Часть 1

Наши дни. Александр

— Ну чего ты взъелся на него, Морозов? Кто виноват, что там эта яма оказалась и он ногу сломал?

— Чего? Ты спрашиваешь — чего? А если завтра-послезавтра в рейс? Я где штурмана возьму? Ты его в той яме откопаешь?

— Да может там и не перелом вовсе, а так, растяжение, повязку наложим и в рейс.

— Ты в своём уме, Тарасов? А если прыгать придётся?

— С ума сошёл, сплюнь. Не дай бог.

В коридоре диагностического отделения у окна, подальше от регистратуры и любопытных ушей, склонив головы и глядя друг другу в глаза, разговаривали два молодых человека. Практически одного роста и телосложения, одетые в лёгкие осенние куртки, они походили на братьев, если бы не цвет волос и глаз. Тот, которого называли Морозов, черноволосый с серыми глазами молодой мужчина, в интонациях, жестах которого ощущалась привычка повелевать, приказывать. Его товарищ, называемый Тарасовым, был тёмно-русым парнем с глубокими карими глазами, в данный момент с удивлением смотревшим на своего товарища.

— И давно у тебя, Сань, мысль о прыжке появилась?

— Отстань, Юр, без тебя тошно, только сны мне снятся нехорошие. Будто машина горит, а мы прыгнуть не можем. Бред какой-то!

Морозов устало потёр руками лицо, будто умываясь, выпрямился во весь рост и почти равнодушно бросил своему собеседнику:

— Так где штурмана брать будем, а, Тарасов?

Юрий, отвернувшись к окну, рассматривал больничный двор и тихо материл и яму, и их штурмана Костика Водопьянова, который в эту яму свалился накануне, и морозовские сны, которые имели тенденцию сбываться, и себя, и всех, и вся, и…

— Молодые люди! Если вы сейчас же не перестанете выяснять отношения на повышенных тонах, я попрошу вас покинуть отделение!

Морозов с Тарасовым медленно развернулись, ещё не веря, что едкое замечание относится к ним, и уставились на хрупкую барышню в белом халате, которая едва доставала им обоим до плеча, но вид при этом имела грозный и решительный. Невысокая, худенькая, с длинными рыжеватыми волосами, закрученными в аккуратный узел на затылке, девушка строго смотрела на них и изучающе переводила взгляд с одного на другого. Парни, на секунду забыв, о чём они только что толковали, во все глаза рассматривали стоящее перед ними чудо. Первым в себя пришел Тарасов и почти ласково произнёс:

— Мы больше не будем, — и расплылся в улыбке.

Морозов вдруг прикрыл глаза, сглотнул, угрюмо взглянул на своего товарища и, отвернувшись к окну, промолчал.

— Послушайте, милая девушка, — пропел улыбающийся Тарасов, — а вы не знаете, когда будут известны результаты исследования нашего товарища майора Водопьянова? Мы уже битый час здесь стоим, скучновато тут у вас, строгие все такие, аж оторопь берёт.

— Во-первых, не битый час, а всего пятнадцать минут. Во-вторых, вы не в развлекательном центре находитесь, а в медучреждении, а в-третьих, я вам не «милая девушка», а старший лейтенант медицинской службы! Я понятно изъясняюсь?

— Куда уж яснее, — пробурчал Морозов, поворачиваясь лицом к девушке, и продолжил: — Тогда не будете ли вы так любезны, не милая девушка, а старший лейтенант медицинской службы, сообщить нам, когда же в конце концов будут известны интересующие нас данные?

Последние слова он произнёс громко, почти прокричал, вызывающе глядя девушке в глаза. Она спокойно выдержала его взгляд, осмотрела его с ног до головы немного равнодушно, даже с презрением. Морозов, который был выше этой пигалицы больше чем на голову, почувствовал себя неуютно, как будто на него посмотрели свысока. И кто? Эта козявка? Подумаешь, старлей! Ему, потомственному лётчику, подподковнику, командиру экипажа, который сбрасывал грузы в такие места, что эта крошка, наверное, на карте не найдёт, ему будут указывать, как себя вести?! Да если бы его отец, генерал-майор Кирилл Сергеевич Морозов услышал эту девицу, то он бы… Чёрт возьми, его отец точно бы заметил эти зелёные глазищи, тонкую талию, длинные стройные ножки, а шея…

Тарасов, поймавший взгляд командира, напрягся и переключил внимание девушки на себя, сделав шаг ей навстречу.

— Инна Игоревна, вас там Тийю Генриховна спрашивает, говорит — перелом какой-то сложный.

Та, которую звали, оказывается, Инна Игоревна, а попросту пигалица, стремительно повернувшись ушла, а молодые люди уставились друг на друга.

