попробовала.

Опешив от внезапного напора, я нахмурился. Внимательно посмотрел на девушку, затем… Похолодел. Нет. Только не это. Что это за взгляд? Не может быть. Неужели… неужели и он тоже?.. Что он сделал? Что это, твою мать, значит?

— Он обидел тебя? — Спросил я надтреснутым голосом, мгновенно напрягаясь всем телом.

Она сглотнула и отвернулась.

— Нет. Он бы не стал… Он бы никогда не обидел меня. — Ответила, снова пряча глаза. — Это все я…

Я не смог сдержать облегченный вздох.

— Что «ты»?

— Я все испортила. Как всегда. — Слегка пожала плечами Полина и обняла себя руками.

Я поднялся с кресла и подошел ближе, становясь за ее спиной.

— Любую ошибку можно исправить.

— Эту — нельзя. — Ответила быстро.

— Я в это не верю. Я знаю тебя…

— Нет, не знаете! — Вскрикнула девушка, резко разворачиваясь ко мне лицом. — Вы ничего обо мне не знаете, психолог. Вы ни черта не разбираетесь в людях. — Выкрикивала Полина, тыча пальцем мне в грудь. В ее глазах блестели злые слезы, тело начинало мелко дрожать, я видел, что она на грани истерики, и поднял руки, ладонями вверх, показывая, что я не враг, пытаясь успокоить.

— Полина…

Она не слышала, продолжала кричать.

— Вы не можете мне помочь. Пришли тут… рассказываете жалостливые истории… думаете, я этого заслуживаю? Думаете, мне нужна ваша помощь? Нет, не нужна. Ничья не нужна. Я не хочу… Я не нуждаюсь… Ясно вам? Мне ничего не нужно! — Голос Полины все сильнее звенел от напряжения, она начинала дрожать еще больше, буквально тряслась, по щекам катились крупные слезы. — Я всегда все порчу. Всегда… Я во всем виновата сама. Я все испортила, как вы не понимаете? Я — плохая… Я — уродливая…

Голос девушки утонул в рыданиях. Я обнял ее руками, прижал к своей груди. Я гладил ее по спине, давая просто выплакаться. И она плакала целую вечность, а я просто стоял и гладил успокаивающе. Когда ее рыдания утихли, она обессиленно опустилась на пол, я сел рядом. Некоторое время я хранил молчание, давая ей возможность успокоиться окончательно. Это была хорошая истерика, сильная, освобождающая, это были правильные слезы. А значит, сейчас было самое время. Я вздохнул, морально приготовившись, к очередной порции чужой боли, и твердо проговорил:

— Ты готова, Полина. Пришло время вернуться и вспомнить. Я хочу знать, в чем ты себя обвиняешь, я хочу знать, за что ты себя наказываешь.