Глава 7
А 17 августа все деньги в стране обесценились, и товары в один момент подорожали. В этот день, прозванный «черным понедельником», Россия пережила самый серьезный финансовый кризис в современной истории. Власти объявили «технический дефолт» и перестали поддерживать курс рубля.
Что творилось кругом? В городе, в автобусах, на кухнях передавали друг другу разные истории. Соседка по этажу Мария взяла в долг у знакомых огромную сумму в долларах, чтобы купить машину. Приличный долг превратился в неподъемный после падения курса рубля. А знакомые, не надеясь, что Мария отдаст деньги, подключили к «выбиванию» долга бандитов, которые, как это было у них принято, поставили молодую женщину «на счетчик». В итоге, чтобы расплатиться за машину, ей пришлось продать квартиру и пережить немало страшных минут.
Продавщица Олеся тянула троих детей и маму, которая уже не могла ходить. Казалась зажиточной: у нее была «точка» в продуктовом магазине, где продавались конфеты. А на ужин запаривала комбикорм. Нечем было кормить большую семью.
Преподаватель торгово-технологического Иван Викторович с женой Еленой Петровной переехали из Оренбурга в 1983 году. Поселились в общежитии, растили двоих детей, потихоньку обзаводились имуществом: сначала купили дачу в поселке, потом начали строить дом на окраине. К 1997 году возвели два этажа. Строили, а сами понимали: жить там не будут. Далеко от центра, на работу ездить неудобно, дети — дочкам было десяти и двенадцати лет — ходят в школу совсем в другом районе. Да и дача — ни радости, ни прибыли. Конечно, своя картошка и клубника — это хорошо, но ездить из-за них каждые выходные за пятьдесят километров от города, если честно, давно надоело. А вот если продать эти пятнадцать соток с дачным домиком да недострой в микрорайоне — как раз хватит на приличную квартиру в хорошем районе. Ну, может, совсем чуть-чуть подкопить останется. И дача, и дом были проданы. Деньги — рубли — лежали дома, в шкафчике. Там и остались — купить на них квартиру все равно больше было нельзя.
Истории ходили из одного конца города в другой, и Зайнап эби слушала и прижимала кулачок к сердцу: как Аллах уберег, что женщины не стали дом продавать, а совершили обмен. Наверное, Вагиз бабай помог!
А жизнь шла вперед. Подминала, перекраивала планы, ломала людей, но колесо времени крутилось.
В роддом Фарида попала уже в январе.
Поняв, что уже пора, собрала сумку, сложила самые необходимые вещи после консультации с медсестрой, написала записку, оставив ее на обеденном столе, тихо оделась в прихожей, чтобы не напугать эби, и вышла за дверь, прикрыв ее еле слышным щелчком.
На улице было еще темно. Фарида вдохнула свежий морозный воздух, который сначала защекотал, а потом принялся покалывать нос, щеки и кончики пальцев.
Она медленно, в вразвалочку, «утиной» походкой пошла роддом.
Он был совсем недалеко — только перейти два дома да завернуть за угол. А там — через скромную лесопосадку, высаженную, видимо, для прогулок беременных, находящихся в стационаре на сохранении.
Этим ранним утром на дорожке еще не было ни одного следа — вечно торопящиеся на работу и в школу еще не проснулись. Где-то поодаль слышались резкие шаркающие звуки — дворник убирал снег с дороги. В доме несколько окон расцвели электрическим светом — город просыпался.
Фарида слушала, как мягко похрустывает снег под валенками. На сиреневом небе тлел прозрачный месяц.
В одиночестве она прошла мимо подъездов, завернула за угол дома, перешла дорогу, ступила на тропинку среди редких деревьев. За эти несколько минут утро изменилось — стало светлее, небо сменило цвет на темную бирюзу, поднялся легкий ветер. Он сорвал с бархатной снежной каймы, прильнувшей к голым ветвям пушистые хлопья снега.
Снег с веток закружился в воздухе, выписывая причудливые фигуры, и, медленно опускаясь на землю, слился с нежным махровым ковром.
Белые шапки на кормушках, развешенных тут и там, засеребрились от робких солнечных лучей. Фарида посмотрела вниз и увидела, что кто-то насыпал семечки прямо под кормушкой. На снегу осталась шелуха и множество когтистых следов. Она вздохнула — в деревне они часто с подружками ходили в лес и специально искали следы, угадывая, кому они принадлежат.
Только увидев впереди темную арку больницы, Фарида охнула — ее скрутила резкая боль. Она положила руку в толстой варежке под низ живота и постаралась ускорить шаг.
