Мы с Четом успеваем в самый последний момент. Добегаем до дома, хватаем чехлы с гитарами и садимся в гольфкар вместе с ничего не понимающей Сью и злым Нейтаном. На нас весьма удивленно смотрит помощник распорядителя, но ничего не говорит. И мы молча едем к вилле, рассекая наползшую с моря тьму. Звезды все так же загадочно светят с неба, а особняк вдалеке все так же ярко сверкает в огнях подсветки и от того еще больше кажется сказочным замком. Замком, в котором собралось множество королей и королев. И где-то среди них принц Лестерс – в меру прекрасный и не в меру надменный.

Почему-то сейчас я вспоминаю его без неприязни – в ушах до сих пор стоит его короткая неожиданная исповедь. И мне даже жаль его немного. Но это не значит, что он мне нравится. Или что я хочу встретиться с ним. Я и сама не знаю, что это значит.

Чет молчит – ничего больше не говорит про какую-то свою любовь. Но продолжает все так же загадочно и пьяно улыбаться, глядя в даль. Его глаза странно блестят, и я не понимаю, что случилось. Я и Нейтан, который, видимо, с трудом сдержался, чтобы не врезать Чету за опоздание, несколько раз спрашиваем его, что произошло. А он только отмахивается и начинает тихо смеяться в кулак. Я все-таки надеюсь, что он ничего не употреблял, – Чет безумно странный!

Когда мы попадаем в знакомую оркестровую комнатку, оказывается, что произошла накладка – на балконе выступает джазовая певица со своими музыкантами, а потом должны выступить кто-то еще и нам надо подождать. Нас не отвозят обратно в гостевой дом – нет смысла, а просят подождать. Сколько придется ждать – не говорят. Рация помощника распорядителя разрывается от голосов, и он, оставив нас одних, убегает выполнять очередные важные поручения.

Мы сидим на кожаном диванчике, слушаем качественный расслабляющий джаз и ждем. У Сью смыкаются ресницы, Чет мечтательно улыбается стене напротив, мы с Нейтаном вяло переговариваемся. Почему произошла такая накладка – непонятно. Перед нами, естественно, никто не отчитывается и не извиняется. Мы – наемные работники, однодневные музыканты, а не гости – вот им достается все: и извинения, и улыбки, и внимание. Но меня это нисколько не расстраивает – я все прекрасно понимаю. И только слова Лестерса вспоминаются вновь и вновь. Я воспринимала его как хозяина жизни, а оказалось, что он – такой же, как мы. Только костюм у него дорогой и часы стоят, как все наши ценные вещи вместе взятые.

– Боже, сколько еще? – вяло потягивается Нейтон. Я пожимаю плечами.

В какой-то момент я решаю немного размяться. Сначала рассматриваю оркестровую комнату, шагая по периметру, затем выхожу в ярко освещенный пустой коридор, по которому нас проводили в это помещение. Я вижу несколько дверей, из той, которая слегка приоткрыта, вырывается сквозняк – я чувствую морскую свежесть, что порядком оживляет меня, и шагаю в эту дверь, словно Алиса в Зазеркалье.

Я оказываюсь еще в одном коридорчике – полутемном, по которому гуляет морской ветер, поднимаюсь по лестнице, с тайной надеждой толкаю еще одну дверь и – о, чудо! – я оказываюсь на балкончике третьего этажа, вид с которого выходит на ночное море. Оно шумит, словно живое, зовет к себе, манит прибоем, и я завороженно смотрю на черную воду, над которой зависла неровная круглая луна. Где-то вдалеке, почти на горизонте, горят огни яхты.

Море...  Наконец-то я вижу его. Чувствую.

Я с наслаждением расстегиваю пиджак, снимаю туфли, распускаю волосы, и соленый ветер тотчас начинает играть с ними. Пусть хотя бы минуту, но я хочу почувствовать себя свободной.

Опираясь вытянутыми руками о перила, я разглядываю лунную дорожку в воде, наблюдаю за тем, как волны лижут берег, и встречаюсь с морем глазами – мне чудится, будто блики на воде сложились в лицо.

Интересно, какую музыку слушает море? А небо?..

Ночью кажется, что море и небо сливаются воедино. И песня у них – одна на двоих. Особенная.

Я вслушиваюсь в мерный шум моря и едва различимый шепот неба. И на меня накатывает особенное состояние – нечто среднее между отрешенностью, расслаблением и чувством парения. Кажется, что время застыло, а пространство затянулось прозрачной пленкой – реальность стала иной, особенной. Я называю это состояние предвдохновением. После того, как я прихожу в себя, запуская время и пространство в прежнем режиме, создавать музыку становится легко и просто.

... Я и сама не замечаю, как начинаю петь морю одну из любимых песен Элинор Фелпс –

«Все огни небес», саундтрек к оскароносному фильму конца девяностых «Возмездие Хлои». И фильм, и песня стали прорывом, которого никто не ожидал. А режиссер, актриса, сыгравшая главную героиню, и исполнительница саундтрека – все они обрели известность. Моя бабушка очень любила эту драму, часто пересматривала и каждый раз плакала, а дедушка ворчал, что незачем рыдать из-за какого-то там кино – оно же ненастоящее. Фильм я смотрела вместе с бабушкой, но куда больше меня пленял не сюжет и жизненные перипетии героини, а музыка. И в особенности я любила эту песню: драматичную и звучную, очень эмоциональную, посвященную силе любви.

Я пою ее, ничего не замечая.

И море слушает меня внимательно – даже волны стали меньше, а луну наполовину закрыли дымчатые облака. Я знаю, что морю нравится, и потому пою все громче и проникновеннее, вкладывая все свои эмоции.

Я не сразу понимаю, что это – моя ошибка. Одна из самых больших в жизни. А может, это моя удача – шанс для тех, кого я люблю.

Я самозабвенно продолжаю, растворяясь в знакомой с детства мелодии, и только в самом конце осознаю, что петь начала из-за того, что в Бальном зале играет «Все огни небес». И ее поет сама Элинор Фелпс. Вернее так – я пела вместе с самой Элинор Фелпс.

Нет, сначала я думаю, что это играет запись знаменитого саундтрека. А потом до меня доходит, что в таком месте, как вилла Мунлайтов, никто не станет включать колонки. Элинор Фелпс исполняет свою песню сама. Вживую. Она здесь. Совсем рядом со мной.

Это заставляет что-то внутри меня взорваться ярким фейерверком восторга, и первый мой порыв – бежать обратно в оркестровую комнату, в которой Элинор появится после окончания песни.

Я замолкаю на полуслове, натягиваю пиджак, обуваюсь и спешно ухожу с балкончика, на ходу завязывая волосы в хвост и предвкушая свою скорую встречу с Элинор. А ведь я даже подумать не могла, что любимая певица будет тут! И для меня это что-то невероятное.

Однако едва я спускаюсь с лестницы, как в полутемном коридоре натыкаюсь на стремительно появившуюся женскую фигуру.

– Это ты пела? – резко спрашивает меня знакомый голос. И я узнаю миссис Мунлайт – ту, которая и наняла меня для этого вечера. Она выглядит как настоящая современная королева: уверенная, грациозная, с красивой осанкой и изящными кистями рук. Шоколадные волосы собраны в высокую прическу, в которой сияет изящная диадема, серо-жемчужное платье с одним обнаженным плечом подчеркивает женственность фигуры, отличный макияж и украшения придают определенный лоск. Однако выражение лица миссис Мунлайт меня откровенно пугает. В ее глазах плещутся страх, беспокойство и злость. И если честно, мне становится не по себе от ее сдвинутых к тонкой переносице бровей, сжатых в одну полосу губ и взгляда.

