ГЛАВА 1. Вспоминая Флобера

Эмма Если бы дрон, который здесь запрещён, вздрагивая винтами, оторвался от берега и завис над зеркалом воды, то поразили бы не горы, а отражение. Но дрона нет, потому что правила есть правила, а в этом отеле правила — это святое. Озеро Альтор лежит в чаше из гранита и вековых буков, как жидкий нефрит, и в нём, вверх ногами, живёт целый мир: идеальный лес, опрокинутые пики Кавказа и ни единого облака, чтобы нарушить симметрию. В общем, открыточный вид для тех, кто готов заплатить пол лимона за ночь, чтобы смотреть на воду и не видеть никого, кроме себя. Идеальный побег от людей. Особенно от тех, кто знает тебя в лицо. Раннее пастельное утро. Я в слитном белом купальнике стою у кромки воды, любуюсь панорамой озера и чувствую себя героиней рекламы дорогого шампуня. Осталось только, чтобы ветер игриво растрепал мои волосы, и можно запускать в эфир. Делаю шаг. Холодная вода обжигает. — Вы простудите лёгкие! — слышу мужской голос и вздрагиваю. Тут же никого не было секунду назад! Как он вообще здесь оказался? Телепортировался? Или прятался в кустах? Учитывая цену за номер, в кустах тут могут оказаться только горные козлы. Я оборачиваюсь. Он стоит на пирсе в десяти шагах. Планшет в руке — наверное, чтобы выглядеть занятым и деловым, хотя в семь утра в отеле, где нет Wi-Fi нормальной скорости, это просто дорогой поднос для завтрака. На его майке — череп, перевитый розами. Серьёзно? Череп и розы? Это вообще какой мем? «Я опасный, но чувствительный»? Или «посмотрите, я читал Ницше в старших классах»? Волосы тёмные, идеальная свежая стрижка, глаза внимательные — такие бывают у людей, которые привыкли видеть вас насквозь. — В такой воде купаются только идиоты или те, кто никогда не видел рентгеновских снимков больных бронхов, — добавляет он, не двигаясь с места. Идиоты? То есть я или идиотка или та, которая не видела каких-то там снимков? Я медленно выхожу из воды, чтобы он не подумал, что я подчиняюсь. Беру полотенце, не торопясь, вытираюсь — каждое движение демонстративное спокойствие. — Скажите, там, в вашем планшете, есть инструкция, как не лезть к незнакомым женщинам в семь утра с непрошеными диагнозами? — киваю я на планшет. Это Миронов. Собственной персоной. Я строила планы нашей первой встречи, придумывала предлог, готовилась, а не надо. Теперь уже ничего этого не надо. Ну и хам! Он не смущается. Наоборот, чуть склоняет голову, как будто оценивает экспонат. Пусть смотрит. У меня с телом всё в порядке, и его мнение в данном вопросе последнее. — Мне кажется, у вас просто нет других собеседников, и вы решили терроризировать одиноких купальщиц. Верно? — Егор, — называет он своё имя, видимо, окончательно решив познакомиться. Мог бы назвать вымышленное имя, как все тут делают, но он не прячется. — Эмма, — я тоже называю своё настоящее имя. Не хочу оставаться в долгу. — Вы вторая Эмма, которая мне встречалась по жизни. Первой была Эмма Бовари. Читал в юности.* — Это что, обвинение? Вы так это произнесли, как будто не стоит быть Эммой. — Но вы же не Бовари? — Мы не открываем своих фамилий в этом заведении. — Да, лучше жить по правилам, — он хихикает, убирает планшет под мышку и скрещивает руки на груди. — Но, судя по тому, как вы выходили из воды, правила — не ваш конёк. — Это вы сейчас о чём? — О том, что вы не просто купались, — он прищуривается. — Вы искали что-то. Я не знаю что. Но вы пришли на это озеро не для того, чтобы освежиться. Вы пришли сюда за ответом. Или за человеком. Или за идеей. Я прав? Я усмехаюсь, накидывая полотенце на плечи. Как он это вычислил? Непростой какой. — Вы, случайно, не врач? — хочу заставить его соврать. Он смеётся, запрокидывая голову. И в этот момент я вижу его настоящего — не того профессора с экрана, не того «гения трансплантологии», а человека, который умеет смеяться громко и свободно. — Я не врач, — говорит он, и в глазах его мелькает озорство. — Я сборщик мебели. Приехал сюда, чтобы отдохнуть от инструкций. А вы, Эмма, вы кто? Тоже что-то собираете? — Угадали. Я помогаю людям собирать заново себя, — говорю, и в этот момент моя профессиональная правда просачивается сквозь маску. Я вижу, как он замирает на секунду, услышав эту фразу. Но потом он снова улыбается. — Собирать себя заново, — повторяет он, пробуя фразу