Эпилог
Полина
Я едва не пританцовывала от нетерпения и эмоционального возбуждения. Меня так и подмывало заскочить в зал, не дожидаясь окончания занятия, броситься в объятья любимому и рассказать ему новость, от которой меня так и распирало, увидеть удивление в его глазах, а затем радость и гордость. Он всегда так искренне радовался моим успехам, возможно даже больше чем своим, и искренне гордился мною. Я быстро привыкла к этому, и я очень нуждалась в этом, так что стоило хоть маломальскому успеху настигнуть меня, как я тут же на всех парах неслась к Игнату, чтобы увидеть восторженные искры в его глазах. Так и сейчас я не смогла дождаться вечера, когда он придет домой, и приехала сама к нему на работу, и вот уже полчаса вынуждена была стоя в сторонке, за стеклянной перегородкой, наблюдать за тренировкой.
Узкий коридор за стеклом, идущий вдоль зала, все больше заполнялся родителями учеников. Вообще-то они могли и подождать снаружи, в раздевалке или на улице, но им было любопытно посмотреть на своих чад и их успехи. В общем-то их можно понять, но мне уже становилось трудно дышать из-за скопления большого количества людей, и я стала потихоньку пробираться поближе ко входу в зал, чтобы едва закончится тренировка, я могла беспрепятственно ворваться в святая святых моего любимого.
— … А вы первый раз, да? О, да не переживайте, этот тренер — просто находка, хоть и молодой, но как учитель — просто замечательный. — Услышала я женский голос где-то в конце коридора. Я повернула в ее сторону голову и с интересом прислушалась. Женщина активно жестикулировала и продолжала свои увещевания недоверчиво поглядывающей на нее собеседнице. — Нет, правда. Если он даже моего оболтуса смог усмирить и замотивировать, то, что уж говорить о нормальных детях. Нет, ну если бы вы знали… Мой-то ну просто оторви и выкинь… Носится, как угорелый, никто с ним справится не может. Учителя за голову хватаются… — Всплеснув руками, женщина резко сменила тему, и, наверное найдя наконец благодарного слушателя, начала свои излияния горемычной мамаши.
Я усмехнулась, потеряв к ней интерес, и снова взглянула за стекло. Игнат как раз в это время склонился над девочкой, лет семи на вид, и что-то проговорил, затем, будто в жесте поддержки сжал ее плечико и кивнул, девчонка заулыбалась, кивнула в ответ и побежала к матам.
В моей груди потеплело, разлилось что-то такое волшебное, тягучее, словно расплавленное солнце. Было так приятно видеть, что дети его принимают, любят и слушаются. Да что там слушаются, они буквально с восторгом в рот ему заглядывают. Было приятно слышать похвалу из уст той горе-мамаши.
Я гордилась Игнатом, по-настоящему гордилась. Да ну и что уж там, и собой тоже немножко. Это ведь я его уговорила, даже настояла на том, чтобы он пошел сюда работать.
Когда мы переехали в столицу, я сразу же восстановилась в институте, а Игнат пошел работать в такси, чтобы иметь возможность оплатить нашу крошечную съемную квартирку на окраине города, папины деньги он брать категорически отказывался, и работал чуть ли не круглосуточно. Он возвращался глубокой ночью, уходил рано утром, он не хотел, чтобы мы в чем-либо нуждались, и потому работал на износ. Три месяца я его почти не видела, да и я была занята наверстыванием упущенного по учебе, но потом мне его вечное отсутствие стало надоедать. Мне не хватало его, остро не хватало. Его присутствия, его близости. Я хотела засыпать и просыпаться вместе, вместе смотреть кино, готовить ужины, ходить на свидания, на выходных до полудня валяться в постели, любить друг друга, чувствовать друг друга.
Я просила его пересмотреть свой график, требовала разделить расходы пополам, каждый день умоляла остаться сегодня дома, ну хоть сегодня, ну хоть ненадолго, ну хоть разочек. Но он не внимал моим мольбам, и когда в один прекрасный день к нему пришел его знакомый Игорь со своей женой, которая, кстати, мне была уже знакома (ну надо же, как тесен мир) и предложил работу в своем новом спортивном центре, я ухватилась за это предложение, как за спасительную соломинку. Это то, что нужно! Это шанс, отличный шанс! — Визжала я, бегая по квартире, когда пара ушла. Однако Игнат, ответивший Игорю хоть и неуверенным, но согласием, после его ухода вдруг как-то весь скис, и горестно ссутулился, неуверенно кивая головой.