– Я спрашиваю – это ты пела? – цепко хватает меня за руку миссис Мунлайт.

– Почему вы спрашиваете? – говорю я, ругая себя за беспечность. Вот глупая, наверняка кто-то услышал, как я пела! И если за мной прибежала сама хозяйка этого грандиозного вечера, я кому-то помешала.

– Отвечай, – шипит дикой кошкой миссис Мунлайт. Мою руку она не выпускает.

– Я, – признаюсь я.

Кажется, она удовлетворена ответом.

– Замечательно, – шепчет миссис Мунлайт себе под нос и вдруг тянет меня за собой. – Идем.

– Куда? – ничего не понимаю я. Что с ней случилось? Что я сделала не так?

– За мной. Не отставай. И молчи. И я не могу не подчиниться.

Мы почти убегаем из полутемного коридора, ныряем в одну из дверей, попадаем в другой коридор – тут их целый лабиринт, но миссис Мунлайт точно знает, куда идти. В какой-то момент мы едва не сталкиваемся с какими-то людьми, но миссис Мунлайт вовремя останавливается, и мы вдвоем замираем за углом – ей явно не хочется, чтобы нас кто-то видел вместе. В конце концов, мы добираемся до восточного крыла – судя по всему, в нем расположены спальни. В одну из этих спален мы и заходим. Там нас ждет какой-то мужчина, вероятно, личный охранник, какая-то темнокожая красивая женщина и Джессика, худое вытянутое лицо которой бледнее обычного.

– Она все еще отказывается разговаривать, – взволнованно говорит помощница, но видит меня и замолкает. Лишь удивленно рассматривает мое лицо.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Хочешь еще одну подработку? – говорит вдруг миссис Мунлайт.

– Какую? – осторожно спрашиваю я. Мне все это совсем не нравится.

– Я слышала, как ты поешь. Неплохо. Споешь еще раз, – отрывисто отвечает миссис Мунлайт.

– Что? – не понимаю я. – Вы о чем? Когда?

– Сегодня. Сейчас.

– Прямо сейчас?!

Не церемонясь и ничего не объясняя, миссис Мунлайт за руку тащит меня в смежную комнату, туда, где стоит кровать с балдахином – прямо напротив окна, выходящего на море. Здесь убранство ничуть не хуже, чем в комнатах особняка Мунлайтов в Нью-Корвене, однако мне некогда любоваться элегантным дизайном – мой взгляд устремлен на сидящую на кровати смутно знакомую хрупкую девушку, одетую в длинную алую футболку. У нее светлые волосы, белая кожа, серые глаза с поволокой, окаймленные светлыми ресницами, пухлые губы и совершенно отсутствующее выражение лица. Судя по всему, она плакала – долго, так, что устала. И теперь лишь может безвольно сидеть на кровати, свесив босые ноги и опустив безвольные руки на выпирающие коленки. Запястье левой перемотано бинтом.

Рядом с ней стоит еще один охранник с отсутствующим взглядом.

– Вот, – говорит торопливо миссис Мунлайт. – Она споет вместо тебя.

Девушка наконец поднимает на меня взгляд, и я сразу понимаю, что она мне не понравится. Почему – не знаю, но не понравится, и все тут. А я не понравлюсь ей.

Мы внимательно смотрим друг на друга. И она вдруг усмехается. Но молчит. А я понимаю, что это – Диана. Та самая, которую перепутали со мной в день моего последнего экзамена.

Диана, скорее всего, тоже понимает, кто я. В ее серых странных глазах боль и неожиданное презрение, и я не понимаю, почему. Хотя, наверное, и мой взгляд можно назвать малопривлекательным.

– Поэтому, пожалуйста, успокойся, – продолжает миссис Мунлайт, как будто бы я уже дала согласие. Она хочет погладить Диану по плечу, но та дергает им, не разрешая матери сделать это.

– Все пройдет хорошо, – продолжает миссис Мунлайт. – Из любых ситуаций есть выход. Не стоит.

Вместо ответа Диана устало закрывает лицо руками. Мне кажется, что она на грани. А еще я не

понимаю, почему она не разговаривает. Возможно, ей просто все равно.

Миссис Мунлайт поворачивается ко мне.

– Сейчас ты переоденешься и споешь вместо моей дочери песню Элинор Фелпс. После получишь неплохой гонорар. Но ни одна живая душа не должна узнать об этом, – внимательно глядя мне прямо в глаза, говорит она.

– Но, постойте, – хмурюсь я. – Как это? Что значит – вместо вашей дочери?

– Легко и просто, милочка, – раздраженно говорит миссис Мунлайт. – Хочешь получить гонорар в два раза больше?

У меня поднимаются брови. В два раза больше?! Это же большая сумма! Но...  Как-то все это неправильно. Я не понимаю, что происходит. И это меня тяготит.

Миссис Мунлайт снова хватает меня за руку и тащит в первую комнату.

– Буду с вами откровенна, мисс Ховард, – говорит она, заставляя сесть меня в кресло, а сама усаживается напротив, закидывая ногу на ногу и складывая на нее руки. Я вижу, как ее тонкие пальцы, ухоженные ногти которых покрыты серебром, едва заметно подрагивают. – Моя дочь должна была сегодня спеть для гостей, но не сможет этого сделать. Нужно, чтобы кто-нибудь заменил ее. И я прошу сделать это вас.

– Почему меня? – недоумеваю я, чувствуя на затылке пристальный взгляд молчащей Джессики.

– Я слышала, как вы поете, – пожимает острыми плечами миссис Мунлайт. – У вас хороший голос, мисс Ховард. Сильный.

– Потому что я...  – Я хочу сказать, что я не только играю на гитаре, я еще и вокалистка, но мне не дают этого сделать. Мунлайт все равно, кто я и чем занимаюсь. Ей нужно, чтобы я спела вместо ее дочери. Точка. И я понимаю, что она не отстанет от меня. И если нужно, повысит сумму втрое или перейдет к угрозам.

– Мне нужно, чтобы вы вышли вместо Дианы в ее платье. И спели одну чертову песню из репертуара Фелпс. Прямо сейчас.

– А если я откажусь? – прямо спрашиваю я.

Миссис Мунлайт на миг закрывает глаза. Кажется, она просто в ярости, но отлично сдерживает себя.

– Санни Ховард, дорогая моя девочка. Ты хочешь повысить гонорар? О’кей. Без проблем. Ты получишь в три раза больше. В четыре. В пять.

– Деньги ни при чем, – говорю я, сдвигая брови. – Не нужно делать из меня вымогателя. – Я не понимаю, почему должна делать это.

– Помоги мне, – говорит миссис Мунлайт, глядя мне прямо в глаза. – Моя дочь должна была спеть эту песню. Она готовилась к этому несколько недель. Но из-за ангины и перенапряжения потеряла голос.

– Несмыкание связок? – удивленно спрашиваю я. Это очень обидно, очень. Когда-то подобное случилось со мной лет в четырнадцать – я слишком много и слишком громко орала на концерте одной рок-группы, куда тайно сбежала с подружками, а перед этим долго занималась вокалом. В результате на следующий день я просто не могла говорить. И если честно, получила такую взбучку от мисс Вудс и преподавателя по вокалу, что куда более осторожно стала использовать свой голосовой аппарат.

