37. Конни

Я сижу на диване в своей старой квартире. Той, которая была моей крепостью, моим домом с тех пор, как уехал Блейк. Ощущается, как когда надеваешь пару поношенных зимних в холодную погоду. Но также кажется странным. Не быть здесь, не ходить по этим комнатам, не пользоваться кроватью или диваном.

Больше не чувствуешь себя как дома.

Напротив меня на полу сидит Изабель. Она вытянулась в шпагате, и в свободной майке четко прослеживаются гладкие мышцы рук. Сегодня вечером у нее выступление — как и почти каждый вечер — и сейчас Изабель нужно немного времени, чтобы расслабиться.

— Думаю, все сводится к тому, чего хочешь ты, — говорит она и мягко опускается еще глубже в гибкий, недоступный мне изгиб. — Представь, что семьи не существует. Что бы ты сделала?

Я опускаю взгляд на журнал, лежащий на коленях. Последний номер «Бизнес Дайджест», вышедший буквально вчера. На развороте — большая фотография нас с Габриэлем. Мы стоим рядом на безупречно оформленной кухне и смотрим прямо в камеру, будто взывая к читателю: «Скажи что-нибудь плохое о нашем браке. Попробуй».

— Я бы попробовала, — говорю я. — Но дело не только в семье. Это все… это он.

— Ты скучаешь по нему?

— Да, — признаюсь я. Намного больше, чем ожидала. Я откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. — Хотя сказать это…

— Трудно, — ее голос мягок, успокаивающ.

У Изабель всегда получалось слушать и задавать правильные вопросы.

— Ага. Это означало бы отдать ему все. Всю себя. Понимаешь? Как капитуляция, — я делаю глубокий вдох. — Он мог бы делать со мной все, что захочет.

— М-м. Любить кого-то – значит доверять, — говорит она. Я оборачиваюсь и вижу, как она плавно сидит в шпагате, а темные волосы скрывают лицо. — Если скажешь, что хочешь остаться в браке, ты отдашь ему силу.

— Да, именно. А я столько времени пыталась этого не делать. Не давать ни капли власти. А если я… а он… — я качаю головой.

Эти слова тяжело даются. Тяжело признаться даже самой себе.

— Тогда ты хотя бы попробовала, — говорит она. — Я знаю, ты любишь продуманные риски. Такие, к которым готовишься заранее. Но отношения — это не бизнес. Они непредсказуемы. Нужно просто сделать все, что в твоих силах, и надеяться на лучшее.

Я снова смотрю на разворот. Габриэль смотрит на меня с притворно серьезным лицом. Но я знаю этот взгляд. Знаю блеск в его глазах и едва заметную улыбку в уголках губ. Как будто он смеется над шуткой, известной только нам.

Я не могу перечитать статью еще раз. Не после последнего абзаца. Он отпечатался в памяти.

Габриэль позвонил Синтии, чтобы внести данные о моем фонде. О новом фонде, который должен стартовать через несколько недель — первой благотворительной инициативе Коннованов.

Он объявил о Фонде Коннован на весь мир.

И я знаю, почему Габриэль это сделал. Он знал, что теперь отец и брат будут вынуждены согласиться. Когда об этом написали в «Бизнес Дайджест», просто не осталось выбора.

А значит, он убедил Синтию только по одной причине.

Чтобы сделать меня счастливой.

И осознание этого обжигает. Оно пульсирует внутри — горячее, болезненное, полное надежды.

— Но знаешь, что страшнее всего? — говорю я Изабель. — Попробовать… и проиграть. Сказать, что я чувствую… и чтобы это ничего не изменило. Я знаю, как он выглядит, когда побеждает. Самодовольную ухмылку, снисходительный смех. Я бы умерла, если бы он поступил так после разговора о чувствах.

Изабель улыбается.

— Судя по тому, что ты рассказывала… думаю, он чувствует то же самое.

Я прикусываю нижнюю губу. Может, она права. А может — нет. Но я должна признаться.

Я буду жалеть всю жизнь, если промолчу.

Потому что есть только одна причина, почему мысль о том, чтобы снять кольцо, отпустить его и больше никогда не просыпаться рядом — разрывает на части.

