28. Конни

Следующие два дня — сплошное разочарование. В офисе «Контрон» что-то изменилось. Раньше я заходила сюда и чувствовала себя как дома. Гордость, принадлежность — теперь от них не осталось и следа. Я замечаю только то, что лежит на поверхности: оценивающие взгляды, сдержанные улыбки, едва прикрытое любопытство. Прошло уже несколько недель с момента моей безумной свадьбы в Вегасе, но для них это все еще свежие сплетни.

Некоторые сотрудники просто наблюдают. Остальные, кажется, считают дни до моего увольнения — или того момента, когда это сделает брат, или, хуже того, отец.

Я начала смотреть на них в ответ. Не отводя взгляда. Иногда даже улыбаюсь и здороваюсь — и, кажется, именно это пугает сильнее всего.

Все это уже не вызывает во мне ни злости, ни обиды. Просто усталость.

Откладывание запуска фонда тоже не помогает. Телефонные звонки, встречи с командой, бесконечные споры с братом. Вчера я просидела в кабинете больше часа, стараясь доказать, что он ошибается. Тот остался непреклонен. Меня все еще считают обузой.

А хуже всего то, что они не передали проект кому-то другому. Просто… приостановили. Это ясно говорит: фонд одобрили только из-за жалости ко мне.

Я смотрю в почту, не видя ни одного письма, и на автомате тянусь к чашке кофе. Она все еще теплая, но не спасает от головной боли, что мучает меня со вчерашнего вечера.

Мысли, как всегда в такие моменты, возвращаются к Габриэлю. В ту ночь, перед тем как он вошел квартиру, я находилась на грани. Вытолкнуть из себя весь хаос, позволить чувствовать — было именно тем, что мне нужно. Даже если ради этого пришлось сказать те три слова и отдать ему моральную победу.

На следующий день он уехал в Бостон на конференцию. Два дня. И я благодарна, что он не злорадствует. Еще бы чуть-чуть — и я бы не выдержала.

В дверь кабинета стучат. Я прочищаю горло, но голос все равно звучит хрипло:

— Войдите.

Это Алек.

Он редко поднимается ко мне.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

Он кивает и садится напротив. Под глазами синяки, но в остальном — как всегда: напряженный, собранный.

— Ты что-нибудь слышала от Нейта?

— Да. Сказал, что сделка по приобретению идет хорошо.

Алек кивает. Его руки лениво покоятся на подлокотниках кресла.

— Мы намерены продлить его командировку.

— Понятно. Наверное, так лучше, — отвечаю я.

Хотя внутри скручивается. Не за Нейта — он, уверена, отлично проводит время. Но мне его не хватает. Здесь, в Нью-Йорке.

— Да. Я поговорю с ним ближе к концу недели. Хочу сначала увидеть конкретные результаты.

— Хорошо. Папа все еще в загородном доме?

Алек вновь кивает. Отец уехал сразу после того, как сообщил о заморозке фонда. Я все думаю: это наказание за визит в Оук-Хилл или за брак с Габриэлем? Хотя в нашей семье есть правила. Некоторые игры во власть здесь просто не обсуждаются.

— Как муж? — нейтральным голосом спрашивает Алек, стараясь не касаться опасной темы.

— Нормально. Мы теперь живем вместе, — говорю я.

И рассказываю про статью в «Бизнес Дайджест», про то, как изменили заголовок, заключив сделку.

Алек хмурится.

— Если кто-то тебя шантажирует, Конни, сразу приходи ко мне.

— Мы самы разобрались.

— Все равно, — Алек хмурится, и я знаю, что Синтия Шульц теперь возглавляется его длинный список персональной мести.

— Как дети? — интересуюсь я.

Он вздыхает и отводит взгляд в сторону, на одну из моих любимых картин в рамке.

— Вчера Харпер довела новую няню до слез.

— О, нет. Опять?

— Ага. Я тоже не питаю особых надежд на то, что она задержится надолго.

— Ты никогда не можешь удержать персонал, — говорю я.

Если не няни, так помощницы — одна за другой либо увольняются, либо сбегают.

Его глаза с досадой возвращаются к моим, но затем он кивает:

— Ага. Похоже на то.

— А Сэмюэль? Он в порядке?

Рот Алека расслабляется.

— В порядке. Он всегда в порядке.

Это заставляет улыбнуться. Мой племянник самый милый. Племянница тоже, хотя с возрастом стала более резкой. Потеря матери в столь юном возрасте оказалась тяжелым испытанием обоих… но для нее особенно. У Сэмюэля нет воспоминаний, о которых можно было бы горевать, а у Харпер — есть.

— Итак, — говорит Алек, меняя тон. — Сделка с «Никуром».

— Что с ней? — спрашиваю я.

Это инвестиционная сделка, которую я инициирую уже несколько месяцев. Я нашла компанию, установила контакт с ее основателем и разработала правовую основу для вложений. У стартапа огромные перспективы, и я хочу, чтобы «Контрон» вошел туда раньше других.

Мы собираемся подписать соглашение через две недели.

— Я не хочу, чтобы ты закрывала сделку, — говорит Алек.

— Что?

Алек решительно и спокойно смотрит на меня. Не отступит.