Несмотря на то, что Диана мне не нравится, мне жаль, что у нее так вышло.

Миссис Мунлайт кивает.

– Но, подождите, есть ведь экстренное восстановление связок – на короткое время, – говорю я. – Адреналин сможет отлично помочь! Час она точно протянет.

– Увы, – говорит миссис Мунлайт. – У нее совсем пропал голос. И фониатра сейчас с нами нет. Только учитель вокала. Помоги, Санни Ховард, – смотрит она на меня вновь – пугающе пристально. – Я буду тебе более чем признательна. Поверь, моя благодарность стоит многого. Как и моя обида.

Мне искренне жаль Диану, но от этой семейки одни неприятности.

– Что мне нужно будет сделать? – закрываю я глаза, понимая, что не смогу отказаться – мне не позволят. И Мунлайт изначально знала это, иначе бы не была откровенна. – Просто спеть одну песню? И все?

– Да. Ты будешь в маске, и никто не догадается, что это не Диана. Платье скроет фигуру. Волосы – парик.

– Но люди поймут, что это не ее голос, – с недоумением говорю я.

– Никто из присутствующих не слышал, как моя дочь поет, – отрезает миссис Мунлайт. – Об этом нет необходимости волноваться.

– Но я же должна выступать в составе гитарного квартета, – напоминаю я.

– Не переживай, – отмахивается она. – Я обо всем позабочусь. И я соглашаюсь.

Видимо, гости знают, что должна петь дочь самого хозяина дома. Если Диана, потерявшая голос, не появится на сцене, вернее, на балкончике, о ней будут судачить и над ней будут насмехаться – наверняка они только и ищут повод задеть Мунлайтов, чтобы перемыть им все косточки.

И деньги...  Деньги – это совсем неплохо. Я давно мечтала купить новую акустическую гитару. Одна до сих пор дожидается меня в музыкальном магазинчике «У Брукса» на углу 41-й и 35-й улиц.

Сначала я меряю платья – их у Дианы целая гардеробная. И я поражаюсь – господи, куда ей столько одежды?! И в этом доме, и в столичном, и не удивлюсь, что и еще где-то!

Я и Диана примерно одинакового роста, но она худее меня, поэтому подходят не все вещи. Однако в конце концов миссис Мунлайт решает, что на мне неплохо сидит струящееся платье в пол цвета шампанского, которое украшено кружевными изящными аппликациями и комбинируется с накидкой-мантией. Классика и легкость в одном флаконе. И неплохо скрывает фигуру. И хотя я не любитель платьев, это мне даже понравилось. А вот что не понравилось, так это туфли на каблуке чуть ли не с мою ладонь. Хорошо, что размер обуви у нас с Дианой совпадал, иначе мне было бы совсем худо. Парик на голове тоже не придал оптимизма – мне все время хотелось его снять. Зато теперь я была не рыжей, а светлой – прямые волосы струились по плечам, словно были настоящими.

Потом мною занялась Эвис – преподавательница по вокалу, которая работала с Дианой. Думаю, затея миссис Мунлайт поначалу показалась ей бессмысленной, и на меня она поглядывала с большой долей недоверия, явно сомневаясь, что я смогу заменить Диану. Однако ее скептичность исчезла, стоило мне спеть припев и куплет из «Всех огней небес».

– Замечательно, – говорит Эвис, потирая ладони. – Сильный голос. Очень сильный! И отлично поставлен. Ты так хорошо передаешь и динамические оттенки, и эмоциональные. Я чувствую школу. Где ты училась петь?

– Хартли, – отвечаю я, и она кивает с улыбкой.

– Так и думала, что ты занимаешься музыкой, – улыбается она. – Что ты еще знаешь из репертуара Фелпс?

– Многое, – не задумываясь, отвечаю я. И тут же в моей голове проносится мимолетное сожаление – я так и не встретила любимую певицу.

– Диана готовила «Полет в тишину». Знаешь эту композицию? – спрашивает Эвис.

– Знаю, – говорю я. – Это заглавная песня со второй пластинки Элинор. Год, правда, не помню.

– Верно. Споешь ее?

– Без проблем.

– Отлично! – восклицает преподаватель вокала.

Чтобы подготовиться, нам дают буквально сорок минут. Я пою а капелла, вспоминая текст – кое-что позабылось, а Эвис слушает, останавливает, дает скорые советы – вполне профессиональные и дельные, и я начинаю петь снова. Затем она включает фонограмму – нет времени репетировать с музыкантами, и я исполняю «Полет в тишину» под музыку. Эвис снова меня поправляет, и только потом я узнаю, что она – один из лучших преподавателей по вокалу в школе музыки Фэрланд, куда я так хотела попасть.

– Если бы все это время я занималась с тобой, – тихо говорит напоследок Эвис, воодушевленная нашей совместной работой, – ты бы у меня спела эту вещь лучше, чем сама Фелпс.

Она обнимает меня на прощание, и я вдруг вижу, как с порога на нас смотрит Диана. В ее серых глазах-ледышках то ли осуждение, то ли презрение, то ли боль, а то ли все вместе – я не пойму.

Я отстраняюсь от эмоциональной Эвис и иду к Диане, покачиваясь на огромных каблуках.

– Не беспокойся, – говорю я ей дружелюбно, хоть она меня и раздражает. – Я спою хорошо. Буду стараться.

Я улыбаюсь. А на ее лице вновь появляется насмешка.

«Попробуй», – говорит она мне немигающим взглядом.

«Спою на отлично», – отвечаю я ей мысленно, и мне кажется, Диана меня понимает. Между нами словно молнии пролетают, но кроме нас двоих этого никто не чувствует.

А потом я замечаю, что на бинте ее руки проступила кровь. Однако ничего больше сказать не успеваю – меня уводят.

Из оркестровой я уходила как Санни Ховард, а возвращаюсь как Диана Мунлайт. Я боюсь, что меня узнают парни и Сью, но их просто нет в этой комнатке – миссис Мунлайт постаралась полностью обезопасить свою дочь. Зато в оркестровой находятся музыканты Дианы. Я не знаю, в курсе они или нет, – эти парни полностью индифферентны.

Через пару минут с балкона в оркестровую заходят трое парней и девушка с синими дредами. И хоть они в масках Анонимуса, я узнаю их – эта группа была на конкурсе «Твой рок». Занятно. Что они-то тут делают?

Словно отвечая на мой вопрос, в оркестровую залетает плотный мужчина в смокинге, в котором я, к своему изумлению, узнаю продюсера Макса Уолтера – того самого, кто приглашал нас на третий тур и, по словам Джонатана, зарубил, не пропустив в финал. А еще я понимаю, что девушка с синими дредами и ее парни – это его музыканты. Должно быть, победители конкурса. Я искренне за них рада, хоть и из-за нервов не обращала внимания на то, что они сейчас играли. И меня вдруг настигает уверенность, что наш провал в конкурсе был закономерным и, как ни прискорбно это осознавать, правильным. Мы не должны были попасть в финал – это было бы несправедливо по отношению ко всем тем, кто, в отличие от нас, прошел и первый тур, и второй.

Все правильно. А «Связь с солнцем» справится со всем и пойдет своей дорогой, которая приведет нас к вершинам музыкального Олимпа.

Джессика говорит, что мне и музыкантам пора выступать. И я иду на балкон, обещая себе, что зажгу даже в образе Дианы Мунлайт!