— Значит, повязочку наложим и в рейс, а?

— Морозов, ты сегодня не по феншую встал? Ты чего на девчонку-то наорал? Она не виновата, что Водопьянов, ёлки-моталки, в ту яму сгрузился со всем боекомплектом!

— А кто виноват? Кому было мало? Давайте ещё по одной! Мало того, что сам не уцелел, но и весь наш боекомплект в той яме, мерзавец, оставил! А я смотрю, тебя уже должность штурмана не очень беспокоит, ты девочкой заинтересовался?

— А что? Она красавица, согласись. Или ты её не рассмотрел? Брось, Саня, девчонка действительно хорошенькая. Интересно, они тут до которого часа работают, а? Встретить, проводить, может, в какой кафеюшник завеяться, а там, глядишь, и выйдет что-нибудь когда-нибудь…

— Красавица, согласен, только не в моём вкусе, слишком уж дерзкая, таких у меня и до неё, и после неё не сосчитаешь!

— Сашка, когда ты перестанешь относиться к женщинам как к бабочкам-однодневкам?

— Ты прекрасно знаешь, что ни одна из них не достойна лучшего к себе отношения! Посмотри на них, у них же в головах только тряпки, камешки, тусовки, а в глазах кассовые аппараты. Поэтому ни одна из них не заслуживает другого отношения, только и годятся, что на одну ночь, да и то не на всю! И будет об этом!

Тарасов собрался возразить, но тут из кабинета вышел, опираясь на костыли, Водопьянов с опущенной головой и виновато посмотрел на Морозова:

— Прости, командир, но тутошняя докторица мне два месяца гипса наобещала, и то не факт, что срастётся, о какой-то операции ворковала. Зато сама, сама-то такая хорошенькая, парни, но холодная, как Снегурка, только рыжая! Я бы у такой поболел бы и побольше, особенно если рядышком её положить!

Водопьянов картинно закатил глаза и не заметил, как изменился в лице Морозов, как судорожно сжались пальцы в кулаки, и стиснув зубы, тот прорычал:

— Рядышком? Я тебя сейчас так загипсую, что ты забудешь с какой стороны вообще к бабам подходят!

После чего все трое молча покинули столь негостеприимное отделение…

Сергей Божнев послушно сидел в машине и скучал. Причём скучал со злостью, костеря про себя и Водопьянова, сломавшего ногу, и командира, приказавшего сидеть в машине и не высовываться. А между прочим, здесь прямо заповедник какой-то. Женский. И что эти красотки в медицине позабыли? Им бы на подиум, в модели податься, вот одна идёт, ё-моё, не идёт, а пишет. Божнев так низко опустил голову, чтобы рассмотреть ножки очередной красотки, что прикусил язык, ударившись об руль, и уже матерясь чуть громче, попытался увидеть свой язык, который никак не хотел видеться божневскими скошенными вниз глазами. За этим занятием его и застала вся троица, недавно покинувшая отделение рыжеволосой пигалицы. Тут же в машине провели заседание штаба по вопросу «и чё дальше?» Мнения собравшихся разделились не по существу вопроса, т. е. где взять штурмана, а по вопросу поправки здоровья, чувствительно подорванного вчерашним загулом в честь «тридцатника с трёшкой» того же Водопьянова. Общим голосованием было решено взять всё-таки ещё «два по поллитра», очнувшийся Божнев данное предложение углубил и напомнил, что водопьяновскую ногу тоже обмыть надо, а то вдруг как не заживёт? Морозов пить категорически отказался, за что торжественно был понижен в должности и назначен вечерним извозчиком. Предложение было принято, и машина унеслась в сторону проспекта, резко сорвавшись с места.

Через некоторое время Водопьянова доставили в травматологическое отделение, где ему был наложен гипс. И тут возникла небольшая проблема — контрольный снимок пострадавшей штурманской конечности. Морозов опять категорически отказался, на этот раз встречаться с пигалицей, и сладко улыбающийся Тарасов вкупе с Божневым препроводили тёпленького Водопьянова в диагностику. Но тут настроившегося на встречу со своей зазнобой Тарасова ждало разочарование — «не милая девушка» старлей Инна Игоревна отсутствовала на своём рабочем месте. Зато лицо Божнева блаженно расплылось, когда на фото водопьяновской ноги вышла посмотреть та самая Тийю Генриховна. Худенькая, выше среднего роста, с пушистыми каштановыми волосами, собранными в высокий хвост, огромными, почти чёрными глазами она внимательно посмотрела сначала на Водопьянова, покачала головой и перевела взгляд на снимок. Склонив голову набок, она внимательно изучала то, что Божнев про себя назвал «хрен пойми что», потом чудно улыбнулась, сказав, что «травма» как всегда молодцы, после чего в голове Божнева щёлкнул рубильник и предохранитель от женщин сгорел раз и навсегда. Он глупо улыбался, щурил глаза и напоследок присел на стул, так как ноги его уже не держали. Правда, на стуле сидел штурман Водопьянов, но это нисколько не помешало Божневу. Тийю Генриховна слегка хмыкнула и, развернувшись, ушла в свой кабинет. Водопьянов прорычал в ухо присевшего товарища, что травмированных сейчас будет гораздо больше, после чего тот резво вскочил и не отрывая глаз от двери, за которой скрылась эта дивная богиня, помог другу встать и удалиться вон.