— Ты проделала потрясающую работу, Кон. Но помнишь, что случилось в Чикаго?

Раздражение накатывает волной, в висках стучит от нарастающей головной боли. Конечно, помню. Генеральный директор в Чикаго оказался подонком: я оттолкнула его приставания, и тот сорвал сделку.

Не то чтобы Алек знал об этом.

— Не думаю, что ты готова, — продолжает он. — Это не личное. Ты молода, Конни. Впереди еще много сделок. И все, что ты сделала до этого, не обесценивается.

Я сосредотачиваюсь на ровном дыхании через нос.

— Но именно я вела переговоры и знаю все условия.

— Да. Просто передай детали моему помощнику, хорошо?

Я собираюсь возразить, но приступ кашля прерывает поток слов.

— Выпей воды, — говорит Алек, указывая на стакан на столе.

Я осушаю его, затем указываю на пустую посуду пальцем:

— Меня не следует отстранять от сделки с «Никуром». Я готова.

— Ты выглядишь больной, — говорит он, встает и застегивает пиджак, словно ставя точку в разговоре. Как будто решение уже принято. — Иди домой. Возьми выходной, приведи себя в порядок.

Голова раскалывается, и я не знаю, что хуже — боль или злость.

— Это из-за того, что я вышла замуж за Габриэля?

Алек направляется к двери. Последние слова звучат буднично, через плечо, но именно это делает их особенно болезненными:

— Я верю, что у тебя хорошие намерения, — говорит он. — Но ему не доверяю.

А значит, не доверяет и мне.

Я пытаюсь работать дальше, но боль в голове и приступы кашля делают это почти невозможным. Когда же, наконец, покидаю офис, передо мной стоит лишь одна цель: вернуться домой и заказать что-нибудь горячее — суп или рамен.

Когда открываю дверь квартиры, которую сейчас делю с Габриэлем, заказанная еда уже в пути. Я вызвала такси так быстро, как только могла, проведя остаток поездки с закрытыми глазами.

Боже, голова раскалывается.

Я снимаю туфли, сбрасываю пиджак и направляюсь прямиком к одному из огромных диванов в гостиной.

Лежать потрясающе. Я вытягиваюсь на диване и кладу телефон рядом, чтобы отслеживать доставку еды.

Голова пульсирует, словно барабан, в который кто-то бьет в такт сердцу. Я сосредотачиваюсь на дыхании сквозь боль и приветствую темноту за закрытыми веками.

* * *

— Конни?

Я глубже зарываюсь в подушку. Все тело ломит, и я хочу только одного — спать.

Что-то прохладное ложится на руку.

— Черт, ты горишь.

Я что-то невнятно бормочу, крепко зажмурившись. Прикосновение приятно — кожа под ним кажется менее горячей. Но затем прохлада исчезает, и я слышу удаляющиеся шаги.

Не знаю, проходит ли несколько минут или гораздо больше, но когда он возвращается, руки скользят подо мной.

Я заставляю себя приоткрыть глаза. В комнате темно; лишь несколько лампочек тускло освещают пространство. Уже ночь?

— Габриэль?

— Ага. Давай уложим тебя в постель.

Звучит превосходно. Я снова закрываю глаза — и вдруг оказываюсь в воздухе, поднятая на руки. Глаза сами собой распахиваются. Ноги болтаются, я инстинктивно прижимаюсь ближе к его груди.

Габриэль несет меня через гостиную к лестнице. Где-то в глубине сознания мелькает мысль: что-то о том, что я слишком тяжелая, что лучше бы положили… Но она уносится прочь, как облако на ветру, и я сдаюсь сильным рукам.

Следующее, что помню — я уже лежу в кровати.

Габриэль натягивает на меня теплые одеяла, а я сбрасываю их: слишком жарко. Поворачиваюсь на бок и ловлю его взгляд. Мужчина стоит возле кровати, не отрывая глаз от моих.

— Конни, — тихо говорит он. — Я принесу холодную одежду и аспирин. Выпьешь его?

Я моргаю, глядя на него. Похоже, этого достаточно: Габриэль исчезает и возвращается спустя какое-то время.

Что-то холодное прижимается ко лбу, а рука нежно ложится за талию, помогая сесть.

— Вот, — он протягивает таблетку. — Проглоти ее, хорошо?

Я подчиняюсь. И тут же обрушивается приступ кашля — долгий и изнуряющий. Закончив, я падаю обратно на матрас, совершенно обессиленная.

— Как давно ты в таком состоянии? — спрашивает он, поправляя холодный компресс на моем лбу.

Я снова закрываю глаза, утопая в мягких объятиях кровати.

— Только сегодня, — бормочу я.

— Не думаю, что это правда, — отвечает он мрачным голосом. — Ты ведь заказывала еду? Я нашел доставку у двери.

— М-м-м.

— Вот именно. Но сейчас ты не в состоянии есть…

Чья-то рука медленно скользит по моей. Кожа, обожженная жаром, жадно ловит прохладу и долгожданное облегчение. Мне это нравится.

Матрас пружинит, когда Габриэль встает, и рука исчезает.

— Останься, — прошу я.

Где-то гаснет свет, и за веками милосердно наступает чернота.

Я снова шепчу это слово, прежде чем окончательно погрузиться в сон.