Я мысленно представляю над собой яркое солнце и иду вперед – освещать музыкой всех тех, кто находится в тени.

* * *

Это утро стало проклятьем Дианы.

Она проснулась без голоса. Словно его никогда и не было. Словно она не умела говорить. С ее губ слетала тишина. А в саднящем горле стоял неприятный ком.

Диана стала Русалочкой, у которой украли голос, но так и не дали ей ничего взамен.

... Проблемы со связками начались некоторое время назад, но были совершенно незначительными – так, по крайней мере, считала сама Диана. Она думала, что все дело в недавней ангине – это остаточные явления, которые, конечно же, вскоре пройдут. Поэтому она ничего не говорила фониатру и продолжала заниматься вокалом с преподавателем, которого мать выписала ей из Фэрландской школы музыки. Кроме того, Диана занималась еще и сама, твердо решив, что должна – нет, просто обязана! – показать отцу, чего она стоит. Он должен был услышать ее голос и понять, как был не прав. Он должен был почувствовать ее талант и принять ее увлечение музыкой.

Возможно, он должен был гордиться ей. Но Диана не собиралась признаваться себе в этом отчаянном детском желании, которое преследовало ее много лет, словно настойчивый призрак прошлого.

И Диана отчаянно занималась, а все ее мысли были о выступлении на благотворительном балу в поместье.

От матери она узнала, что на вечере ее будет слушать не только отец, но и какой-то человек, отлично разбирающийся в музыке, – то ли популярный музыкант, то ли известный продюсер. Помощник отца, от которого матери стало это известно, и сам толком не был в курсе дела.

Но Диана сразу же поняла – если отец позвал на ее «прослушивание» какого-то профессионала, значит, он не просто хочет узнать, как поет дочь. Он действительно хочет понять, есть ли в ней толк и можно ли из нее что-то сделать. А это уже о многом говорило.

Отец настроен серьезно. Это значит, что у нее есть шанс. И упустить этот шанс – значит потерять себя, свою мечту и свою жизнь.

Шансы Николаса Мунлайта – билет в другую жизнь. Даже если это касается его родной и единственной дочери. Даже для нее он не сделает исключение: «Сначала докажи, что достойна, и только потом я дам свое благословение».

И Диана старалась как проклятая, на время забыв обо всем: и о Дастине, и о «Стеклянной мяте», и о своем никчемном одиночестве. Она постоянно делала вокальные упражнения и распевалась, много плавала – для развития объема легких, настолько глубоко погрузилась в песню «Полет в тишину», что с трудом выныривала из нее. И постоянно напрягала свой речевой аппарат, ошибочно считая, что связки – ее сильное. И с ними никогда ничего не случится.

А утром накануне бала Диана потеряла голос.

Сначала она даже и не понимает этого: просыпается, потягивается, предвкушая свою сегодняшнюю маленькую личную победу, встает, с затаенной тревогой понимая, что с горлом что-то не то, но вновь все списывая на то, что вчера много тренировалась.

Диана выходит на балкон, с которого открывается вид на бесконечное серо-синее море, и с удовольствием вдыхает свежий воздух. Она уже пару дней находится на вилле и вокалом с преподавателем занимается прямо в саду, что придает урокам этакую атмосферность, которая лучше помогает Диане понять песню Элинор Фелпс «Полет в тишину».

А потом раздается звонок – это Кристиан, который кричит, что приедет сегодня на бал. И заранее просит у нее один танец. Диана хочет его послать, но не может ему ответить. Она с безумным видом глотает ртом воздух, понимая, что не в силах выговорить ни слова. И сколько Крис не кричит ей что-то в трубку, у нее не получается произнести ни звука – лишь какие-то жалкие свистящие подобия. Все, что она может сделать, – так это кинуть телефон через всю комнату об стену.

Страх пронзает ее копьем насквозь – прямо через солнечное сплетение. Беспомощность опутывает руки и ноги слабостью, будто рыбацкой сетью. А пришедшая за ними ярость обрушивается на сердце дождем из янтаря, оставляя вмятины.

Диана, не помня себя, сносит со стола все вещи – она еще не понимает всю степень тяжести своего положения, считая, что просто не вовремя сорвала голос, и наивно полагая, что вскоре он восстановится. Однако она точно понимает, что петь сегодня не сможет. Шанс, который ей дал отец, так и останется шансом.

По ее лицу текут слезы, пальцы сжимаются в кулаки, и она кричит – мысленно. Если бы кто-нибудь слышал, как Диана кричит у себя в голове, понял бы, в каком она отчаянии. Но никто не слышит. Слышат лишь шум – Диана продолжает раскидывать вещи по всей комнате, продолжая молча кричать, беззвучно раскрывая рот, – так, что натягиваются мышцы на шее и выступают голубоватые вены.

На этот шум прибегает одна из горничных. Она пытается понять, что случилось, но Диана не видит ее. Ничего не понимая, она несется к управляющему, но по пути встречает Джессику – личную помощницу хозяйки – и спешно рассказывает ей, что юная мисс Мунлайт не в себе. Спустя пару минут в спальне Дианы появляются несколько человек, в том числе и мать. К тому времени Диана почти спокойна. Она сидит в центре комнаты, рядом с разбитой вазой и разбросанными вещами. Ее ноги перекрещены, взгляд – отсутствующий, и по щекам сбегают редкие слезы.

Поняв, что произошло, Эмма сама едва не лишается речи – от негодования. Она пытается выяснить, что произошло, – она хочет найти виноватых и наказать их. И Диане смешно – мать так старается, а ей невдомек, что виновата только она, а не преподаватель по вокалу, которая стоит перед Эммой как провинившаяся школьница, и не фониатр, которому мать Дианы звонит с требованием объяснить, что происходит.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спрашивает Эмма по телефону. – Да, я понимаю, что сначала вам нужно осмотреть Диану. Но существуют же какие-то способы, которые возвращают голос вокалистам хотя бы на час!

Эмма вне себя от злости и страха за дочь, но сдерживается при посторонних. Люди, которые ниже по положению, не должны быть свидетелями каких-либо слабостей своих хозяев.

Эмоции – это слабость.

И Диана понимает, как она слаба. Мунлайты не должны быть слабыми – отец тысячу раз повторял это. И мать – тоже.

Фониатр, который сейчас находится на врачебном симпозиуме в другой стране, объясняет, что способы есть, но, во-первых, для того, чтобы их применить, требуется квалифицированный специалист рядом, а во-вторых, непонятно, что именно послужило причиной полной афонии Дианы. И ей можно сделать еще хуже.

– Я предполагаю, что из-за слишком сильного перенапряжения у Дианы появились певческие узелки, – говорит фониатр. – И сейчас ей нужно сохранять полный покой, чтобы не случилось кровоизлияние в гортани и не лопнули сосуды.

– Почему вы говорите об этом только сейчас? – спрашивает Эмма недовольным голосом. –

Эти узелки что, появляются за день?

– Возможно, это только первая или вторая стадия, – отвечает доктор, который явно боится гнева миссис Мунлайт. – Понимаете, мисс Мунлайт, нельзя было напрягать речевой аппарат после такой серьезной ангины – и я неоднократно предупреждал ее об этом. Но она и слушать меня не хотела. А в последние полторы недели и вовсе не давала осматривать себя, говорила, что все хорошо, – оправдывается он.

– Вот оно что, – откидывает назад прядь волос миссис Мунлайт.

