ГЛАВА 11

На мгновение у меня темнеет перед глазами. Волна ярости, смешанная с отчаянием, поднимается в груди, сметая все на своем пути. Перекидывание обратно в человека дается мне в секунду: наверное, я еще никогда не трансформировалfсь так быстро, но адреналин в крови и материнский инстинкт делают это возможным.

Я перекидываюсь в ту, что способна говорить, в ту, у которой человеческие черты, но мой голос все равно похож на рычание:

– Как ты смеешь угрожать моей дочери? Как ты смеешь ей прикрываться?

Ярости во мне столько, что кажется – одно неосторожное движение, и я взорвусь, словно припрятанная кем-то, потревоженная мина. В какой-то момент я даже понимаю, что это не только мои чувства, но и эмоции Рамона тоже. Тревога за его крошку пополам с желанием убивать. Где-то здесь можно встретить и отголоски гнева на меня, за то, что прибежала сюда. За то, что сейчас я уязвимый человек. И он тоже человек, все остальные джайо и Хантер сохраняют звериный облик, Рамон же перекинулся. Но если верить этой ведьме, похитившей Сару, сейчас мы все уязвимы, а если не верить… Предки, прошу, пусть она всего лишь блефует!

Альма то ли совсем безумна, то ли еще на что-то надеется, потому что просто пожимает плечами:

– Вы не оставили мне выбора. Ворвались в мой дом, убили мою охрану, а теперь вот окружили меня с дочерью.

– Мое предложение все еще в силе, – говорит Рамон, делая шаг и заслоняя меня собой. Как будто это самый естественный жест.

«Уходи, Венера. Я все решу», – отчетливо раздается его голос в моей голове. Я даже вздрагиваю от неожиданности, мне кажется, все это слышат. Альма тоже. Но она никак не реагирует на эти слова.

– Мы с тобой похожи, Рамон. Иногда я даже представляла, что ты мог бы быть моим сыном. Ты не бросаешь слов на ветер. Так и сейчас: я не открыла двери, не отдаю тебе дочь. Мы с тобой знаем, что ты со мной сделаешь, когда до меня доберешься.

«Я нужнее здесь», – отправляю в ответ, правда, совсем не уверена, что он получит «сообщение». Хотя судя по тому, что Рамон сильнее сжимает кулаки, он мое мнение услышал. А до меня доходит, зачем я здесь, и зачем нам эта связь.

– Мы с тобой совсем разные, Альма, как бы тебе ни хотелось верить в обратное. Я не убийца и никогда им не был. Я не манипулирую жизнями других людей или вервольфов. Не краду чужих детей. Не посылаю убить истинных.

– Это было огромной ошибкой, – поджимает губы Альма. – Попытки убрать Венеру. Откуда же я могла знать, что у истинных пар рождаются такие удивительные дети. Вы знали, что она уже способна перекидываться в волчонка?

Что? Способность у вервольфов к трансформации проявляется ближе к году, до этого времени это считается невозможным. Если вервольф рождается волчонком, то до года он таким и остается. Если человеком, то ничем не отличается от обычного младенца, как Сара сейчас. Сара и родилась просто девочкой, несмотря на то, что я сама перекинулась в волчицу. Такой она и должна была оставаться. Поэтому то ли Альма бредит, то ли Сара – самая удивительная девочка в мире.

– Мама тоже ошибается. Да, моя маленькая? – пытается она укачать хныкающую малышку. – Я едва тебя не лишилась, но это все в прошлом. Мама не повторит своих ошибок, будет с тобой всегда.

– Если ты ей мать, то почему не можешь успокоить? – спрашивает Рамон.

– Это все из-за вас, – шипит Альма. – Вы заставляете ее нервничать. Все вы.

И это, к сожалению, так. Мое сердце разрывается на части от ее плача.

Я стараюсь отвлечься от их разговора. Потянуться к моей доченьке, успокоить ее. Мама рядом. Мама здесь. Настоящая, а не эта психопатка. Я открываюсь сердцем, пробуждая в себе самые светлые, самые теплые чувства, и будто обнимаю свое дитя. Это срабатывает почти мгновенно: Сара перестает хныкать, расслабляется и даже засыпает.