Как далеко оказалась помощь! Надо было будить эби!
Фарида сцепила зубы и медленным шагом продолжила путь. Осталось-то всего несколько шагов.
Тут из машины «скорой помощи» выскочил мужик в тулупе. Шофер увидел закутанную в темное фигуру среди белых сугробов и подбежал к ней. Подхватил под руку, уверенно забрал сумку и повел ко входу, подстроившись под ее шаг.
Схватки пошли чаще.
— Да что ж ты «скорую»-то не вызвала? Горе луковое!
От мужика ощутимо пахло табаком — видимо, курил в закрытой кабине. И от этого запаха Фариде стало еще хуже.
— Ничего-ничего! Мы в две минуты!
Дверь больницы распахнулась, и оттуда выскочили две медсестры. Приняв из рук мужика стонущую Фариду, они споро завели ее в недра спящего центра.
Фарида от боли уже ничего не видела: ни слепящего света, ни пожилых работниц из предродовой.
— Скорее, девочки, скорее. Вот так.
Ее завели в родовой зал, и она закричала.
Спустя время к крикам взрослой женщины присоединился новый — тонкий, долгожданный.
Девчонки в палате обменивались впечатлениями, мыслями, кто-то рассказывал про иногородних родственников, которые планировали приехать посмотреть на новорожденного, кто-то сетовал на холод — из окон прилично дуло, — кто-то шепотом делился страшной тайной из серии «мне тут сестричка рассказала», что роддом построен на месте скотомогильника, поэтому здесь все так серьезно обрабатывается, а Фарида молчала.
Она смотрела на маленький сверток и розовую щечку, выглядывающую из-под суконного одеяльца и удивлялась, что все это происходит с ней.
Все время беременности прошло словно в тумане: токсикоз, посещение пар в институте, первая тяжелая сессия, обустройство на новом месте и жуткая бессонница, вызванная страхом за будущее. Фарида и так и эдак обдумывала, чем займется, когда вернется из роддома.
Ни один из вариантов не подходил и не казался правильным. При стольких неизвестных: что делать с новорожденным, как его кормить и как ухаживать, на что жить и чем питаться, как сдавать экзамены во время сессии, до которых останется несколько месяцев, — существование казалось беспросветным.
Ребенок не спал. Фарида приложила кулек к груди, посмотрела, как морщится розовенький носик от плача и отдала его нянечке.
— Грудь не берет, молока нет, — равнодушно сказала и отвернулась к стене.
Нянечка заворковала, укачивая ребеночка, и тот сразу затих, послушно уснув, будто чувствуя, что не должен доставлять забот.
Молоденькие мамочки недоуменно обменялись взглядами. Молчаливая Фарида была единственной, кому никто не приносил передачки, и она уже вторые сутки питалась только столовской невкусной, картонной едой и единственной, кто не ворковал, не общался с ляльками, которых приносили на кормление.
«Нет молока», и все тут. И не думает совсем, на чем живет ее единственное сокровище, которое должно полностью изменить жизнь.
— Ой, девочки, страх-то какой. В соседнюю «одиночку» привезли. При родах ребенок умер. Как жалко-то, господи. Спаси и сохрани! — не сбиваясь в дыхании заговорила худенькая девушка, с удовольствием покачивая свой собственный «свёрток».
Все пять мамочек — пациентки роддома, однопалатницы, — все, кроме отвернувшейся к стене Фариды, с накатившей нежностью опустили глаза к своим деткам. Одна погладила щечку, другая, несмотря на бессонные сутки, прижала к груди, третья, покачивая, смахнула накатившую слезу, но не удержалась и беззвучно расплакалась.
А Фарида вся сжалась. Первой ее мыслью на услышанное было совершенно немыслимое, святотатственное, низменное.
Сгорбилась и плотнее зарылась в подушку. Подальше от своих навязчивых, словно мухи в жару, мыслей, чужой жалости, такой правильной и своевременной, в отличие от ее.
А едва объявили отбой, и утомленные за день женщины легли спать, Фарида встала с перекрученной за день кровати и посмотрела в темное окно. Где-то за ним, за этим стеклом, пульсировала жизнь: встречались влюбленные, родители обнимали своих детей, укладывая спать, обсуждали планы на завтра супруги.
В далеких желтых окнах домов были люди, неравнодушные друг другу, люди, которые могут говорить, общаться без вранья, без взаимных обид и упреков.
А еще там бурлила непонятная жизнь, которая крутит, ломает, ставит на колени.