– К тому же у вашей дочери может быть и психологическая подоплека афонии, – торопится сказать фониатр. – Она была слишком напряжена и очень беспокоилась из-за выступления.

Он обещает Эмме сегодня же, бросив все, прилететь обратно, чтобы уже завтра осмотреть Диану. И та соглашается. Она пока еще не знает, насколько серьезны будут проблемы Дианы, – им всем кажется, что это временно. К тому же этот фониатр – проверенный человек, а обращение к другим докторам может быть чревато.

– Что делать сейчас? – спрашивает Эмма.

– Молчать! – восклицает фониатр. – Никаких ингаляций и лекарств – связки могут еще больше набухнуть. Главное – это полное молчание.

Мать, не прощаясь, кладет трубку и вздыхает. А Диана вдруг берет телефон и пишет: «Это из-за меня».

Ни на какие вопросы она не реагирует – сидит на кровати неподвижно, словно истукан, и смотрит в окно, за которым плещется море. Она не собирается идти на благотворительный вечер, да и Эмма, видя ее физическое и психологическое состояние, не упрашивает ее.

Говорит только с затаенным сожалением:

– Отец будет недоволен.

Диана кидает на мать уничижительный взгляд.

– Пока я ничего не буду говорить о том, что тебя не будет, – решает Эмма. И Диана усмехается про себя – мать словно еще надеется, что голос вернется к ней вечером.

Она остается одна.

Диана сидит на кровати и наблюдает, как день сменяет утро, как наступает вечер, как приходит ночь. Она не пьет и не ест. Не чувствует времени. Ее подавленность перерастает в отчаяние.

В какой-то момент она вдруг вскакивает с места и запирается в ванной комнате. Там на нее черной глянцевой волной накатывает истерика – чем больше она думает, что провалила свой шанс, тем хуже ей становится.

Ей кажется, что она на грани.

Диана смотрит на себя в овальное зеркало в изящной легкой раме с отвращением. Из-за ее беспечности сначала она заболела проклятой ангиной, а потом потеряла голос! И даже обвинить в этом никого нельзя, кроме себя.

Виновата только она. Она!

Понимая все это, Диана вдруг хватает мыльницу и запускает ею в зеркало – оно тут же со звоном осыпается, и мраморный молочный пол усеян осколками. Перед глазами у Дианы стоит презрительное лицо отца. Наверняка, узнав о том, что дочь не сможет выступить, он не станет ругаться или беспокоиться, что с ней случилось. Отец улыбнется холодно, без намека не теплоту и скажет спокойно: «Я так и думал. Ты ни на что не способна».

И он был прав! Он, черт побери, был прав!

Теперь ей придется подчиниться его воле. И навсегда расстаться с музыкой.

От отчаяния Диане хочется навечно спрятаться в пучине тьмы, не видя никого больше и не слыша. Погрузившись в свои переживания, она не обращает внимания на крики за дверью и стук. Она слишком была обращена внутрь себя. В свои страхи. В свои несбывшиеся надежды. В свой искаженный мир.

Она стоит посредине ванны – в одной алой футболке, босая, с распущенными волосами – и зажимает виски ладонями. Она не слышит, как в дверь стучат, прося ее открыть.

Все ее старания пошли прахом из-за собственной глупости. И тот шанс, который ей выпал, растворится в воздухе как дым. Потому что она не достойна этого шанса.

Она ничего не достойна.

В отличие от Санни или Николь.

Проклятье. Она проклята видеть успех других, падая в пропасть.

Внизу идет бал, внизу играет музыка, внизу рекой течет жизнь. А она здесь. И она молчит.

Диана открывает глаза, которые застилают слезы. Ей все равно, что кто-то просит открыть дверь.

С этой мыслью она хватает один из осколков с решительным намерением порезать себя. Вообще-то, Диана всегда боялась крови и не любила боль – плохо ее переносила. И даже простые уколы казались ей чем-то неприятным. А сейчас она, перестав осознавать, что делает, лихорадочно режет кожу на руке. И ей совсем не больно.

В это же время кто-то из охранников выламывает дверь. И почти тут же осколок вынимают из ее пальцев, а саму ее скручивают, не давая совершить ни движения. Диану успокаивают, усаживают на кровать, осматривают и обрабатывают рану – она незначительная, вены не повреждены, хоть крови и немало. На руке Дианы появляется бинт. А в душе – какое-то странное равнодушие.

Видимо, кто-то услышал, как разбилось зеркало, и позвал охрану. Уже позднее Диана понимает, что это была Джесс. Но ей все равно. Джесс же звонит матери, и та прибегает спустя десять минут. Она в элегантном вечернем платье, с высокой прической и отличным макияжем, а ее украшения сияют как крохотные солнца. Но, кажется, даже они гаснут, когда Эмма видит дочь с забинтованной рукой.

– Что...  что случилось? – отрывисто спрашивает она. А когда понимает, что произошло, то непонимающе, со страхом смотрит на дочь. Эмма боится – то ли Диану, то ли за Диану. Та улыбается уголком пересохших губ.

Она хочет сказать: «Прости, мама». Но не может. Безголосая певица. Эмма садится рядом и берет ее холодную руку в свою.

Послушай, милая, – не стоит так переживать из-за этого, – говорит она. – Просто выкинь это из головы. Это не твое. Твое – это совсем иная жизнь. Настоящая, а не жалкие потуги развлечь глупую публику. Петь на сцене должны те, у кого нет другого способа прожить. Это их заработок. У тебя же достаточное количество средств и возможностей. Ты – Диана Эбигейл Мунлайт. И если ты будешь ласкова с отцом, то твое наследство...

Диана вырывает руку.

Это – ее. Настоящее. И точка.

Мать не понимает, что такое музыка.

– Хорошо, – медленно говорит миссис Мунлайт, осознав, что сказала что-то не то. – Я понимаю, что это для тебя важно. В конце концов, все мы имеем хобби...  И наверняка ты хотела показать отцу, как хороша в своем деле.

Диана встает и отходит к окну.

А миссис Мунлайт вынуждена уйти – как-никак, она – хозяйка того вечера. А скоро уже начнется аукцион, ради которого формально и собрались все сегодняшние гости. Она оставляет с дочерью охрану и преподавательницу по вокалу: первые должны тщательно следить за тем, чтобы девочка вдруг снова не попыталась навредить себе, вторая должна успокоить ее.

Если честно, Эмма напугана поступком Дианы. Дочь всегда была спокойной и послушной девочкой, не доставляла никаких проблем в отличие от других детей Николаса. Но, кажется, она совсем не знала дочь, и события последних недель это подтверждают: татуировка, рок-группа, теперь еще она себя режет. Конечно, Эмма уверена, что умная Диана не способна на суицид, но кто знает, что дочь сможет сделать с собой под влиянием эмоций? Она словно вернулась в подростковый возраст. А может быть, только сейчас вступила в период непонятного бунта.

Эмма вновь появляется среди гостей, блистает около Николаса, всеми силами изображая любящую жену и великосветскую леди в одном флаконе. Она понимает, что в глазах всех этих людей они – король и королева. И их вилла – замок.

– Где Диана? – через какое-то время тихо спрашивает Николас.

– Готовится к выступлению, – лжет Эмма. Говорить при посторонних о том, что случилось с дочерью, она не собирается. Слишком много лишних ушей и глаз, которые ловят каждый звук, каждую деталь, чтобы потом смаковать их, сочиняя сплетни.