– Успокоилась, – удивленно говорит Альма, отвлекаясь на младенца.

– Почувствовала присутствие истинной матери. – Рамон меня почувствовал. Конечно, он почувствовал. Эта связь теперь одна на троих, и у меня теплеет в груди. Несмотря на все это напряжение, меня окутывает этим теплом и нежностью.

Но Альму такой расклад не устраивает:

– Что вы сделали? – рычит она. – Почему она без сознания?

Если бы только рычала! Еще и оружием размахивает, отчего мне еще сильнее хочется впиться ей в глотку.

– Она просто уснула, Альма. – Не знаю, какой ценой дается спокойствие Рамону, но оно ему дается. – Это сделали мы с Венерой. Ее настоящие родители.

– Будете мертвыми родителями, если еще раз вздумаете как-то воздействовать на мою дочь.

Странное и пугающее орудие она нацеливает прямо в грудь Рамону.

У меня сердце обрывается, пропускает удар, так, что даже малышка начинает снова возиться во сне. Она вообще единственная, кто здесь шевелится: кажется, все вервольфы замерли, затаили дыхание.

– Она не твоя дочь, Альма, – жестко отвечает Рамон. – И не будет твоей. К тому же, у тебя одна стрела, один дротик, а нас двое.

Впервые с тех пор, как мы сюда вошли, с лица Альмы слетает высокомерие. Она выглядит растерянной, если не сказать разочарованной. Но это длится лишь секунду.

– Хочешь умереть? Или лишиться пары?

– Умру, если потребуется, – он делает шаг к ней. – Но я хочу жить ради своей семьи.

«Не вздумай, Рамон!» – отправляю ему собственную мысль. В моей голове она звучит как крик, как мольба.

– Так оставь меня в покое и живи, – рычит волчица, отступая.

– Отдай дочь и оставлю. Я своего слова не нарушу, ты знаешь, Альма. У меня есть принципы.

– Ты не нарушишь, а вот Артур не настолько принципиален.

– Я могу защитить тебя. Просто передай мне мою дочь, и все закончится.

Рамон замолкает, Альма молчит в ответ, а я затаила дыхание вместе с остальными.

– Не приближайся, – новый приказ от психопатки, но какой-то уже не такой уверенный, вялый. Кажется, ее окончательно добило убаюкивание Сары. – Я ведь могу убить Афину.

«Нет!»

«Она не убьет ее, nena. Успокойся».

– Не убьешь, Альма. Ты ее тоже полюбила, а еще она особенная. Уникальная. Она уже стала твоей семьей.

– Которую ты хочешь у меня забрать.

– Которую я хочу подержать на руках. Я ведь ее отец. Благодаря тебе я долгое время был лишен детей.

Альма раздумывает всего мгновение, а потом вскидывает руку и направляет пистолет на меня.

– Так давай мы будем ей родителями, – говорит и без предупреждения стреляет.

Меня прошивает насквозь: словно жало в сердце вонзили. Острое, яд которого тут же растекается обжигающей кислотой во всем теле. Я инстинктивно поднимаю руку в попытке схватиться за иглу, вытащить ее из груди, избавиться от нее… но натыкаюсь на пустоту.

Жала нет.

И эта боль не моя.

– Нет!

И крик тоже не мой.

Меня скручивает от того, что Рамон падает на колени. Он снова заслонил меня собой. Осознание, что это его боль, совсем не помогает. Как и то, что нужно подняться, бороться с теперь уже безоружной Альмой, а все, чего мне хочется – это ползти к Рамону. Забрать его боль. Вытащить жало. Вытащить эту отраву.

Мой мир словно замедляется. Я хочу вдохнуть, но у меня не получается. Вижу, как растекается красное пятно на груди Рамона, кляксой расходясь в разные стороны от смертоносной иглы: я, кажется, все-таки оказываюсь возле него, поэтому вижу все это очень хорошо. Отчетливо. Как и то, что лицо Альмы искажает страдание, это она раскрывает широко-широко рот и кричит, разбудив, напугав малышку.

– Только не ты! – кричит она. – Лучше бы дал умереть этой сучке!

