Глава 33

Игнат

Я и не подозревал, что могу так сильно злиться. Хотя, что?.. Злиться? Нет, это слово не походит. Оно совсем не подходит. Это была даже не ярость, от того, что происходило внутри, меня просто разрывало на части. Мне казалось, что где-то в моей груди горит огонь, беспощадное пламя, которое вот-вот сожжет меня дотла. Или я взорвусь, как ядерная бомба, сработает какой-то механизм и меня разорвет на жалкие лохмотья. Я взорвусь, уничтожу вокруг все живое, и сдохну сам.

Мне хотелось крушить все кругом, убить каждого, кто станет у меня на пути, уничтожить всех, кто мне помешает творить собственное правосудие. Я бы убил всех. А эту тварь оставил напоследок. И убивал бы я его медленно. Кровожадно, с оттяжкой, с удовольствием, наслаждаясь каждым его стоном, каждым криком боли, каждой каплей прогнившей крови, покидающей его тело. Я бы сломал каждую, даже самую маленькую кость, благо я хорошо знал анатомию, я бы выкрутил каждый сустав, я бы оставил тысячи ожогов на его коже, и я упивался бы его страданиями. Я бы сделал это с упоением сумасшедшего маньяка. И я сделаю это, непременно сделаю, если Полина умрёт.

Пока у него всё ещё был шанс остаться в живых. Пока билось её сердце и несколько врачей боролись за её жизнь в реанимации.

Он жив, пока жива она.

Отец Полины снова встал, снова закурил, хотя к нему уже несколько раз подходил медперсонал, и предупреждал, что курение в больнице запрещено, а то и угрожал охраной. Сомневаюсь, что ему было дело до угроз, сомневаюсь что он вообще их слышал. Смотреть на него было больно. Его руки тряслись, он то вскакивал и хватался за голову, то обессилено опускался на скамью, понимая, что помочь дочери он всё равно был не в силах. Смотреть на него было жутко: отчаявшийся мужчина, снедаемый беспокойством, чувствующий свою беспомощность в борьбе за жизнь своего ребёнка — то ещё зрелище.

Но ещё более жутко было смотреть на женщину, сидящую рядом с ним. Замершую, словно восковая кукла, с неменяющимся, белым, как полотно лицом, недвижимую, глядящую в одну точку остекленевшими, точно мёртвыми глазами. Увидев её здесь я не узнал в ней той ухоженной красивой женщины, которую видел уже в этой больнице, но при других обстоятельствах. Мать Полины будто в один миг постарела лет на сто. Она не плакала, просто сидела с ровной, натянутой точно струна, спиной и смотрела на дверь реанимации.

Это она сообщила мне. Позвонила с номера Полины, я в это время уже пришёл домой, и увидев звонящий номер, расплылся в дурацкой улыбке. Что, уже соскучилась, — собирался спросить я ответив на звонок, но не успел сказать и слова. На меня обрушился шквал истерического вопля, непонятной брани, перемеживающейся с вопросами, смысла которых я никак не мог понять. С трудом вычленил из потока неразборчивых криков то, что Полина ранена и находится в больнице, и тут же сорвался с места. Когда приехал, она уже не кричала, а сидела окаменев, как и сидит до сих пор вот уже третий час. Её муж тогда заканчивал общение с двумя молодыми полицейскими, один из которых, уходя, принял из рук мужчины конверт и тут же принялся расшаркиваться перед ним и яростно уверять, что они во всём разберутся как можно быстрее, преступник понесёт наказание. Но я знал, они не разберутся, они не накажут его в той мере, какой он заслуживал. Ну что они ему сделают? Посадят? Этого недостаточно. Этого слишком мало, катастрофически мало.

И вот я стоял, оперевшись о стену, слушая громкое тиканье настенных часов, и всерьёз раздумывал о том, какие инструменты взять в гараже. Я всерьёз строил свой больной кровожадный план, и только благодаря этому я ещё не лез на стену от отчаянья, и только поэтому минуты не растягивались для меня в бесконечность, и только поэтому, я всё ещё дышал.

Спустя три с половиной часа мучительного ожидания дверь операционной наконец открылась, из неё один за другим стали выходить люди, мать Полины подорвалась с места и бросалась к каждому из них, как оголодавшая измученная дворняга бросается в ноги прохожим. С отчаяньем, с надеждой. Но никто из них ничего не говорил, один из них что-то пробормотал, второй просто махнул головой, третий раздраженно отмахнулся. Только последний мужчина, вышедший из-за двери, наконец удостоил её вниманием. Мы с отцом Полины уже стояли рядом, мужчина окинул нас взглядом, вытер со лба пот и снял защитную маску.

— Полина потеряла много крови, нам пришлось ввести её в медикаментозную кому и подключить аппарат искусственной вентиляции лёгких. — мать Полины ахнула, и зашаталась, будто у неё ослабели ноги, муж обнял её сзади за плечи, не давая упасть. — Я пока не могу делать каких-либо прогнозов, но надежда есть всегда.