Муж кивает.

– Мне интересно, как девочка себя покажет, – говорит он, и от его слов Эмма чувствует себя неважно. Естественно, ей не хочется, чтобы ее дочь тратила свою жизнь на какое-то там пение. Но ей жаль Диану. И ей жаль того расположения отца, которое она могла бы завоевать. А его расположение слишком важно для них обеих – если его не будет, Валери и Аарон приберут «Крейн Груп» к рукам после смерти мужа. А ведь он далеко не молод. Нет, Эмма не желает ему смерти, но она довольно расчетлива и дальновидна. И она собирается бороться за хорошее будущее – ее и дочери.

– А если покажет хорошо? – спрашивает она словно невзначай.

– Как я обещал, помогу сделать из нее звезду, – говорит Николас. Он смотрит на супругу так, будто что-то подозревает, но та улыбается, как ни в чем не бывало.

А затем она встречается с бывшими женами, которые тоже приглашены на бал вместе с сыновьями. Они ненавидят друг друга с нечеловеческой силой, однако Милдред и Валери временно вступили в союз против Эммы, и ей прекрасно об этом известно. Две бывшие жены против одной законной. Почти равные шансы.

Они заводят светскую беседу, то и дело аккуратно подкалывая друг друга, и взгляды всех трех – холодны как лед. Напряжение витает между ними, но окружающие не чувствуют его, зато видят белоснежные широкие улыбки, которыми женщины то и дело награждают друг друга.

– Как дела у Дианы? – в какой-то момент спрашивает белокурая Валери, внимательно наблюдая за Эммой и ее реакцией.

– Хорошо, спасибо, – отвечает та, скрещивая на груди руки.

– Слышала, сегодня она будет петь? – встревает и Милдред. Эмма кивает – а что ей остается делать?!

– Интересно будет услышать, – продолжает Валери, небрежно держа бокал с шампанским. –

Диана давно занимается вокалом?

– Я слышала, что очень давно, – хихикает Милдред. – Даже играла в рок-группе.

Бывшие жены переглядываются и хмыкают. И Эмма понимает, что за Дианой следили по указке одной из них. Впрочем, она и так подозревала это.

Но чьей? Валери или Милдред?

– Говорят, Николас был в ярости, – продолжает Милдред с ухмылочкой на алых губах.

– Как и всякий любящий отец, Николас не желает, чтобы его ребенок совершал ошибки, – спокойно отвечает она. – Поэтому он был...  возмущен. Однако это недоразумение уже уладилось.

– Недоразумение? – приподнимает бровь Валери и говорит тихо – так, чтобы слышали только они втроем: – Твоя дочь как шлюха скакала по сцене в короткой юбке и плясала для каких-то панков в непонятном клубе. На месте Николаса я бы хорошенько наказала девчонку, а не устраивала бы ей выступление перед такими гостями, – продолжает Валери. Милдред довольно кивает.

– Точно, – подхватывает она. – Как дешевая подстилка.

– Как ты воспитала дочь? – подмигивает ей Валери. Она – умелый провокатор. Однако Эмма хоть и приходит в ярость, отлично держит себя в руках. Она ничего не может сказать по поводу ее старшего сына Аарона – он идеален, к тому же – любимец Николаса. Но у Валери есть и второй сын. А за его душой имеются кое-какие грешки.

– А как поживает Виктор? – невинным тоном спрашивает она. – Напомни, как зовут твоего внука?

На секунду лицо Валери меняется – эта тема действительно задевает ее.

– Дэвид, внучка зовут Дэвид, – хохочет Милдред.

То, что у Виктора есть женщина и незаконорожденный ребенок, для нее не секрет. Как и то, что Виктор несколько лет скрывал этот факт от отца – правда сплыла наружу не так давно. Николас отлучил его от семьи, но Валери наверняка помогает сыночку – она безумно любит своих детей.

– Ох, я думала, Виктор назвал его в честь деда – Кларком, – делано весело говорит Эмма. – Но Дэвид тоже хорошее имя. Наверняка он очаровательный малыш. А как твоя невестка? Все также работает в супермаркете? Или они с Виктором открыли семейный бизнес?

– У них все хорошо, – так же умело берет себя в руки Валери. – Спасибо, что спрашиваешь об этом.

– Как не спрашивать? Наши дети родные по крови. Ваши сыновья и мои сыновья тоже, – продолжает Эмма. – Кстати, дорогая, – обращается она к Милдред. – Скоро ли Уилсона отпустят из армии в отпуск?

Та злобно глядит на нее и ухмыляется.

– Скоро он закончит службу и вернется домой, – говорит она.

– Главное, чтобы он не вспомнил о своих плохих привычках, – наставительно говорит Валери.

Жены Мунлайта перебрасываются еще дюжиной-другой ядовитых фраз, не забывая улыбаться друг другу. А потом к ним подходит Аарон и становится рядом с матерью. Следом за ним тенью появляется Елена. Эмма который раз замечает про себя, что такая красивая женщина, как Елена, становится рядом с Аароном блеклой и почти незаметной. Муж затмевает ее, но почему так происходит, Эмме непонятно. И в такой же тени находится и Виктор, его младший брат.

Перед началом аукциона Валери, проходя мимо Эммы, шепчет ей:

– За Виктора, дорогуша.

И Эмма моментально понимает, что за слежкой Дианы стояла именно она. Мстила за то, что Эмма рассказала Николасу о семье Виктора, о чем узнала совершенно случайно, но тут же поспешила доложить супругу, ликуя в душе, что смогла насолить Валери.

На аукционе Эмма не находит себе места – волнуется из-за Дианы и из-за ситуации с ее выступлением перед отцом. В ее голову даже приходит странный, почти сумасшедший план: подменить дочь другой девушкой, которая смогла бы спеть вместо нее. Поступить так же, как с татуировками, – Николас до сих пор не знает, что настоящее тату до сих пор набито на коже Дианы. Но кто сможет исполнить сложную композицию знаменитой Фелпс, которая сегодня в числе гостей, Эмма понятия не имеет. Она с достоинством носит на своем лице маску, никому не показывая истинных эмоций, но в какой-то момент после аукциона ей становится физически нехорошо. И она выходит подышать воздухом на балкончик второго этажа.

Наверное, это – счастливое совпадение. Потому что именно тогда она слышит, как кто-то красиво и технично поет где-то на верхнем балкончике. Эмма прислушивается. Какая-то девушка вместе с Элинор Фелпс в Бальном зале исполняет сложную песню, и ее голос так хорош и силен, что Эмма вдруг понимает – вот он, выход из положения. Вот человек, который сможет заменить ее Диану.

Она со всех ног бежит наверх. И находит ту рыжую девчонку, чье имя уже не помнит. Это ее перепутали несколько недель назад с Дианой.

Видя растерянное лицо ничего не понимающей Санни, Эмма думает, что это просто судьба. И эта рыжеволосая каким-то мистическим образом связана с ее дочерью.

Эмма хватает Санни и тянет за собой. А потом фактически заставляет петь вместо Дианы.

Да, ей страшно, что ничего не получится. Она боится, что обман раскроется. Но это оправданный риск. Во благо ее дочери и в ее собственное благо.

... Так они и столкнулись – Золушка и Русалочка. Солнце и Луна. И Диана Мунлайт все-таки получила кое-что взамен своего голоса. Санни Ховард суждено было стать ее «ногами».