Она смотрит на меня с ненавистью, а я вижу только кровь, кровь, кровь. И мои ладони в крови. Почему так много крови? Нужно встать, забрать у этой сумасшедшей Сару, но у меня словно отказывают инстинкты. Я отказываюсь верить в происходящее, мой мозг будто отдает приказы, а до тела они не доходят, сковав меня по рукам и ногам, запечатав в моем человеческом аватаре.

Альму сбивает с ног один из вервольфов джайо, а второй перехватывает Сару за комбинезончик и уносит в угол. В безопасное место. Безумная волчица продолжает надрываться, но ее вопли, ее угрозы проходят мимо меня. Я тянусь к ядовитой спице в груди истинного.

Коснуться иглы мне не позволяет Хантер, вздергивая за подмышки, оттаскивает от Рамона.

– Ты рехнулась, Ви? Хочешь, чтобы Сара и второго родителя лишилась?

Временной пузырь словно лопается, и мир разом ускоряется. Я делаю вдох, и он обжигает легкие. Боль в груди не позволяет нормально дышать.

– Сара! – выдыхаю я. – Где Сара?

– Она здесь, – ко мне выступает Зен, протягивая мне малышку. Маленькая. Моя маленькая красавица. Она не плачет, только таращит глаза на меня и на парня. Почувствовала присутствие альфы и успокоилась? Может быть.

Я касаюсь темного пуха волосиков на ее голове, жадно впитываю все детские черточки. Какая же она кроха: маленькие ручки, маленькие ножки, а носик вовсе как мелкая розовая пуговка. Мне хочется обнять ее и разрыдаться. Потому что не так я представляла нашу встречу. Не такой ценой.

– Ты можешь позаботиться о ней? – прошу Зена чуть ли не шепотом, звучать громче у меня не получается из-за сжимающегося внутри кулака боли, который будто скручивает все внутренности.

Он кивает, а я бросаюсь к скрученной, скулящей на полу Альме.

– Сучка здесь ты! – рявкаю, даже сила на это находится. – Где противоядие? Оно должно быть. Давай его, иначе твой уникальный волк, твой любимчик так и погибнет.

Я жесткая. Я злая. Но мне ее не жаль. Не жаль это воющее существо, которое даже не наслаждается своим безумным триумфом.

– Его нет, – качает она головой, когда я трясу гадину. – Я его убила.

Вот дрянь, а не волчица!

Я отталкиваю ее и снова прорываюсь к Рамону и окружившим его вервольфам.

– Венера! – грозно окликает меня Хантер, но я огрызаюсь в ответ:

– Я не собираюсь умирать. – Упав на колени рядом с ним, обхватываю его голову, заглядываю в мутные от боли и действия яда глаза и прошу: – И ты не умирай, Рамон. Пожалуйста. Борись с этим! Ты же ужасный волк. Уникальный.

– Боюсь, смерть… в этот раз меня… не отпустит. – По слову на выдохе, и по нашей связи я чувствую, чего ему стоит каждое. С каким трудом они даются, и мне хочется завыть от этой боли и бессилия. Выть я, может, и не вою, но слезы катятся по щекам, будто вода.

– Отпустит. Каждый раз отпускает. Наверное, у вас с ней такая договоренность. – Какой бред я несу! – У тебя теперь есть дочь. Есть ради чего жить. – Я глажу его по щекам, по лбу, по губам, и чувствую, какой он горячий, просто огненный. У вервольфов высокая температура, но не настолько. – Тебе надо обернуться, чтобы регенерация шла быстрее.

– Я не смогу, nena, – выдыхает он через зубы. – Эта дрянь… все силы… забрала.

У меня падает сердце. Падает куда-то в черную бездонную пропасть. Если вервольф не может перекинуться в волка… Если Рамон не может перекинуться в своего ужасного волка, то шансов нет.

– Зачем ты это сделал? – всхлипываю яростно. Мне хочется на него разозлиться. Хочется обвинить его во всем на свете. Только чтобы он не уходил! – Зачем закрыл меня собой?

Мне кажется, что Рамон сейчас скажет что-то вроде: «Я тебя в это втянул» или «Нашей дочери нужна мать», но он говорит:

– Ты моя истинная.

– Если ты умрешь, я не буду ничьей истинной.