— Не знаю, не правильно это как-то все… — Пробормотал Игнат, глядя куда-то в пол, уперев подбородок в скрещенные костяшки пальцев. — Это ж Кира все, ясно как божий день. Ее идея, ее подачки…
— Да ты что?! С чего ты взял? — Всплеснула я руками, подбегая к нему и опускаясь на колени. — Что ты такое говоришь? Ты сколько тренером проработал? Два года? Три? Дети тебя любили, ходили с удовольствием…
— Да у них выбора не было, — воскликнул Игнат, нервным движением запуская руки в волосы, — в нашем захолустье больше не было ни одной секции.
Игнат сцепил руки на затылке и недовольно сморщившись, устремил взгляд куда-то в окно. Я подползла к нему поближе, уселась между его колен и обхватила его лицо руками. Не нравилось мне его настроение. И его настрой не нравился.
— Эй, перестань. — Заговорила вкрадчиво, поглаживая пальцами его лицо. — Ну что тебя беспокоит, а? Что тебя на самом деле останавливает?
Игнат раздраженно повел головой, пытаясь избавиться от моих рук.
— Не знаю… — Ответил с досадой. — Там уровень совсем другой… Он такой центр отбухал крутой… да и столица это… тут конкуренция просто огромная.
— Ну окей, восстановись в институте, получи высшее образование в области спорта и физкультуры и ты получишь достойную этого центра квалификацию и-и… конкурентное преимущество. — Предложила я.
— Ну скажи, — наконец взглянув на меня, с какой-то едва уловимой злостью в глазах сказал Игнат, — к кому дети охотнее пойдут — к Франкенштейну или к нормальному мужику, пусть и без образования? К кому?
У меня аж глаза на лоб полезли от возмущения.
— Эй! — С негодованием воскликнула я. — К какому к черту Франкенштейну? Ты чего? — Игнат раздраженно поморщился и хотел уже встать, чтобы уйти от разговора, но я положила ему руки на плечи и заставила снова сесть. А затем забралась к нему на колени, и с силой прижалась губами к его губам. Игнат, кажется, слегка опешил от резкой смены направления моего поведения, и сначала не отвечал на поцелуй, все еще погруженный в свои неприятные эмоции, но я скользнула языком по его губам, углубила поцелуй, и он постепенно начал оттаивать. Руки его обхватили мою талию и с силой прижали к себе. Горячий язык проник в мой рот, как всегда вызывая вихрь мурашек по моей спине. Я чувствовала, что он начинает распаляться, и, медленно отстранилась. Снова погладила его лицо, нежно заглядывая в глаза, стараясь своим взглядом передать всю силу моего к нему чувства.
— Забудь уже эту кличку дурацкую. — Прошептала я рядом с его губами. — Она тебе совсем не походит.
— Мда? — Отозвался Игнат. Голос его теперь казался мягким и игривым, и я порадовалась своей маленькой победе — мне так легко удалось его переключить, — А какая же подходит? — Протянул он, и я почувствовала, как его руки пробравшись под мой сарафан, начинают выписывать какие-то немыслимые узоры на внутренней стороне моих бедер.
— Ммм, дай подумаю. — Я поерзала у него на коленях, придвигаясь ближе к его паху, включаясь в игру. Я задрала голову вверх, вроде как задумавшись, но на самом деле, открывая шею его губам. Он знает, что мне нравится, и ему не нужны ни намеки, ни приглашения, в туже секунду его язык касается ямочки у основания шеи. Я судорожно вдыхаю и отвечаю. — Тони Монтана. Да… так лучше. Так… мне нравится больше.
Чувствую, как Игнат хмыкает в мою шею, продолжая целовать.
— Годится. — С улыбкой в голосе, говорит Игнат. Его руки уже стягивают с меня платье и обхватывают голую грудь. Я чувствую, насколько сильно он возбужден, но он не спешит, его заводит эта неторопливая игра, и я подыгрываю с удовольствием, растягивая время в ожидании его капитуляции, хотя сама, уже с трудом соображаю.
— И чего же хочет Тони Монтана? — С придыханием почти что выстанываю я, прикрывая веки, откидываюсь назад, позволяя его губам спуститься ниже к груди. Возбуждение накатывает волнами, и мое тело начинает мелко дрожать, требуя большего.
Игнат отстраняется и я, не понимая, чем вдруг вызвана пауза, отрываю глаза.