Фарида думала, неужели ее вина состоит только в том, что она родилась на свет? Она старалась быть послушной внучкой, хорошей подругой, прилежной ученицей. И только за то, что боялась высказать свое мнение, показать, что чувствует, что думает, вынуждена страдать?
В оконном отражении ее бледное лицо задрожало от увлажнившихся глаз.
И как это ужасно — продолжать традицию неудачниц, зависящих от обстоятельств!
Фарида испытала неимоверную тягу снова посмотреть на сына и увидеть в его облике, глазах ответ на вопрос, почему так получилось? Почему она попала в эти сети и совершенно запуталась?
И как ей теперь быть, смотреть на лицо нового человечка и ежесекундно, на протяжении всей своей жизни, видеть в нем отражение своей глупости, своей ошибки, своего помешательства?
Она зацепилась за свое отражение в окне. Зрачок в зрачок. Только так можно быть откровенной самой с собой.
Вынести этот груз ей вряд ли по силам.
Надо было решиться, и решение это неблаговидное, ужасающее в своей простоте, совершенно противоречащее нормам морали, сейчас казалось единственно верным.
Надо признать, она ничего не чувствовала к этому комочку мяса, который плакал, требовал внимания и какой-то заботы.
Все девочки вокруг — окружение из ее палаты — всегда открыто и бурно реагировали на нянечек, которые приносили на кормление по определенным часам малышей, а Фариде от этого еще больше хотелось залезть в кокон и оставаться там до ночи, когда кругом выключался свет и горели только вечерние лампы в коридоре.
В ее душе тлело равнодушие и серое безразличие. Единственная эмоция вспыхнула только сейчас — надежда на независимость.
Свобода представлялась освобождением от всего: косых чужих взглядов, запрятанной и скрываемой жалости эби, собственной тоски.
Конечно, это был малодушный, трусливый и слабохарактерный поступок, но взять на себя еще одну ношу она не была готова.
Она не настолько самостоятельна, чтобы нести ответственность за себя, а тут еще один рот. Да и чему она может научить этого мальчика? Что она умеет сама? Ни таланта, ни призвания, одно только разочарование.
Фарида поежилась и запахнула на груди плотнее уродливый цветастый халат, выдаваемый всем роженицам.
Нагнулась к своей тумбочке и сложила в пакетик немногочисленные вещи: расческу, зубную щетку с пастой, паспорт. Снова глянула в окно и вышла из палаты, тихонько притворив дверь.
Коридор был ожидаемо пуст. На посту сладко спала, умаявшись за день, дежурная сестричка, опустив голову на сгиб локтя. Шапочка от неудобной позы съехала, обнажив тонкую шейку.
Фарида посмотрела в открытую напротив поста дверь — в палате лежали новорожденные. Просто уйти и не посмотреть на того, кто внутри нее зрел все девять месяцев, она не смогла, несмотря на все свои мысли.
Не задумываясь больше и не теряя времени, боясь, что сестричка проснется, зашла в палату к малышам и обомлела.
Возле кроватки, в которой, как она точно знала, лежал ее сын, стояла женская фигура с распущенными волосами, акварельным мазком белея среди полутьмы, словно бестелесый призрак.
Женщины посмотрели друг на друга, и между ними сразу застыл воздух, хоть ножом режь.
Фариду словно окатило колодезной водой: кто-то хочет навредить ее сыночку!
Материнский инстинкт шарахнул по венам, будто кто-то открыл, наконец, кран на полную мощность, и она в секунду оказалась возле ребенка, отчего женщина отпрянула к двери, а Фарида схватила малюсенький сверток, прижала сильнее к себе, разбудив ребенка, и ощутила, как этот скромный груз становится тяжелым для рук, но легким для сердца.
Сестричка на посту проснулась и заскочила в палату к детям. Мигом оценила ситуацию, начала выговаривать нерадивой мамаше, что находиться здесь запрещено.
Но, разглядев в темноте слезы на лице Фариды, которые она даже не старалась прятать, разрешила немного посидеть на кушетке с ребенком, строго-настрого запретив выходить из палаты.
— Вы знаете, сюда же заходить вообще нельзя. Но я с вами посижу, чтобы уж у самой сердце не болело потом. Сегодня сюда уж раза три была девчонка с «одиночки». Ревет, бедная, а как перестанет, бежит к врачам или сюда, не верит, что ребенок-то у нее умер при родах. Совсем помешалась, бедняжка.
При этих словах Фарида еще теснее прижалась к плачущему сыну, Фариту, и разрыдалась. Уже в голос, не таясь, отпуская свои нелепые мысли о побеге, о ненужности, о ненависти к несчастной новорожденной душе.