Глава 29. Кира
Посреди завтрака из ванной выходит Ренат Николаевич. С телефоном в руке. Весь какой-то напряжённый, чуть запыхавшийся, будто только что марафон добежал. Волосы слегка мокроватые, на футболке тёмные пятна от капель. Купался? Да нет, вряд ли. Будто отжимался раз сто.
– Да, понял. Завтра с утра подъеду, – чеканит он, отрывая телефон от уха. Не прощаясь, засовывает его в карман домашних штанов. – Ну что, Малинина, ликуй. Вечером сам тебя в город отвезу.
– Как, уже уезжаете? – подпрыгивает мамa Лазарева. Она точно не ожидала, что сын сорвётся так быстро. Как и я. Мне казалось, он свинтил сюда на неделю, ну точно не на полтора дня. Это же не из-за меня, да?
– Узе?! – возмущённо вопит Тимурка, размазывая себе по губе молочную пенку и негодующе вытирая «усы».
– Неотложные дела, – недовольно цедит Ренат сквозь зубы. – Сам не рад, но что поделать — работа. Дело зовёт.
– Вечером? Блин-блинский! – подрываюсь с места. – Я совсем забыла, что мне надо быть с утра в офисе!
– Тихо, – останавливает он меня одним жёстким словом, даже не поднимая голоса. – Я позвонил твоему начальнику, сказал, что он баран. И отправил ему фотографию документов. Как он и обещал, у тебя сегодня выходной.
Я выдыхаю и плюхаюсь обратно на стул. Фух. Только не так я свой выходной хотела провести, не так…
– Ёлки-палки, – бормочет отец Рената, подмигивая своей жене. – Мать, давай их запрягай тогда. Пусть перед отъездом вишню соберут, нам компоты крутить надо!
– Точно! – хозяйка вскакивает из-за стола, хлопая ладонями. – Сейчас позавтракаете, отдохнёте — и чтобы вишню мне оборвали! Я компота закручу, Тимурке на зиму будет. И тебе, Кирочка. Вы вишню любите?
– Любим, – в унисон отвечаем с Тимом. У него аж глаза загораются.
– Вот и отлично! Я пока за стремянкой схожу, у дома выставлю.
– Да, мам, я сам, – останавливает её босс. – Хорошо, соберём.
– Да ради компота я… – начинаю рваться в бой, но тут же замолкаю, наткнувшись на многоговорящий взгляд босса.
Ох. Сажусь и доедаю вместе с остальными. Пахнет горячими блинами и вареньем, за окном солнечно, а я сразу после завтрака, выйдя на улицу, звоню мелкой — узнать, как у неё дела. Говорю, что буду вечером. Она, не парясь, тусит с друзьями. А как узнаёт, что я с Ренатом, вообще отправляет меня в пешее на неделю.
Вот и зачем он прошёл мимо, решив с ней поздороваться? Ну, я ему это припомню.
– Пошли вишню рвать, – недовольно говорит босс и шагает мимо меня со стремянкой на плече. – Ты высоты боишься?
– Нет, не боюсь. Только собак.
– Собаки… – фыркает он. – Нашла, чего бояться. Гаркнула на них — и все разбежались.
– Меня в детстве собака покусала. Не могу теперь нормально их воспринимать, – признаюсь, оставляя телефон на лавочке возле дома.
– Ладно, жертва зверей, давай так: ты собираешь вишню на стремянке, я тебя страхую. Договорились? Боюсь, если я полезу и вдруг упаду, ты в лепёшку превратишься.
Я сглатываю.
– Не хочу в лепёшку.
– Вот и пошли.
Тяжело вздыхаю и предупреждаю, что мне надо переодеться. Опять! Я уже устала вещи туда-сюда на себя натягивать. Но испачкать вишней хорошую одежду на выход не хочется. Она и так уже изрядно потрёпана — но не добивать же!
Быстро переодеваюсь обратно в вещи босса. Их-то не жалко. Ткань прохладная, чуть пахнет его одеколоном — и почему мне так нравится этот запах? Бр-р-р.
Выходим во двор. Лазарев уже всё подготовил: у дерева стоит таз, рядом — стремянка. На ветках — тёмные ягоды.
– Ну скоро ты там? – поторапливает меня, кивая на дерево. Высокое…
– Иду, командир, – бурчу себе под нос, подхожу к лестнице и, чуть-чуть боясь, начинаю подниматься. Сердце колотится где-то в горле, ладони липнут, ступеньки под ногами скрипят.
— Держите крепче, чего встали? — язвлю, делая вид, что уверенно становлюсь на ступеньки. Хватаюсь за первую ветку, быстро собираю вишенки под трёп Лазарева. Он учит, как правильно их снимать, и ругается, когда отправляю вишню вместе с листами в таз.
— Если вы сейчас не замолчите, — цежу сквозь зубы, — сами сюда полезете. И поверьте, если вы упадёте и сломаете себе нос, я буду только рада.