* * *Дастину не хватает воздуха – не потому что в прекрасном особняке Мунлайтов душно, а потому что его веревкой душит атмосфера, а темные мысли помогают все сильнее затянуть петлю на шее. В какой-то момент он просто сбегает, чтобы отдышаться. Дастин оказывается на каком-то одиноком балкончике, где, к его счастью, нет никого. Только он и море вдалеке, которое шумом прибоя успокаивает мысли.

Дастин стоит на балкончике и смотрит на черную воду, которая белой пеной лижет пустынный берег. Над водой зависла круглая серебряная луна. Морской пейзаж кажется умиротворенным и притягательным, однако Дастину больше по душе голубое небо и яркое солнце. В солнечную погоду его настроение само собой повышается, а вот в пасмурную, когда небо завешано серыми тучами, оно падает.

Глядя на море, Дастин думает о том, что ему сказали сегодня, любезно озвучили то, что он и сам прекрасно знал, но не хотел признавать. Он – всего лишь шут на празднике королей. И даже если он одет как король, ему никогда не стать равным им. Гордого и эмоционального Дастина это задевает. Несмотря на мужественную внешность и на сильных героев, которых он играет в кино, Дастин считает себя слабым – он слишком восприимчив. Может заплакать при просмотре фильма или спектакля. Его могут растрогать хорошие поступки и чужое благородство. А чужая критика может надолго лишить хорошего настроения – он слишком чувствителен, хоть и научился сохранять отстраненное выражение лица.

Маска равнодушия – лучшая маска в коллекции Дастина.

Сегодня его «поставили на место» на виду у всех. И чтобы не сорваться и не набить морду козлу, сделавшему это, Дастин ушел. Он направился не на аукцион, а в парк, где решил уединиться и успокоиться. Нет, он мог бы ответить – ему есть, что сказать этому престарелому любителю молодых мальчиков. Но затевать скандал на приеме у Мунлайтов – не лучшее, что может прийти в голову.

Чужие слова вывели Дастина из душевного равновесия настолько, что он решил прийти в себя с помощью аутотренинга и кое-каких элементов йоги, которым его учил личный тренер. Уединившись на полянке в парке, он по привычке выбрал самое большое дерево и обнял его, надеясь получить силу и спокойствие стихии земли. Не то чтобы Дастин верил во все это, но подобные практики, и правда, помогали ему прийти в себя. А с помощью аутотренинга он давно научился настраивать себя на хорошее, хотя по природе был пессимистом – еще с тех пор, как был простым официантом.

А потом на его полянку вломилась Санни Ховард. Обворожительный Рыжий Франкенштейн и несносная рыжая ведьма в одном флаконе. Увидев ее, Дастин почувствовал, что его

прямо-таки переполняет энергия – энергия возмущения. И если честно, он действительно думал, что девчонка стала его фанаткой и следит за ним. Однако собственная теория почти тут же была разрушена словами самой Санни – она бы не смогла попасть на территорию поместья просто так.

Сначала Дастин обрадовался их встрече. И сам не понял, как выложил Санни все, что его мучило. Какие-то жалкие десять минут он даже думал, что она – нормальная, даже в чем-то привлекательная, и в какой-то момент его вновь потянуло к ней со страшной силой. Однако Санни вдруг просто взяла и сбежала. А когда он помчался следом за ней, то увидел, как рыжая воркует со своим парнем – тем самым красавчиком с тупой мордой. И он что-то восклицает про любовь. Дастину лишь оставалось проводить их тяжелым взглядом. В душе его росло возмущение – какого черта?!

Он вновь отправился успокаиваться и обнимать дерево – теперь уже другое. И только потом вернулся на виллу, к веселящимся гостям, шампанскому, льющемуся рекой, разговорам, сплетням и интригам. Директор агентства, увидев одного из своих ведущих актеров, только облегченно выдохнул.

Однако долго находиться среди всего этого лоснящегося высшего общества Дастин не мог – вскоре просто убежал и затаился на балкончике. Ему хотелось домашней еды, теплой ванны и уютной постели – он ужасно устал на съемках и сразу же после двадцати часов работы поехал на благотворительный бал, проспав всю дорогу. И еще хотелось высказать Санни Ховард все, что он о ней думает.

... А потом Дастин слышит, как где-то поет девушка.

Внутри у него все обрывается. И воздух вокруг стекленеет. И застывает море.

Мысли о Санни исчезают – их место занимают старые, но так и не ставшие блеклыми воспоминания.

Женский голос безумно напоминает ему тот, который он слышал несколько лет назад, в ту далекую пору, когда был никем. Тогда он целое лето работал на южном побережье, в кафе на берегу моря, не так уж и далеко отсюда.

Это был небольшой курортный городок, и молодежи там отдыхало немного – все больше семьи с детьми и пожилые пары. Они мало плавали – вода казалась им слишком холодной, много гуляли и постоянно находились в кафе. А потому работы у Дастина было много: с утра до вечера. Он ненавидел вспоминать то время, когда вынужден был считать деньги и жить в надежде на большое будущее. Но эти воспоминания нельзя было стереть из его памяти.

После смены в кафе Дастин не сразу шел в квартиру, которую снимал, а некоторое время сидел в темноте на уединенном берегу рядом с причалом. Он слушал море, провожал взглядом пролетающие прямо над ним самолеты, наблюдал за далекими огнями на горизонте – расслаблялся. А потом однажды услышал, как поет неподалеку какая-то девушка. Голос ее был красив и звонок, как солнечный луч, прознающий тьму копьем. А песни – одна другой пронзительнее. Дастин просто сидел на берегу и слушал, не понимая, почему улыбается, перебирая пальцами песок.

Сначала он с удивлением воспринимал пение незнакомки. И даже усмехался про себя – что, возомнила себя певицей, малышка? А потом за две недели она стала его привычкой. Дастин спешил после работы на берег, чтобы послушать девчонку, и бывало даже, что думал о ней днем. И она пела – казалось, только ему одному. Хотя, скорее всего, и не знала, что кто-то слышит ее. Не знала, что своим голосом разбивает его тоску и печаль.

Дастин ни разу не видел эту девушку, а в тот вечер, когда ему в голову пришла замечательная идея найти ее и познакомиться, она не пришла.

Наверное, она была туристом и просто уехала, оставив его одного с бесконечной чередой отдыхающих в курортном городке. После ее отъезда Дастин почему-то впал в тоскливую меланхолию. Он пытался представить, как она выглядит, и отчего-то ему всегда казалось, что незнакомка обязательно темноволоса, белокожа и хрупка, как фарфоровая куколка.

Она даже снилась ему – до сих пор, хоть и редко. И стала любимым и тщательно охраняемым воспоминанием. Музой.

И вот сейчас, на балкончике особняка Мунлайтов, Дастин слышит голос, похожий на тот самый, который он слышал в прошлом на берегу моря. Та девчонка никогда не пела эту песню – что-то из репертуара Элинор Фелпс. Но как же похожи тембры – просто один в один.

Дастин слушает как завороженный. И вместо этого ночного моря видит то, другое, из прошлого.

В какой-то момент он вдруг подрывается с места и бросается искать девушку, которая поет. Дастин понимает, что она – где-то наверху, прямо над его балкончиком, и он бежит по бесконечным коридорам, переходам, то и дело сворачивая куда-то и пытаясь понять, верно ли двигается.