– Я эгоистично… этому рад.

Он кашляет, и этот кашель простреливает меня. От слез я уже ничего не вижу, глаза печет, в груди бесконечная боль.

– Закройся, nena, – просит Рамон. – Не надо… Меня чувствовать. Я хочу, чтобы ты запомнила только… Как нам было хорошо.

– Нет. Я хочу чувствовать все. Хочу чувствовать все вместе с тобой.

Но, кажется, Рамон больше меня не слышит. На последнюю просьбу уходят все его силы, потому что он закрывает глаза и теряет сознание. Хотя в первое мгновение мне кажется, что все! Холод охватывает меня, обещая заморозить всю. Только благодаря тому, что я не закрылась, я слышу, что его сердце все еще продолжает биться: медленно, слабо, но продолжает.

– Нет, – шепчу я. – Нет. Пожалуйста, нет.

Мое же сердце остановится вместе с его! По крайней мере, именно так я все чувствую. Я его чувствую. И моя волчица ощущает своего волка. Воет от безнадежности и тоски.

Погрузившись в тоску волчицы, я не замечаю, что происходит вокруг, и я не сразу начинаю сопротивляться, когда двое вервольфов, перекинувшихся в мужчин, поднимают и оттаскивают меня прочь.

– Пустите! – рычу я.

– Ты ему не поможешь, – говорит, словно приговор зачитывает, Зен. – А вот магия джайо – возможно. Ему нужно к жрицам.

Магия? Мне хочется рассмеяться. Это не веселье, это уже истерика, потому что я чувствую, как сердце Рамона замедляет свой ход. Как его вздохи становятся более редкими. Он потерял сознание от боли, и ему никуда не нужно. Это может только навредить.

– Оставьте его! Вы сделаете только хуже!

Но кто бы меня еще слушал? Несколько аборигенов, высоких и сильных, подхватывают Рамона, недостаточно осторожно на мой взгляд, и несут к выходу.

– Хантер, – прошу я, в отчаянии обернувшись к другу. – Останови это! Ну какая магия?

– Пусть хотя бы попробуют, Ви, – не поддерживает он меня. – Они уже однажды спасли его. Лучше позаботься о дочери.

Перекочевавшая к Хантеру на руки Сара оказывается у меня. Я прижимаю кроху к груди, а она решает снова реветь, словно чувствует мои страх и боль. Хотя почему словно? Она действительно чувствует. Чувствует, что ее отец умирает.

Я всхлипываю и несусь следом. Чтобы чуть не опоздать на первый катер, на тот, на котором собираются увезти Рамона.

– Я с ним! – кричу им. – Я должна быть с ним.

Не уверена, что они понимают мой язык, но это меня не останавливает. Как я вообще не растянулась на тех мокрых камнях? Состояние аффекта или просто звериные инстинкты волчицы, но это остается загадкой даже для меня. Вервольфы останавливаются и все-таки пропускают меня на катер. Помогают перелезть через бортик.

Всю дорогу я баюкаю Сару и себя и не отрываю взгляда от лица Рамона, лежащего прямо на полу катера на каком-то пледе. Сейчас он бледный, его лицо будто восковая маска, но он дышит: я ловлю его дыхание, устроившись рядом с ним, прислонившись спиной к бортику и обнимая малышку. Мои нервы – как перетянутые струны. Если играть на таком инструменте, то можно их порвать. Вот и мне кажется, что еще немного, и я просто скачусь в слезы и крики. Только Сара помогает туда не скатиться. Не упасть в эту бездну. Трогательное биение маленького сердечка и милое сопение. Это, а еще слова Хантера: «Они уже однажды спасли его». Я впитываю их и начинаю верить. Или хотя бы надеяться. Надеяться на то, что магия или что-то там мне неведомое сбережет жизнь моему истинному.

Помогает не сойти с ума и скорость катера: мы добираемся до острова с пирамидами быстрее, чем я успеваю еще больше себя накрутить. Движемся как в тумане, и даже луна, будто чувствуя общее настроение, прячется за густыми облаками, пока мы идем к центральному храму. Я каждую минуту боюсь, что сердце Рамона остановится, что он не доживет даже до встречи с Ману и другими жрицами. Но он держится в этом мире, он борется за жизнь. Возможно, ради дочери. А может, ради меня. Я не знаю, я могу только спросить у него об этом, если он придет в себя. Хотя мне хочется верить не в «если», а «когда».