— Язва.
— А вы под руку не говорите. Всё, тут собрала, давайте дальше.
Спускаюсь, переставляем стремянку — и так по кругу. Пахнет сладко, листья шуршат, солнце слепит. Пальцы липкие от сока, на руках тонкие царапины от веток.
— Малинина, — вдруг произносит он и неожиданно оттягивает край моей футболки. Я едва воздухом не давлюсь и не падаю — благо, равновесие ловлю. Высоко, дурак! — А ты чего мои трусы опять напялила, фетишистка?
— А что, мне надо было в юбке собирать? Чтобы вы мои увидели? Они такие беленькие, тоненькие…
— Я видел, — глухо отзывается. — Да. Лучше в моих трусах.
— То-то же.
Так… осталось ещё немного. Надо только дотянуться до той ветки — и всё. Встаю на носочки — не достаю. Придётся залезать на финальную ступеньку.
— Ты куда? — слышится у ног.
— Там ветка осталась.
— Слезай, я сам до неё доберусь.
— Ну уж нет…
Словно по щелчку, всё идёт наперекосяк. Плохо распределяю вес — и тело летит вперёд. Паника сжимает горло так, что крик застревает. Хватаюсь за ветку — пальцы скользят от сока, мелкие сучки царапают кожу, листья шлепают по лицу, опора под ногами пропадает.
Ёлки-палки!
— А-а-а-а! — наконец прорезается голос, и я визжу до тех пор, пока не чувствую сильные руки на бёдрах.
— Успокойся, держу!
Да не могу я!
Ветка выскальзывает окончательно. Земля стремительно приближается. Я падаю с новым визгом, зажмуриваюсь. Воздух вылетает из лёгких, колени стукаются о землю, а между ног — мощная, твёрдая опора. Тело замирает.
Открываю глаза, дико оглядываюсь и ощупываю себя.
Живая!
Ренат Николаевич спас!
Я сижу на его груди, его ладони всё ещё сжимают мои бёдра, горячие, уверенные.
— Эй, вы в поря… — осекаюсь, увидев его лицо. Глаза закрыты, голова повернута вбок. А под его головой… расползается пятно — что-то красное, тёмно-бордовое, липкое.
Боже мой…
– Ренат Николаевич! – визжу, хлопаю по его щеке, лезу пальцами к вискам, к лбу, пытаюсь привести в чувства. – Вы меня слышите? Эй!
Да он же голову разбил! Глаза не открывает… А я всё щупаю его, щупаю…
А у меня пальцы в крови!
Так, постойте.
Приглядываюсь. Кровь какая-то… странная. Пахнет сладко. На пальцах темно-красные разводы.
– Блин, Малинина, – шипит Ренат, с трудом разлепляя ресницы. – Ты распи…
Прикрываю ему рот ладонью. Знаю кто я, знаю.
– Лучше бы вы молчали. Живы?
– Жив, – глухо отзывается сквозь мои пальцы.
Я убираю ладони от его губ и облегчённо выдыхаю. Слава богу, всё в порядке… Правда, колени болят, а у него наверняка макушка трещит.
– Вредительница, – ворчит он, морщась. – Мало того, что вишню рассыпала, благо не всю, так ещё и меткая. Уронила меня прямо в неё. У меня сейчас на затылке массаж из косточек.
– Ой-ой, – спрыгиваю с него и помогаю подняться этой… скале. Стремянка за моей спиной зловеще скрипит, словно смеётся.
Он выпрямляется, тянется к макушке, но я его опережаю. Встаю на носочки, нащупываю ладонью его затылок – горячий, мокрый от сока – и осторожно глажу. Стряхиваю, слегка массирую кругами.
– Простите, пожалуйста, – виновато шепчу. – И спасибо… за то, что расшибиться не дали.
– Выбора не было, – хрипло усмехается. – На тебе мои любимые трусы. Не хотелось с трупа снимать.
Я возмущённо бью его кулачком по плечу:
– Трупа не будет! Я со стремянки упала, а не с крыши!
– Шуток, что ли, не понимаешь? – улыбается уголком губ, глаза смеются. На виске у него вишнёвое пятно, как боевое ранение.
– Да ну вас! Я перепугалась, когда кровь увидела! – сердито фыркаю. – А вы тут такие шутки!
– Вишня это, вишня, успокойся, – бархатисто смеётся и вдруг уверенно обнимает меня за талию. Липкие пальцы скользят по моей футболке. – Пошли мыться, а то чумазые, как чёртики.
Уголки губ сами летят вверх. В груди теплеет, в животе щекотно, будто там тоже косточки хрустнули. У него такой смех… живой, искренний, прямо искрами по коже. На миг во мне всё умолкает, и я закапываю наш топор войны глубоко-глубоко в вишнёвую кашу под ногами.
Ну… только на время.