Бывает же, не сказать толком ничего и сказать все. Одной заезженной фразой о том, что надежда есть всегда, убить всякую надежду. Он, наверняка говорит так всем родственникам, близкие которых находятся в безнадежном состоянии на грани жизни и смерти, чтобы не быть гонцом, приносящим дурные вести. Я уверен, будь у Полины хоть малейший шанс на легкое выздоровление, он бы нашел слова получше.

Врач ещё что-то говорил, что-то о том, что Полина нужна кровь и её отец тут же вызвался быть донором, но это всё что я услышал, больше слушать не стал, отошёл и уставился в окно. Я смотрел на кружащиеся в воздухе снежинки, вспоминал как эти снежинки, падая на лицо Полины, тут же таяли, превращаясь в сверкающие бриллианты на ее коже, подсвеченные уличными фонарями, и внутри меня всё покрывалось толстой коркой льда, огонь во мне больше не горел, мне больше не казалось, что я взорвусь. Моё сознание, мои мышцы и все мои внутренности заледенели, наполнившись странной холодной решительностью. Боковым зрением я увидел, что мать Полины снова опустилась на стул, я взглянул на нее, и увидел, что она опять смотрит в одну точку перед собой, но теперь на ее лице отражалось такое горестное выражение, будто уже все, все кончено.

Я в это не верил. Пока Полина дышит, пусть и не самостоятельно, пока бьется ее сердце, я буду надеяться. И пока она пытается выкарабкаться, я не стану сидеть без дела. Я не позволю больше этому ублюдку ходить по одной с ней земле. Если я его не убью, то сделаю инвалидом, он не будет больше угрозой для моего Пришельца. Больше нет.

— Кто он? — спросил я глухо, почти не слышно, но мать Полины дернулась на месте. Вздрогнула, но взгляд не подняла, хотя глаза пришли в движение, она отмерла. — Скажите мне имя. — Сказал я чуть громче и тверже.

Женщина закрыла глаза. Она долго молчала, но чем дольше думала, тем тяжелее ей было следить за сомнениями. Я буквально воочию видел, как крутятся шестеренки в ее голове, прикидывая возможные варианты и последствия, и я видел как исходит кровью ее материнское сердце, требующее справедливой мести, требующее оградить свою дочь от страданий не на несколько лет, а навсегда, насовсем.

— Волков. — Наконец раздался ее хриплый упавший голос. Она слегка прочистила горло и добавила уже громче, подняв на меня глаза. — Станислав Волков. Кутузова, шестьдесят два. Там живет его семья.

Она договорила, и ее плечи поникли, она закрыла лицо руками и согнулась под тяжестью своего решения. Положила голову на колени и тихо заплакала.

Я не стал ее утешать, я не стал ничего говорить. Мне было чем заняться и я отправился приводить свой чудовищный план в действие.

***

Стас

О том что сделал, я не жалел ни минуты. Я не желал ей смерти и не планировать делать то, что сделал, но я наверное что-то чувствовал, где-то внутри все таки тлела вероятность такого поступка, иначе зачем бы я уже в последнюю минуту, выходя из дома, бросил в карман маленький складной нож? Так, на всякий случай: под воздействием привычки остерегаться и осторожничать, быть готовым к любой ситуации, выработанной за полтора года отсидки.

Нет, я не скажу, что со мной делали что-то страшное, благодаря чему я стал конченым параноиком, про всякий случай таскающий с собой холодное оружие. Я видел вещи и пострашнее того, что было со мной. Насильников на зоне не любят. В мире тюремных законов насилие считается непорядочным делом. Осужденных по статье "Изнасилование" на зоне ждет ни что иное, как сексуальное рабство. У них нет никаких прав, они всегда что-то должны или обязаны. Их причисляют к касте "опущенных", их ломают психологически, им дают женские имена и трахают все кому не лень. И да, после — обязательно расплачиваются — сигаретой, сгущенкой или конфеткой, и именно от этого, пожалуй, взрослые сильные мужчины ломаются быстрее всего.

Этого дерьма я насмотрелся на две жизни вперед. Меня могла ждать та же участь. Но я не был насильником.

Я не насиловал Полину. Я ее любил. Я был ею болен.

И это меня оправдало. В тюрьме не любят ошибаться и подвергать унижениям человека, который может быть и вовсе невиновен, а моя история была очень неоднозначной. Суд, вызвавший необычайный резонанс в обществе, все-таки признал меня виновным, но сокамерники и смотрящий, проанализировав слухи и выпытав обстоятельства, отнеслись ко мне даже с сочувствием.

Не все были солидарны во мнении, что я на зону попал несправедливо. Поползновения в мою сторону были, и не раз, но я смог постоять за себя. Мне приходилось платить кровью, сломанными конечностями, и в буквальном смысле зубами выгрызать себе место среди "мужиков".

Это было черное время. Жуткое, мерзкое и отчаянное. На грани. В какие-то дни мне хотелось просто сдохнуть, в какие-то — вообще не рождаться на свет. Вконец свихнуться мне не давали только мысли о Полине. Мечты о том, что когда я выйду, все изменится. Все будет по-другому. По человечески. Она осознает свои поступки, поймет, где ошиблась, и как нельзя поступать с людьми. Я же буду более осмотрителен, терпелив и нежен с ней.

