ГЛАВА 4. Толстовка

Эмма Закат над Альтором — это отдельный вид искусства, который не продают в галереях. Озеро становится розовым, потом золотым, потом фиолетовым, и каждый оттенок длится ровно столько, чтобы успеть вдохнуть и выдохнуть, прежде чем он сменится следующим. Я спускаюсь к пирсу. На мне белый купальник — тот же самый, что и утром. Я знаю, что он там. Вижу его силуэт на том же месте, где он стоял сегодня на рассвете. Но сейчас он без планшета. Без оружия. Просто сидит на краю пирса, свесив ноги в воду, и смотрит на закат. Я не здороваюсь. Я просто раздеваюсь. Медленно. Не для него — для себя. Чтобы почувствовать вечерний ветер на коже, чтобы воздух касался того, что обычно скрыто тканью. Я снимаю шорты, майку, остаюсь в белом купальнике и вхожу в воду. Она холодная. Всегда холодная. Но сегодня мне кажется, что она теплее, чем утром. Или это просто я изменилась. Я плыву. Медленно, наслаждаясь каждым движением. Вода обнимает меня, и я чувствую, как отпускает всё, что я привезла с собой в этот отель. Все планы, все расчёты, все страхи. Остаётся только вода, небо и он. Который сидит на пирсе и, кажется, не дышит. Я выхожу на берег. Дрожу. Холод проникает под кожу, и я обхватываю себя руками, пытаясь согреться. И тут я чувствую на плечах тяжесть. Он набросил на меня свою толстовку. Большую, тёплую, пахнущую древесным дымом и чем-то горьким — может быть, его одеколоном, а может быть, просто им самим. — Гипотермия опасна, — бурчит он, стоя ко мне спиной и глядя на озеро. — Вы не железная, Эмма. И даже если считаете себя бессмертной, организм этого не знает. Я закутываюсь в его толстовку. Рукава слишком длинные, я тону в ней, и это почему-то кажется самым уютным, что случалось со мной за последние годы. Запах. Тепло. Его присутствие. — Егор, — говорю я, — идите сюда. Он поворачивается. Смотрит на меня, и я вижу, как его взгляд меняется. Утром он смотрел на меня как на пациентку — оценивал, анализировал, искал симптомы. Сейчас — совсем иначе. Как будто он видит меня впервые. Как женщину. Как ту, кого можно не спасать, а просто… быть рядом. Я касаюсь его руки. Пальцами, замерзшими от воды, провожу по его запястью. Он вздрагивает, но не шевелится. — Вы можете убрать руку, — говорю я, и мои губы кривятся в улыбку, — но я не чувствую сосудов. Я чувствую пульс. Живой. Тёплый. Ваш. Он молчит. Смотрит на мои пальцы, которые касаются его кожи. — Эмма, — говорит он хрипло. — Вы не представляете, что делаете со мной. Я уже три часа пытаюсь понять, почему не могу уйти с этого заколдованного места. Я как будто приклеился к пирсу. Почему мне нужно смотреть на вас? М-м? Почему я хочу… Он замолкает. Я жду. — А чего вы хотите? — спрашиваю я тихо. — Я хочу не думать, — говорит он. — Хотя бы на минуту перестать анализировать и просто чувствовать. Но я не умею. — Тогда разрешите себе не уметь, — я улыбаюсь. — Я научу. Он смеётся, коротко и хрипло, как будто не верит. Но я вижу, как его глаза становятся теплее. — Вы считаете меня наивной розочкой, — говорю я, и он хлопает глазами, как девушка. — Розочка, которая верит в чудеса и считает, что всё можно вылечить маслами. Но знаете что? Тактильное — это такое же лекарство, как ваш скальпель. Я не лечу. Я успокаиваю. Организм сам продолжает. В нём столько загадок и так много от космоса, чего не написано в учебниках по хирургии, но оно существует. И это не плацебо. Это то, что делает человека живым человеком. — Вы хотите сказать, что без ваших прикосновений мы — роботы? — он улыбается, но в его голосе нет насмешки. — Без прикосновений — да, — я смотрю на него прямо. — Без них даже пересаженное сердце бьётся механически. Просто насос, который качает кровь. Но чтобы оно билось ради чего-то — нужен повод. И этот повод нельзя пощупать, нельзя измерить, нельзя пересадить. Его можно только почувствовать. И если у вас нет этого чувства, вы просто выживаете. А не живёте. Он смотрит на меня. Долго. Я не открыла новый континент, я не сказала ничего такого, чего бы он не слышал ранее, но, видимо, у каждого «понимания» своё время. Я начинаю чувствовать, как его дыхание касается моего лица. — Вы опасная женщина, Эмма Штерн, — говорит он тихо. — Вы рушите мою картину мира. — Разве это плохо? — я наклоняю голову. — Если ваша картина мира говорит вам, что вы не имеете права чувствовать, — может, её