Сидеть в машине Морозов долго не смог, катастрофически захотелось курить, и он выпрыгнул наружу. Прикурив сигарету, он прищурившись смотрел на небо и гадал, откуда у него взялись эти гадкие сны о прыжке. Когда-то отец с улыбкой поведал, что мама рассказывала ему легенду, что у них в роду была не то ведьма, не то колдунья, не то ясновидящая, и у всех потомков периодически возникали пророческие видения или сны. Морозова это совершенно не радовало, но жизнь его сложилась так, что несколько раз его интуиция спасала ему если не жизнь, то репутацию точно. Всю жизнь он хотел летать, своего отчима, что заменил ему отца, героического лётчика Кирилла Морозова он обожал и слушался беспрекословно, легко поступил в лётное училище и чуть не сошёл с ума от счастья, когда первый раз поднял тяжёлую машину в воздух. Сказать, что это была радость — не сказать ничего. Морозов ощутил свободу! Его перестали смущать земные проблемы, он видел небо и солнце, внизу была тёмная земля, ленточка какой-то речушки, где-то там внизу жили люди со своими приземлёнными мыслями и желаниями, а он летел! Летел! Машина, послушная его рукам, поворачивалась, как любимая женщина, то одним боком, то другим, поднимала нос, качала крыльями, а ему было этого мало, он хотел кричать от счастья и мчаться по небу всё дальше и выше! И даже сейчас, будучи уже успешным профессионалом, командиром экипажа транспортного самолета, поднимаясь в воздух, он каждый раз испытывал чувство необъяснимой радости и променять это на что-то другое не захотел бы никогда. Экипаж у него был отменный, спетый и спитый, как говаривал его отец, они начинали вместе ещё с лейтенантских времён, летали много, в разных широтах, их грузы получали и в тайге, и в тундре, и в пустыне, а какая-то девчонка будет указывать ему, Александру Морозову, как себя вести?

«Морозов, а ну-ка, скажи на милость, с чего это ты вдруг её вспомнил? Тебе Светланы мало было? Ещё хочешь? Истерик, сцен ревности, хлопанья дверьми, чужих окурков в пепельнице? Чудовищных подробностей? Ты этого хочешь? Тебя чуть с полётов не сняли, когда ты напился, узнав о её измене. Если бы не имя отца и та месячная командировка на знойный юг, хрен бы ты сейчас думал, где ты возьмёшь штурмана! Так что завязывай с соплями, подумаешь, мало ли таких как она? Ну конечно, если быть честным — мало, глаза у неё добрые и печальные. Что её так расстроило? А кожа прохладная, ладошки мягкие и волосы пахнут карамелькой, губы мягкие, сладкие на вкус, а… Але, стоп! Соберись, Морозов, подумаешь, красотка — ну и что? Не первая и не последняя!»

И тут Морозов пропал, потому как предмет его мыслей оказался в зоне слышимости и нежным голоском проворковал в трубку мобильного телефона:

— Конечно, как скажешь. Ты же знаешь, что тебе я отказать в этом деле не смогу никогда.

Потом она мило рассмеялась, закинув голову чуть назад, и Морозов почувствовал, как внутри закипает вулкан из необъяснимой злости, немотивированной ревности и обиженного самолюбия. Он резко развернулся к говорящей девушке и услышал её последнюю фразу:

— Конечно, папа, мы договорились. Сегодня я проверю уроки, накормлю брата ужином и буду сидеть дома, смотреть телевизор, пока ты будешь с мамой в больнице. Разрешите исполнять, господин Шанин?

И она процокала каблучками в сторону своего отделения. Ветерок играл юбкой под белым халатиком, волосы светились на солнце, и казалось, что она вся соткана из света и лёгкости.

Морозов поймал себя на мысли, что стоит во дворе лечебного корпуса, глупо улыбается, кулаки разжались, а вулкан страстей сдулся как лёгкий воздушный шарик.

И всё-таки немного обидно. Она его так и не узнала…