на вкус. — Звучит как философия. Или как название дорогого тренинга. Я бы купил. — Вы бы купили? — раскрываю я глаза от удивления. — Или просто посмеялись бы и пошли дальше, думая, что это всё чушь для слабаков? Он задумывается и не отвечает сразу. Смотрит на меня так, будто видит что-то, чего не замечал раньше. Мои глаза, мой голос, мою настойчивость. Я бы сказала, что он смотрит нагло, как рабовладелец, который выбирает тело. Привык царствовать. — Я бы купил, — отвечает и щурится. — Если бы вы убедили меня, что это работает. Но я, знаете ли, человек науки. Верю только в доказательства. В цифры. В факты. В то, что можно пощупать и измерить. — А душу можно измерить? — спрашиваю я, и в моём голосе появляется вызов. — Душу — нет, — он качает головой. — Поэтому я в неё не особо верю. Я верю в сердце. Насос. Клапаны. Сосуды. Всё остальное — поэзия. — Или реальность, которую вы просто не хотите признавать, — парирую я, — Она часто бывает невыгодной. Он делает шаг ко мне. Всего один. Но этого достаточно, чтобы я почувствовала его флюиды. — Знаете, Эмма, я приехал сюда, чтобы отдохнуть от людей. От пациентов. От вопросов. Но вы… вы сами очень интересный вопрос, и я хочу узнать на него ответ. — Какой ответ? — Кто вы на самом деле. И почему меня так задели ваши слова про «собирание себя заново». Он замолкает. Я смотрю на его майку с черепом, на его глаза, в которых сейчас нет цинизма — только искреннее, почти детское любопытство. Меняется, как ветер на море. И я понимаю, что не могу начать разговор о клеточной памяти. Не сейчас. Не после этого «собирания себя заново». Это всё испортит. Это будет похоже на дешёвую ловушку. И он уйдёт. — Я не скажу вам, кто я, — говорю я мягко. — Но я скажу вам то, что думаю. Мы все состоим из того, что пережили. Из того, что потеряли. Из того, что нам подарили другие. Иногда мы даже не знаем, кто мы, пока не получим шанс начать заново. А потом, когда он приходит, мы боимся его взять. Потому что начинать заново страшно. Потому что это значит — отпустить прошлое. А в прошлом могут быть и победы, а не только то, что мы хотим забыть, — кидаю ему «на подумать». Он молчит. Кидает камушки в озеро. Здоровый и сильный мужик, поэтому камушки летят чуть ли не на противоположный берег. Я не спешу. Слушаю плеск воды и дыхание ветра. — И вы, — говорит он наконец, — вы помогаете людям сделать это? Начать заново? — Да, — говорю я. — Помогаю. Но не всем. Только тем, кто готов честно себе признаться, что они уже не те, кем были раньше. Что они изменились. Что их тело изменилось. Что в их груди бьётся чужое сердце. И что это нормально — бояться этого. Нормально — хотеть стать собой. Настоящим. Он смотрит на меня так, будто я только что сказала ему что-то, что он давно искал и вдруг услышал, но не понял ещё, как реагировать. Или, может, услышал то, чего боялся услышать. — Пойдёмте завтракать, — говорит он хрипло. — И я обещаю, что не буду спрашивать вас о вашей работе. Всё, о чём я спрошу, — это почему вы смотрите на озеро так, будто оно живое. — На озеро? — переспрашиваю я. — Не стоит так быстро отказываться от поэзии, как я посмотрю, Егор. Я знаю, что мне нужно — заставить его поверить в то, во что он не верит. Знаю, что Виктор Носов ждёт. Знаю, что я должна сделать. Но сейчас, глядя в его глаза, я понимаю: я не хочу быть «той, кто его убеждает». Я хочу быть «той, кто увидит, как он улыбается без этой своей медицинской маски». — Завтрак, — говорю я. — Но только если вы пообещаете, что на завтрак мы не будем говорить о медицине. — Договорились, — он протягивает руку. — О чём угодно. О форелях, о книгах, о том, как правильно жить, чтобы не сойти с ума от одиночества. О чём угодно. Просто поговорим. Я пожимаю его руку, тёплую и сильную. Через час. Терраса. Я буду там. И я буду его слушать. Потому что, чтобы убедить, сначала нужно понять. Иду к своей вилле. И на ходу я уже не прокручиваю в голове нужные аргументы. Я думаю о том, как он смотрел на меня в тот момент, когда я сказала про чужое сердце. Как будто я… задела что-то внутри него. Может быть, он не такой бесчувственный, как кажется? Может быть, он просто боится в этом признаться? Как и все мы. - _ * Миронов имеет в виду героиню известного романа французского писателя-классика Гюстава Флобера «Мадам Бовари»