— Весь мир и все, что есть в нем. — Неумело копируя голос Аль Пачино из “Лица со шрамом” с кривой усмешкой отвечает Игнат. А затем, больше не церемонясь и не медля, обхватывает меня за талию и бросает на кровать, опускаясь на меня следом. Этот ответ меня удовлетворяет, и больше играть в игру мне не хочется. Мне хочется дать ему хотя бы часть того, что есть в этом мире…
Раздается короткий писк, оповещающий о времени окончания тренировки, и я, дернувшись от неожиданности, выплываю из своих воспоминаний. Бросаю взгляд за стекло: дети поглядывают на тренера в ожидании его команды, но самовольно никто не уходит. Игнат же стоит и что-то, активно махая рукой, вталдычивает рослому светловолосому мальчишке. Я хмыкаю, — ну надо же, только же вроде улыбался и подбадривал девочку, теперь включил строгого препода, — и улыбаюсь — такой уж он есть.
Да, он такой. Необычный. Особенный. Иногда жесткий, иногда добрый, иногда угрюмый, иногда романтик, иногда нахальный, иногда смешной. Разный. Собранный из противоречий и взаимосвязей. Необыкновенный. Самый красивый человек на земле. Замечательный, самый-самый лучший.
Рядом с ним и я могу быть какой угодно. Капризной или неприхотливой, чересчур энергичной или ленивой, упрямой или послушной. Я могу быть сильной, могу быть слабой. Я могу снять доспехи, и знать, что я при этом не стану уязвимее, есть человек, который защитит меня при любых обстоятельствах. И это знание так расслабляет. Чувствуя себя в безопасности, я могу по-настоящему творить, от души, вдохновенно, полностью отдавшись потоку. Я так благодарна ему за это…
Наконец, опомнившись, Игнат хлопает в ладоши и машет руками в сторону выхода, отпуская детей. Я срываюсь с места, и, толкнув тяжелую дверь, несусь к нему. С разгона запрыгиваю на него и, обхватив руками и ногами, принимаюсь покрывать поцелуями его лицо. Игнат хохочет и пытается увернуться.
— Мы выиграли. Мы все-таки выиграли. — Быстро говорю я, сияя от счастья. — Я знала, что эту картину нельзя продавать, я знала, что она перевернет мою жизнь. Я чувствовала… — Тарахчу я, и счастливо смеюсь, когда Игнат начинает кружить меня.
Он нежно целует меня в губы и ставит на пол.
— Та-ак, и что же мы выиграли? — Игнат потирает руки, неумело пытаясь изобразить азартный интерес человека, узнавшего о своем выигрыше в лотерею.
Я улыбаюсь его неуклюжей игре и обвиваю его шею руками.
— Меня пригласили работать помощником художника-постановщика. Известного художника-постановщика! Я буду делать кино! — С гордостью заявляю я.
Игнат сначала хмурится, отводит глаза, соображая, затем, несколько смущаясь своей неосведомленности в выбранной мною области, выдыхает:
— Вау. Это… круто?
— Это блестяще. Это великолепно. Чудесно. Потрясающе. Я об этом не смела даже мечтать. — Восклицаю я.
Теперь лицо Игната растягивается в настоящей довольной улыбке.
— Я так рад. — Произносит он, глядя на меня бесконечно любящими глазами.
И я чуть не задыхаюсь от счастья, что так и распирает изнутри, словно огромное горячее солнце. Мне хочется петь, танцевать, восторженно кричать. Я и не думала, что так бывает. Я о таком даже не мечтала.
Даже не закончив ВУЗ, я оказалась приобщена к великому, большому серьезному творческому делу.
Рядом со мной самый чудесный, самый красивый, сильный, великолепный мужчина. И именно этот мужчина и именно его портрет — а вернее, нарисованный с него гладиатор — открыли мне дорогу в будущее.
А ведь я в какой-то момент всерьез подумывала его продать: мне так хотелось заработать денег и хоть немного разгрузить Игната, чтобы он смог работать меньше, и больше времени проводить со мной. Но меня что-то остановило, будто чья-то невидимая рука удержала меня от опрометчивого шага. И я вместо продажи отдала картину на выставку в галерею. Да-да, где она должна была просто висеть-пылиться, и я с нее ничего, ни крошки, ни копеечки не имела бы. Однако же именно там обо мне и узнали. Именно там меня и заметили. И это, черт возьми, оказалось едва ли не самым правильным решением в моей жизни.
В моей такой неправильной, путанной, иногда страшной, иногда глупой, иногда эгоистичной и бесчувственной, когда-то казавшейся навсегда сломанной жизни.
Жизни, которую я погубила, а после взрастила из пепла и осколков.
В жизни, в которой после — красота и счастье обрели иной смысл, иное содержание и иное значение.
В жизни, где шрамы, где бы они ни были — внутри или снаружи — больше не тянули назад, вообще ни на что не влияли и не имели значения.
В жизни без страха и боли.
Мы заслужили этой правильной, счастливой жизни.
И мы проживем ее… красиво.