ГЛАВА 2. Форель

Эмма Завтрак на террасе «Аква» — это отдельный вид искусства. Стеклянный пол, под которым плавает форель, лениво перебирающая плавниками в бирюзовой воде. Столики расставлены так, чтобы никто не видел лица соседей — идеальный баланс между одиночеством и присутствием. Я сижу напротив Егора. Он заказал омлет из белков, овощной смузи и зеленый чай без сахара. Я — круассан с маслом, кофе с молоком и маленький кусочек шоколадного брауни, который, кажется, издевается над моим соседом по столу своим существованием. — Вы серьезно? — он смотрит на мой круассан с выражением лица, которое обычно приберегают для патологий на рентгеновских снимках. — Семь утра. Организм только проснулся. Вы заливаете в него рафинированный углевод и животные жиры. Это не завтрак. Это самоубийство с маслом. Профессор закипает от возмущения. Я откусываю кусочек. Демонстративно. Медленно. Закрываю глаза от удовольствия. — Знаете, Егор, — говорю я, прожевав, — вы выглядите так, будто я съела живого котёнка. Успокойтесь. Это просто тесто. С маслом. И счастьем. — Каждое ваше «наслаждение» — это отложение на сосудах. — Он тычет вилкой в свой омлет. — Холестериновые бляшки, Эмма. Инсульты. Инфаркты. Я видел, к чему приводит этот круассан. Слишком много раз. — А каждое ваше «правило» — это пропущенная жизнь, — парирую я, отпивая кофе. — Вы не едите круассаны, потому что боитесь умереть. А я ем, потому что не хочу умереть, не попробовав их. Разницу чувствуете? Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то гениальное. Или идиотское. С хирургами никогда не поймешь — возьмёт и оттяпает. Если уж быть совсем честной, то я не ем круассаны с маслом каждый день на завтрак. Достаточно поставить меня на весы и проверить окружность талии. Я ЗОЖница, но иногда, как сейчас, в особых случаях, я могу позволить себе всё. Я делаю это только для того, чтобы получить удовольствие. А сейчас я делаю это ещё и для того, чтобы пощекотать и позлить Миронова. Чтобы было, о чём поговорить и за что зацепиться. — Я не боюсь умереть, — говорит он тихо. — Я боюсь ошибиться. Сделать что-то не так. Пропустить симптом. Потерять пациента. Поэтому я контролирую всё. Включая то, что попадает в мой организм. — И что, помогает? — я наклоняю голову. — Контроль. Помогает вам не бояться? Он молчит. Смотрит на свою тарелку. И вдруг его взгляд падает на стеклянный пол под нами. На форель. Которая, кажется, застыла на месте. — Странно, — говорит он, прищуриваясь. — Она не двигается. Я тоже смотрю вниз. Форель действительно замерла. Не как рыба, которая отдыхает, а как рыба, которая… умерла. Но глаза открыты. Она просто стоит в толще воды, не шевеля плавниками. — Может, спит? — предполагаю я. — Рыбы не спят с открытыми глазами, — он уже встает, подходит к краю стеклянного пола, смотрит вниз. — У них нет век. А эта… она в кататонии. Что-то не так с водой. Он исчезает на несколько минут. Я сижу одна, дожевываю круассан и чувствую, как настроение начинает стремительно падать. Никто не любит, когда во время завтрака в начале дня начинается беготня, тревога и прочий фор мажор. Миронов возвращается, с серьёзным лицом. — Система фильтрации дала сбой, — говорит он, садясь обратно. — Час назад. Подали воду с неправильной температурой и примесью хлора. Форель начала задыхаться. Пять рыб уже сдохли. У этой — последняя стадия шока. Через полчаса она тоже умрет. — И что вы собираетесь делать? — я чувствую, как внутри поднимается странное волнение. Ну, не операцию же он будет делать этой несчастной форели. Он смотрит на меня. Серьёзно. Пристально. Так, будто я не его соседка по отелю на высокогорном курорте, а по меньшей мере анестезиолог. — Надо идти в технический отсек, — говорит он. — Отель запросил эвакуацию всех рыб, пока не починят систему. Но эта… — он показывает на застывшую форель, — эту уже не перевезти. Она не выдержит стресса. — Так что вы будете делать? — переспрашиваю я. Он смотрит на меня. И в его взгляде — вызов. Тот самый, который я уже видела на озере. — Хотите посмотреть, как я работаю без скальпеля? — он усмехается. — Просто так. Без перчаток. Мне немного смешно, потому что он похож на азартного мальчишку, которому не больше пятнадцать лет. — Конечно, хочу, — киваю ему в ответ. Мы стоим на смотровой площадке, где дежурят сотрудники отеля с сачками и контейнерами для перевозки рыбы. Рядом с нами — та самая форель. Ее подняли из стеклянного пола и поместили в отдельный резервуар с чистой водой, но она всё так же неподвижна, висит почти вертикально, еле шевелит жабрами. — Она умирает, — говорит сотрудник отеля. — Мы вызвали ветеринара, но до него два часа. Он не успеет. — Два часа — слишком долго, согласен, — бросает Егор и внимательно смотрит на рыбу. Затем поворачивается ко мне. — Дайте мне вашу заколку. — Что? — Заколку. Или шпильку. Что-то острое и тонкое. Я изумленно вытаскиваю шпильку из волос, на которой держался хвост. Он берёт её, не говоря ни слова, наклоняется к резервуару, опускает руку в воду. Его пальцы касаются рыбьего тела, и я вижу, как он внимательно осматривает жабры. Затем, с хирургической точностью, делает прокол. Там, где-то за жаберной дугой. Я задерживаю дыхание. Форель делает рывок. Два. Три. И начинает плавать. Он вынимает руку из контейнера. Смотрит на меня. Капли воды стекают с его пальцев. — Воздушный пузырь заблокировал капилляры, — объясняет он. — Чуть выше жаберной дуги. Я выпустил его. Она будет жить. — Вы... вы сделали рыбе хирургическую операцию шпилькой? — я смотрю на него с ужасом и восхищением одновременно. — Я сделал рыбе операцию шпилькой, — кивает он, улыбаясь. — Добро пожаловать в мир трансплантологии. Там главное не инструмент. Главное — понять, где проблема. Собственно, как и везде. Но я не буду пока умничать. Это его подвиг. Миронов протягивает мне шпильку обратно. Мокрую. Я не беру. — Оставьте, — говорю я. — Я не хочу трогать инструмент, которым спасали жизни и закалывать им волосы. — Это была всего лишь рыба, которую вы с удовольствием будете есть на ужин. Вот как это всё понять? — Это была жизнь, которую вы спасли. Не путайте меня. Вы — врач. Не только для людей. Для всего живого, — я чувствую, как внутри меня что-то меняется. — Вы не «механик». Вы — целитель. Он смотрит на меня. И в его взгляде — удивление. Смесь удовольствия и смущения. Всё-таки крупицы скромности в нём остались. — Я не собираюсь вас путать. Мне бы самому разобраться. Идёмте, — говорит он, резко меняя тему. — Сегодня вечером у костра я расскажу вам, почему стал хирургом. Если вы выдержите мою философию. Он даже не спрашивает, приду я к нему вечером к его костру или нет.