Я собирался все исправить. Я собирался подарить ей весь мир. Не смотря ни на что, я все еще безумно ее любил. Я верил, что мы оба прошли путь переосмысления, стали сильнее и для нас больше не осталось препятствий. Но, я снова ошибся. Одно все же осталось. Полина ничего не переосмыслила. Она не изменилась. И она не любила меня. Она бросалась резкими едкими словами, как измазанными ядом ножами, с ненавистью, со злостью, подбирая, тщательно выверяя каждое слово, чтобы оно резануло побольнее. Она была все той же Полиной. Прекрасной, совершенной снаружи и гнилой, гадкой внутри. Она оставалась собой, и ничего не могло ее изменить.

Я не хотел ее убивать. Если бы я хотел ее убить, я бы вогнал нож ей в сердце, точно между ребер, нанес бы смертельный удар, даже не моргнув. Но я не желал ей смерти. Я желал мести. Я желал причинить ей боль. Много боли. Я хотел, чтобы она переполнилась ею, чтобы поняла наконец, что это такое. Чтобы ее насквозь прогнившая сущность запомнила этот опыт и воспроизвела его, когда в следующий раз она решится говорить мерзости кому бы то ни было.

Я просто преподал ей урок. Урок, за который мне очень скоро придется заплатить, и очень дорого. Меня вернут на зону, это точно, но теперь уже на гораздо более длительный срок. И я сильно сомневаюсь, что мне еще посчастливится увидеть этот дом, маму и младшего брата. Я вряд ли выйду из тюрьмы живым. Это место не для меня. Слишком тяжело в нем выжить, если нет желания выйти, если не за что держаться на воле, если на воле тебя ни к кому и ни к чему не тянет.

Я больше не увижу Полину, но это к лучшему. Я должен был держаться от нее подальше с самого первого дня знакомства. Я ведь предчувствовал беду, я знал, что мне нельзя находиться рядом с ней, я видел, что схожу с ума, я все понимал.

Она уничтожила меня, а вот я ее не смог.

Надеюсь, она выживет.

Я не желал ей смерти.

Я все еще ее любил.

Жаль, что все так вышло. Больше всего жаль маму, она заслуживала сына получше, чем я. Хорошо, что у нее есть еще один — Костя, мой двенадцатилетний брат. Он совсем другой: умный, серьезный, добрый пацан.

Надеюсь, он никогда не влюбится…

Я посмотрел на брата, листающего толстый том учебника по биологии, взглянул на маму, суетящуюся у плиты, обвел взглядом дом. Я смотрел и старался запомнить эту картину и эти ощущения тепла, уюта, спокойствия. Ощущения, что ты дома, на своем месте, там, где тебя ждут и любят. Я наслаждался последними минутами тишины и покоя. Скоро это все исчезнет. Скоро все закончится.

Как в подтверждение послышался стук в дверь. Ну вот и все. Я горько усмехнулся, мама подняла глаза, прекращая помешивать еду в сковороде, и посмотрела на меня вопросительно. “Ты кого-то ждешь?” — спросила мама. Я улыбнулся и кивнул, подошел и поцеловал ее в седеющую макушку. “Да, мам, это ко мне”, - ответил, обняв крепким, долгим объятием.

Я пошел открывать дверь, рассчитывая увидеть людей в форме, но открыв, увидел одного-единственного человека. Рассмотреть его я не успел, кулак, в тот же миг полетевший в мое лицо, сбил меня с ног.

От мощного удара в глазах потемнело, а из хрустнувшего носа хлынула кровь. Я услышал истошный мамин крик, и хотел повернуть голову, чтобы взглянуть на нее, но парень схватил меня за шиворот и выволок на улицу. Бросил в снег и пнул носком ботинка так, что я почувствовал, как сломалось разом несколько ребер. Я все еще слышал мамин крик, она кричала Косте, чтобы тот вызывал полицию, она рыдала и причитала, пока ее голос не отрезало от меня захлопнутой с грохотом дверью.

Я закашлялся, попытался встать, но мощная рука снова впечаталась куда-то в район моего правого уха. В голове зазвенело, и я снова упал. А потом посыпались нескончаемые удары.

Я не пытался сопротивляться: этот амбал был в два раза больше меня. Я просто лежал в снегу, и чувствовал, как ломаются кости, лопаются сосуды и внутренние органы, как в горле клокочет горячая кровь. Как она заливает мое лицо, глаза, рот, не дает дышать и видеть. Краем сознания я замечаю, что кто-то выходит из-за двери, слышу Костин голос, я хочу сказать ему, чтобы он не смел приближаться, чтобы он ушел, спрятался, закрылся в доме и не высовывался, но у меня ничего не выходит. Челюсть, съехавшая куда-то в сторону, не двигается, из горла вырывается лишь булькающий звук, а после кашель, и мое сознание постепенно отключается, на глаза наползает темнота, и я перестаю чувствовать адскую боль в каждой клетке тела. Перед тем, как совсем отключиться, мне кажется, что я слышу звук полицейской сирены. Но, скорей всего, мне это только кажется. Скорей всего, это конец.