стоит разрушить? Он садится рядом со мной на деревянный настил. Мы сидим почти вплотную, наши плечи почти касаются. Он смотрит на озеро, и я вижу, как его лицо становится мягче. — Знаете, — говорит он, — я однажды читал, что все озёра мира соединены подземными реками. Невидимыми каналами, по которым вода течёт от одного к другому. И если ты бросишь камень в Альтор, его вибрация дойдёт до Каспия. Или до Байкала. Через тысячи лет. — Очень романтичная теория, — улыбаюсь я. — Для человека, который не верит ни во что, кроме физики. — Физика тоже может быть романтичной, — он поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах что-то новое. Что-то, от чего мне становится невероятно легко. — Вы знаете, я испугался. Когда вы зашли в воду. Совсем как дурак. Я сидел здесь и думал: а что, если это озеро не простое? Что если из него выплывет какое-нибудь чудовище? Не Лох-Несское, но что-то похожее. И украдёт вас. Прямо на моих глазах. Я смеюсь. Громко, искренне, от всей души. Мой смех разносится над озером, и я чувствую, как он заражает его. — Егор, вы серьёзно? — я смотрю на него. — Вы — врач, человек науки, и вы боитесь, что из озера выплывет монстр и украдёт меня? — Я не боюсь, — он улыбается, но в его глазах я вижу, что он говорит правду. — Я просто… я не хочу, чтобы вас украли. До того, как я успел понять, зачем вы попались на моём пути. — Эгоист, — продолжаю я смеяться. Передо мной огромный серьёзный мужик, который говорит такие почти детские вещи, вытаскивая их из своей памяти. Он замолкает. И я чувствую, как его рука накрывает мою. Не как врач. Не как человек, который анализирует. Просто как мужчина, который хочет коснуться женщины. — Егор, — говорю я тихо. — Вы знаете, что я здесь не просто так. Что я приехала сюда не случайно. Он поворачивает голову. Его взгляд становится напряжённым. Я чувствую, как он сжимает мою руку чуть сильнее. — Я знаю, — говорит он. — Я знаю, что вы что-то скрываете. И я знаю, что вы хотите мне что-то сказать. Но я не спрашиваю. Потому что боюсь, что если вы скажете мне правду, я перестану вам верить. А я хочу верить вам. Даже если это неправильно или даже меркантильно. Я замолкаю. Вот оно. Мой момент. Я могла бы рассказать ему о Викторе Носове, о своём проекте, о том, что мне нужно его согласие. Но если я скажу ему сейчас, он почувствует себя использованным. И тогда всё, что мы строили эти два дня, рухнет. — Я хочу вам рассказать, — говорю я медленно. — Но не сегодня. Сегодня я хочу просто быть здесь. С вами. Без планов. Без миссий. Он смотрит на меня. И я вижу, как его пальцы разжимаются. Как он принимает это решение — верить мне, даже когда я говорю, что я не честна. — Договорились, — говорит он. — Сегодня мы просто есть. Я — анатом, который учится чувствовать. Вы — женщина, которая учится не планировать. И вместе мы учимся быть счастливыми. Я касаюсь его щеки. Он закрывает глаза, и я чувствую, как он выдыхает. Как будто он держал это дыхание внутри много лет. — У нас получится, — говорю я. — Откуда вы знаете? — он открывает глаза. Какая приятная болтовня… Мы желаем друг другу спокойной ночи и расходимся по своим виллам. У нас ещё много времени впереди. Я сижу у себя, смотрю на озеро через стеклянную стену. Закат уже ушёл, ночь окутала горы. Я всё ещё в его толстовке. Она пахнет им, и я не хочу её снимать. На столе лежит телефон. Там сообщение от Виктора Носова: «Эмма Константиновна, он уже что-то знает?» Я смотрю на сообщение и не отвечаю. Потому что я не знаю, что сказать. Я не знаю, как совместить свою миссию и свои чувства. Я не знаю, как сказать ему правду, не потеряв его. Я могла бы просто сделать это. Рассказать ему о проекте, о Викторе, о том, что мне нужно его согласие. Но он, скорее всего, обвинит меня в неискренности. И будет прав. Потому что я начала этот разговор не как женщина, а как охотница. И теперь я застряла между правдой и чувствами. Я снимаю толстовку и долго смотрю на неё. Потом беру телефон и пишу Егору: «Спасибо за толстовку. И за то, что не задавали вопросов. Я расскажу вам всё. Обещаю. Завтра. После завтрака. Если вы будете готовы слушать». Ответ приходит через минуту: «Я всегда готов слушать. Особенно когда вы рядом». Я улыбаюсь. И засыпаю, накрывшись его толстовкой, вдыхая его запах и думая о том, что, возможно, моя миссия может подождать. А он — нет.