Я влюблена в него.

Наверное, дольше, чем могла себе признаться. Потому что больше всего меня пугает не боль, не потеря — а обещание. Обещание чего-то настоящего. Чего-то важного. Быть с Габриэлем никогда не будет легко. Никогда не будет поверхностно. Это не то, от чего можно отступить.

Любовь к нему — это пламя, которое поглотит целиком.

Внезапный резкий стук в дверь заставляет вздрогнуть. Я смотрю на Изабель, она — на меня. Наши взгляды встречаются.

— Понятия не имею, кто это, — говорю я, нахмурившись.

Подхожу к двери, заглядываю в глазок. Подозрение растет — консьерж никого не пропускает без предупреждения.

Но это не кто-то.

— Это Алек, — произношу я.

— Что? — удивляется Изабель.

Я тяжело выдыхаю и открываю дверь. У брата серьезное лицо, и взгляд тяжелый — как будто он несет груз, который не может больше держать.

— Конни, — он проходит мимо вглубь квартиры. — Ты не можешь отправить такое письмо и потом просто игнорировать мои звонки.

— Я была занята.

— Ты уходишь? — он качает головой. Тени под его глазами стали глубже, как у человека, который давно не спал. — Прямо после того, как в самом крупном деловом журнале страны появилось объявление о создании фонда?

— Это было до того, как все пошло наперекосяк. Алек, я не могу работать в компании, где мне не доверяют. Ты должен это понять.

— Тебе доверяют, Кон.

— Нет. Очевидно, что нет, — голос срывается от обиды, и я резко вдыхаю. — Алек, я никогда не предавала «Контрон», но мне надоело, что меня снова и снова ставят в угол.

— Я знаю, — тихо говорит он. — Черт, знаю. Теперь уже знаю. Мне нужно многое сказать…

Он замолкает, заметив Изабель. Она больше не лежит на ковре. Теперь сидит на диване, с журналом на коленях. Волосы собраны в гладкие волны, ни следа от беспорядочного пучка.

— Привет, Алек, — говорит она с легкой улыбкой.

— Изабель, — кивает он и поворачивается ко мне. — Извини, я не знал, что у тебя гости.

— Все в порядке, — вмешивается она и встает. — Мне все равно пора готовиться к вечеру. Спасибо за кофе, Конни.

— Конечно. Созвонимся позже?

— Да, будет здорово.

— Удачи сегодня вечером.

Она бросает мне искреннюю, лукавую улыбку.

— Всегда, — говорит она и направляется к двери. — Приятно было снова тебя увидеть, — добавляет она Алеку.

Она всегда была вежлива с ним, даже когда тот отвечал сухостью. Мне нравится думать, что она делает это специально — чтобы выбить его из равновесия. И Бог знает, Алек это заслужил.

— Ага. Взаимно, — бурчит он.

Смотрит ей вслед, пока дверь не закрывается, а затем снова переводит на меня хмурый взгляд.

— Не хотел прерывать.

— Поэтому ты не позвонил заранее?

— Нет. Специально не стал звонить. Чтобы ты не успела найти повод со мной не говорить, — он проводит рукой по подбородку. — Ладно. Сначала – отличная работа с «Никуром». Не знаю, как ты это провернула.

— Я пообещала, что доведу дело до конца. Как написала в письме. Так что останусь в «Контрон», пока контракт не будет подписан.

Он глубоко вздыхает.

— Я даже не знаю, что сказать. Послушай, я не хочу, чтобы ты уходила. Подумай еще раз, хорошо? Если останешься — клянусь, все будет иначе. Я сам прослежу за этим.

Из всех возможных ответов это был тот, которого я меньше всего ожидала от брата.

— Есть еще кое-что. О… черт, — он снова замолкает, и я в первый раз за долгое время вижу его нервным. Эта эмоция не свойственна. — Я знаю, что на самом деле случилось в Чикаго.

Я застываю. Губы сами приоткрываются.

— Знаешь?

— Да. Почему ты не рассказала?

— А кто тебе сказал?

— Вчера я говорил с Габриэлем. Пытался заставить его подписать документы о разводе. Он был зол. Очень зол.