Возле храмов горят факелы, по одному через метр на всех уровнях пирамид, будто здесь собрались провести какой-то языческий праздник или островную вечеринку. Вот только при этом забыли пригласить гостей. Я прекрасно помню, сколько вервольфов стояло у подножья, волков и людей. Тут словно единовременно собрались все племена джайо, со всех островов. Но сейчас здесь никого: на площадке осталась лишь Ману и еще женщины в разноцветных тряпках и со множеством бус на шее и руках. Эта одежда почти не прикрывает их красивые сильные тела, полностью разукрашенные краской.

Шестеро жриц, считаю я. И среди них я узнаю Мишель! Краска покрывает ее лицо, только яркие волосы выдают девчонку. Все жрицы как Ману – люди. Имани. Нерены. Как простые люди собираются спасать моего истинного?

Я не успеваю как следует разозлиться на себя за то, что, кажется, поверила, что его еще можно спасти. Вернуть. Ману кивает сначала на алтарь, куда кладут Рамона, а затем вдруг указывает на меня пальцем. Я не понимаю ни слова из того, что она говорит, но двое жриц спешат ко мне.

– Пойдем, – говорит она на вилемейском, кивая на вход в храм. С сильным акцентом, но я понимаю. Вот только не собираюсь спускать глаз с Рамона. Хочу быть с ним, когда… Когда он уйдет к предкам.

Я сглатываю и качаю головой.

– Нет. Я останусь с ним.

– Тебе туда, – жрица, кажется, не собирается отставать, но и я упрямая.

– Я посмотрю на вашу магию.

Я вообще слежу за вами! За каждым жестом. За каждым словом.

Я готова драться, отстаивать себя и дочь, наше присутствие здесь. Моя решимость непоколебима. Никто меня в храм не затащит, р-р-р! Но Ману считает иначе: главная жрица отвлекается от Рамона и смотрит своими незрячими глазами на меня.

– Тебе не нужно смотреть, Венера.

– В смысле? Я не собираюсь его оставлять… – Я осекаюсь и спрашиваю: – Или это нужно для спасения Рамона?

Ману закрывает глаза, запрокидывает голову и водит ладонью над его грудью.

– Моя сила угасает, – выдает она. – Я не могу его спасти.

Я уже столько за последнее время падала в эту беспросветную бездну, что скоро стану чемпионкой по прыжкам. Сколько раз будет повторяться это чувство, словно из меня сердце вытащили и забыли вернуть на место? Но я не желаю нырять в свое горе, пусть даже волчица внутри жалобно воет.

Рамон еще не умер.

А недосказанность повисла в этот влажном тропическом воздухе. Не знаю, каким чувством, но я будто знаю, что это не все, что знает Ману. Что она хочет мне сказать.

– А кто может? – холодно интересуюсь я. – У вас здесь еще шесть жриц. Кто из них достаточно силен, чтобы это сделать?

В прошлый раз же Рамона спасла одна из них, хотя его чуть не разорвало на куски, она его исцелила. Я, кажется, готова поверить в магию. Я во все что угодно готова поверить, лишь бы он жил.

– Никто из них, – качает головой Ману. – Но это можешь сделать ты.

– Я?

– Только ты и сможешь!

Это сбивает меня с толку. Я хватаю ртом воздух, в попытке ответить, но слова не складываются в предложения. Я смотрю на Ману, на Рамона. На Рамона, на Ману.

– Я не владею магией, – мой голос сел, но я все-таки могу это выдохнуть.

Незрячие глаза Ману вспыхивают потусторонним свечением.

– Ты владеешь самой сильной магией в мире, пара изначального.

В моей голове роятся тысячи вопросов. Что значит «пара изначального»? Почему я? Не ошиблась ли Ману? Не перепутала? Может, у кого-то получится лучше? Их очень много. Бесчисленное множество сомнений. Но я смотрю на Рамона, грудь которого едва заметно приподнимается и опадает, и задаю самый важный вопрос:

– Что я должна делать?

Для меня это большой шаг – переступить через свои убеждения, а Ману даже не удивляется, лишь кивает, как так и надо.

– Иди со жрицами, они тебя подготовят, и возвращайся сюда.

Я готова не то что идти, бежать. Но дочь?

– Я о ней позабочусь, – обещает слепая жрица, протягивая ко мне руки. Что-то я сомневаюсь, что в не осталось магии! Она явно видит больше, чем другие.

Удивительно, но ее Сара принимает тоже спокойно: уставшая малышка так и продолжает спать. А мне приходится довериться Ману. Во всех смыслах.

Я послушно позволяю жрицам увести себя в храм. Быстрее-быстрее, бьется в моей голове. Бьется в такт звукам барабанов. Не сразу я осознаю, что эту музыку я не выдумала: барабаны действительно звучат, доносятся за спиной. Но оглянуться, рассмотреть я не успеваю, да и не нужно мне это сейчас. Неважно.

Жрицы приводят меня в новый зал, он меньше главного в храме, тут нет картин на стенах, но все они увиты лианами с распустившимися цветами. Одной из стен нет вовсе, она ведет во внутреннюю часть пирамиды, которую тоже освещает свет факелов. Здесь есть широкая скамья, и это место больше всего подходит для уединения. Для молитвы или медитации. Красивое и наполненное спокойствием. Такое несозвучное с моим взвинченным состоянием сейчас. Меня сопровождают те самые жрицы и Мишель, видимо, для нашего лучшего общения, ведь если же мы начнем объясняться на пальцах, то и до рассвета не управимся. А что, собственно, нужно делать? Что от меня требуется?

Я вопросительно смотрю на рыжую: она сейчас собранная и серьезная, хотя на ее выкрашенном красно-желтым лице я замечаю потеки слез. Уверена, что под всеми этими слоями краски Мишель бледная и напряженная. Она тоже переживает за Рамона. А вот у меня ни одной слезинки. Поплачу потом. Когда все закончится.

Чем бы оно ни закончилось.

Нет, не так. Когда узнаю, что с Рамоном все в порядке. Я же верила в него в Вилемие, поверю в него и сейчас. Точнее, даже не в него. Сегодня мне нужно поверить в себя.

Возможно, это отражается на моем лице, что-то такое грозное, звериное, сильно, потому что жрицы замирают передо мной, глядя на меня с опаской.

– Что мне делать? – повторяю вопрос уже им.

– Тебе нужно одеться, – удивляет меня Мишель.

– Зачем?

Ну правда? Магию смутит мой обнаженный вид?

– Так надо.

Она берет меня за руку и отводит к скамье, на которой лежат тряпочки и многочисленные украшения в виде бус из жемчужин и ракушек. Жрицы облачают меня в новый наряд так быстро и так слаженно, будто делают это постоянно. Это длинная юбка из множества лоскутков. Такие же лоскутки украшают мои руки, а вот на грудь ложится такой слой украшений, что от этой тяжести у меня едва не подгибаются колени. Они наряжают меня и поют на неизвестном мне наречии, вторя глухим звукам барабанов, доносящимся снаружи. Мишель не поет, видимо, не зная слов, но она напевает себе под нос эту простую мелодию. Одна из жриц так же, на скорую руку, разукрашивает мне лицо: ее пальцы вырисовывают на мне какие-то непонятные узоры. У краски такой специфические травяной запах, раскрывающийся на коже еще более… необычными нотами, так что первая моя реакция – сразу все смыть, но Мишель объясняет:

– Это важно. Это усилит магию.

Ну если так.

– Ради магии потерплю, – не знаю на что, но я соглашаюсь.

– Ради Рамона, – всхлипывает она.

– И ради Рамона.

Пока одна жрица разрисовывает меня, вторая зажигает какие-то деревяшки и, размахивая ими, разжигая дым, танцует возле меня. Она окутывает меня этим туманом, и в моей голове расцветает странное спокойствие.