— Ты сделал что?

— Да, ему это тоже не понравилось, — он устало проводит рукой по лицу.

Кажется, за последнюю неделю он постарел на десять лет.

— Зачем ты это сделал? Он подписал?

— Нет. Не подписал. Я… я делал то, что считал правильным. Но теперь понимаю, что тебе моя помощь не нужна.

— Не в этот раз, — я опускаюсь обратно на диван.

Мое сердце вот-вот грозится вырваться из груди. Габриэль не подписал.

Он отказался.

— Нет, я учусь. Потихоньку, — Алек вздыхает. — Но почему ты не могла просто прийти ко мне?

— Когда?

— После Чикаго, — говорит он. — И после того, как проснулась в Вегасе и поняла, что допустила ошибку.

Я смотрю на него. Никогда бы не подумала, что Алек сам поднимет этот разговор. Даже не знала, что мы можем об этом говорить.

— Алек, — произношу я медленно. — Ты ведь и сам знаешь, почему.

— Все равно скажи, — просит он.

— Слушай… ты временами бываешь слишком… опекающим. Ты всегда таким был. И я понимаю, это из-за любви, из-за желания защитить. Но это также значит, что ты судишь меня строго. Если я допустила ошибку, ты решаешь, что могу допустить следующую. А значит — мне нельзя доверять.

Его хмурый взгляд становится мрачнее.

— Но Чикаго? И тот ублюдок?

— Если бы вы узнали тогда, ты бы стал звать меня на важные проекты? Или сопровождал бы на каждом шагу? Или вообще отправил бы кого-то наблюдать за мной? — я качаю головой. — Вот почему я не сказала. Сколько времени бы понадобилось, чтобы позволить мне проводить собрания персонала самостоятельно?

— Ты была новичком, — бормочет он.

— Да, но это ты меня всему научил. Послушай, знаю, что я — младшая в семье. С тобой, с Нейтом, с папой… я знаю. Но я уже взрослая. Я училась в том же университете, что и вы. Прошла ту же стажировку в «Контрон». Пожалуйста, просто поверь, что я знаю, что делаю.

Он откидывается на диване и глубоко вздыхает. Разочарованно, устало.

— Черт подери, — говорит он.

Искренность в голосе почти заставляет улыбнуться. Не думаю, что у нас когда-либо был более честный или более трудный разговор. Возможно, никогда. В семье Коннованов слишком много замалчивается — у нас целый ковер, набитый несказанным.

— Черт, — тихо повторяю я.

Мы молча смотрим друг на друга, через это пространство между диваном и креслом, через годы недоговоренностей.

— Так что ты собираешься делать с этим своим парнем? — спрашивает он.

Я опускаю взгляд на руки. Кольцо по-прежнему на безымянном пальце. Я его не снимала. И, честно говоря, не хочу.

— Начну с того, что откажусь от идеи развода. По крайней мере, пока мы с Габриэлем не поговорим по-настоящему.

Алек не вздыхает, не закатывает глаза. Он просто смотрит на меня. Впервые — как на взрослую.

— Ты не против? — спрашиваю я. — Значит, ты все-таки веришь, что он не передавал информацию о «Никуре» своей компании?

— Да. Теперь верю. Вчера он это ясно дал понять.

Я удивленно поднимаю брови.

— Что он сказал?

— Дело не в том, что он сказал, — отвечает Алек. — А в том, чего не сказал.

Он отводит взгляд. Выражение лица будто застывает. Не потому что Алек не хочет говорить, а потому что тема вызывает дискомфорт.

Что ж. Она вызывает его и во мне. Но мы все равно говорим об этом. Первый раз — по-настоящему.

— Я его люблю, — говорю я. — И собираюсь сказать об этом. А там видно будет. Но ты должен быть готов, Алек. Потому что у тебя может быть зять по фамилии Томпсон. И я больше не собираюсь извиняться за это. Ни перед тобой, ни перед папой.

Мой брат поднимается с дивана. Смахивает что-то невидимое с плеча. Потом смотрит на меня сверху вниз — с тем самым прищуром, который обычно означает, что он все еще что-то обдумывает.

— Ладно, — говорит он. — Пора.