Закончив со сборами, мы возвращаемся на площадку пирамиды. Я иду быстро и надеюсь не опоздать. Только на это я и надеюсь, а вонь от краски, от которой почему-то кружится голова, можно и потерпеть. Что они в нее добавляют? Какую-то дурь для вервольфов? Потому что я впервые в своей жизни чувствую себя словно одуревшая. Хотя может, дело вовсе не в краске, а в том дыме, который на время приглушил мои тревоги. Я никогда еще не была в таком фокусе, настолько сосредоточенной на том, что мне нужно делать – призвать собственную, неизвестную пока магию и спасти Рамона.

Жрицы идут за мной, продолжая петь, и другие присоединяются к ним. Причем поют не только женщины, но и мужчины. Их мощные голоса вплетаются в варварскую местную песню. Я не разбираю слов, но мне она кажется песней надежды. Песней силы.

Все вокруг поют, но я не замечаю толпы, я вижу только Рамона и Ману, держащую нашу малышку на руках. Жрицы, другие вервольфы словно стираются из моей реальности. Есть только туман и самое важное для меня. Самые важные для меня.

Мне не нужно спрашивать, что делать, а Ману – говорить. Чувства сейчас лучше всяких слов. Благодаря туману в голове или постукиванию барабанов из меня уходят все сомнения и страхи. Все «получится» и «не получится». Все «могу» и «не могу». Во мне будто рождается знание, как надо поступить: подойти к плите-алтарю, на котором лежит Рамон, и положить ладони ему лицо.

И тоже запеть.

Мое пение похоже на рычание зверя и не претендует на мелодичность. Это не песня даже, это боль, отчаянье. Это плач, это зов. Я зову истинного вернуться ко мне. В каких бы мирах он не заблудился, пусть сейчас откликнется. Пусть найдет меня. Придет на песню и музыку барабанов.

Я стану для тебя маяком, Рамон. Я жду тебя здесь.

Тебе еще рано к предкам. Рано-рано, последний из изначальных.

Возвращайся к своей паре.

Возвращайся к своей истинной.

И что-то случается. Волны неведомой мне силы разом врываются в меня, сметая на своем пути страхи, панику, попытки все это объяснить с точки зрения разума. Мое сердце ускоряет свой ход, мое дыхание сбивается. Я будто кручусь в водовороте собственной силы, которая пронизывает меня сплошным потоком. Собственной ли? Мне кажется, что сами Предки говорят через меня. Через ритм барабанов. Через дрожь, охватившую тело моего истинного. Рамон дрожит, а я вместе с ним. От холода. От жара. От могущества, что сейчас льется через нас. Я вливаю в него эту силу. Всю до капли. До тех пор, пока не начинаю задыхаться. И когда это происходит, когда я уже чувствую, что не удержу эту бесконечную реку, когда перед глазами все окрашивается в красный, а сухая кожа под моими пальцами холодеет, Ману шагает ко мне и протягивает Сару.

Что она делает? – злюсь я. Эта энергия, сила точно не для ребенка. Не надо ей чувствовать боль. Боль отца, сердце которого вот-вот остановится. Боль матери, сердце которой обольется кровью от разрыва истинной связи. Не говоря уже о том, что, если я возьму мою малышку, то буду вынуждена отодвинуться от Рамона. Потерять с ним контакт.

Но Ману этого всего не понимает или не хочет понимать, потому что берет меня за руку и кладет на сгиб локтя Сару. Получается так, что я касаюсь лица истинного одной ладонью, и держу дочь другой рукой.

Это не разрыв. Это круг.

Когда Ману делает шаг назад, я все понимаю. Потому что в сильный поток, поток этой магии, вплетается нежный глоток воздуха, чарующая энергия нашей дочери. Ребенка изначальных. Наследие Предков.

Мир будто взрывается перед моим внутренним зрением. Взрывается, чтобы собраться в самом логичном, естественном виде. В каком все и должно быть. Боль, страхи схлопываются, будто их вытягивает мощной воронкой, и тают, впитываются в туман, который тоже развеивается.

Не опасаясь ничего, словно меня ведет чья-то могущественная длань, я протягиваю руку и наконец-то выдергиваю иглу из груди Рамона. Чтобы увидеть как смертельная рана затягивается в мгновение ока, а яд исчезает без следа.

Я смотрю на Рамона, и тут он делает резкий вдох.