Когда он все-таки нашел тот самый балкончик, на котором пела незнакомка из прошлого, на нем никого не было – Золушка сбежала от принца, даже не оставив хрустальную туфельку. И Дастин, внезапно ужасно разочарованный, прислоняется к стене. Он снова не успел. Не успел тогда и не успел сейчас. Опаздывать – его прерогатива во всем.

Дастин возвращается в Бальный зал – в эту обитель королей и королев – и снова погружается в атмосферу роскоши, блеска, интриг и больших денег. Ему откровенно скучно, он порядком устал и хочет спать, однако уйти просто так не может – еще не положено. Мунлайт и его жена все еще с гостями. Издалека Дастин смотрит на хозяина поместья и думает: хорошо, что дочери Мунлайта нет. Иначе она опять бы пыталась прилипнуть к нему.

А потом он снова встречает свою таинственную певицу. И это происходит так неожиданно, что Дастин теряется. Он стоит с бокалом вина в руке в компании разговаривающих об акциях и бирже мужчин, делая вид, что внимательно слушает. И вдруг слышит тот самый до боли знакомый голос – только теперь он разносится с оркестрового балкончика, откуда гостей развлекают музыканты.

Внутри Дастина все замирает. Это она – сомнений быть не может. И снова с песней Элинор Фелпс, которую поет так же чувственно и мелодично, как знаменитая певица. А сама Элинор стоит неподалеку рядом с Николасом Мунлайтом, его супругой и молодым высоким мужчиной в маске, и, широко улыбаясь, слушает молодую певицу.

Многие задирают головы, чтобы понять, кто поет и чей голос разносится по Бальному залу словно волшебство, облаченное в звуковую волну. И Дастин чувствует знакомые ощущения, которые он испытывал на берегу моря: спокойствие, незаметно переходящее в безмятежность, легкость и странное облегчение.

– Ты как, дружище? – ложится ему на плечо рука директора агентства. Он слегка нетрезв и улыбчив.

– Кто это такая? – тихо спрашивает Дастин, не отрывая взгляд от балкончика. Певица, как и прочие гости, в маске, поэтому разглядеть ее лицо невозможно. Но у нее светлые прямые волосы и изумительно элегантное платье-мантия.

У Дастина отчего-то сердце бьется в два раза чаще, чем положено.

– Говорят, дочь Мунлайта. А неплохо поет, неплохо. С бабками ее отца девочку можно было бы та-а-ак раскрутить, – мечтательно улыбается он.

– Дочь Мунлайта? – недоверчиво переспрашивает Дастин.

– Диана, – кивает директор. – Я слышал от твоего менеджера, что она на тебя западала одно время. Молодец, что аккуратен с дочкой такого человека. Нам не нужны проблемы.

Дастин не слушает его. Он не может поверить в эти слова. Его загадочная певица – Диана Мунлайт?! Та самая девчонка, с которой они познакомились год назад и которой он по глупости подарил картину – как там она называлась? «Дом на небе»? Неважно...

Диана Мунлайт столько раз выказывала ему свое расположение, что Дастину пришлось ограничить контакты с ней. Он даже не отвечал на ее звонки, а в его адресной книжке она записана как «Не брать трубку».

И она – та самая девчонка с ночного берега, которая пела морю? Нет, это невозможно. Так не может быть. Но...

Дастину приходит в голову странная мысль, что, если Диана жила в поместье, могла сбегать из него и петь на том самом берегу...  Он не может ошибаться.

Дастин смотрит наверх, на поющую Диану Мунлайт, и не может сдержать улыбку. Вот он и нашел ее.

* * *

Мистер Мунлайт смотрит на оркестровый балкончик, где стоит его дочь в маске. Лицо его абсолютно не выражает эмоций – оно каменное, как и обычно, однако в глазах его светится что-то странное. Нечто среднее между удовлетворенностью и гордостью.

Небрежно держа в руках бокал с шампанским, Николас внимательно слушает дочь и не узнает ее голос. Честно говоря, он и не думал, что Диана может так петь. И это для него настоящее открытие. Приятное удивление. Доказательство того, что в роду

Мунлайтов – особенные люди.

Дочь не подкачала.

– Как тебе? – не поворачиваясь, спрашивает он у стоящей рядом Элинор Фелпс, знаменитой певицы, чью песню сейчас исполняет Диана. Она – давняя знакомая Николаса Мунлайта, и когда-то даже ходили слухи, что между ними что-то есть. Поэтому держащая мужа под руку Эмма не отходит ни на шаг от него. А Элинор, словно понимая это, улыбается с чувством собственного превосходства. И под руку держит другого мужчину – молодого, высокого и светловолосого. Его лица не видно – он в маске, которая полностью его закрывает.

Певица, поглаживая ладонью не затянутое сапфировой тканью плечо, отвечает:

– Неплохо, неплохо. У твоей дочери определенно есть талант. Эта песня – довольно сложная. Но твоя девочка берет все ноты. И делает это правильно. – Элинор склоняет голову набок, наблюдая за девушкой на балконе. – Она не копирует мое звучание, Николас. У нее своя интерпретация.

– Это хорошо или плохо? – спрашивает тот.

– Это свойственно человеку, который либо не понимает, о чем поет, либо понимает композицию так хорошо, что раскрывает в ней новые оттенки, – отвечает Элинор. – В случае с твоей дочерью – хорошо.

Мунлайт довольно кивает, а Эмма едва заметно выдыхает. Ее обман, кажется, удался. Но спокойно она будет чувствовать себя только тогда, когда эта рыжая девчонка исчезнет отсюда.

– Дорогой, а ты что скажешь? – спрашивает Элинор у своего спутника, на которого то и дело косятся гости – они не могут понять, кто пришел с ней на благотворительный бал.

– Мне нравится, – отвечает тот приятным баритоном. – У вашей дочери, определенно, талант, мистер Мунлайт. И это без лести и всего прочего. У нее есть голос, и он отлично поставлен. И своя манера исполнения. Хотя песня мне не нравится – не моя музыка, – добавляет он, и Элинор в шутку шлепает его по руке.

– Тебе должно нравиться все, что я пою, Ричард, – говорит она укоризненно.

– Прости, мама, – под маской не видно, но кажется, будто он улыбается. – Но тебе же не нравится моя музыка.

– Потому что она вульгарная, – соглашается Элинор. – Бесконечный шум и рев вместо вокала.

– Мы сто раз это обсуждали, – мягко укоряет ее Ричард.

Диана заканчивает песню, и ей громко хлопают – все знают, что это дочь Мунлайта. И все хотят показать, насколько сильно его уважают.

Николас, твоя дочь не хочет профессионально заниматься вокалом? – спрашивает Элинор, игнорируя Эмму. – Или ты все так же считаешь, что певец – это плебейская профессия?

– Считаю, – подтверждает Мунлайт. – Но я готов вложиться в нее, если у меня будут какие-то гарантии насчет того, смогут ли окупиться мои вложения.

– Она неплохо выглядит и неплохо поет, – пожимает плечами Элинор. – Не помочь своей дочери с твоими возможностями, Николас, настоящее преступление.

Хоть Эмма и терпеть не может певицу, но сейчас полностью с ней солидарна. Однако она не встревает в разговор – знает, что муж этого не любит.

– Настоящее преступление – тратить деньги впустую, – раздраженно отвечает Мунлайт, однако это совершенно не пугает Элинор.

– Если твоя девочка любит музыку – а я чувствую в ней родственную душу, то однажды она просто бросит все и вырвется из твоей золотой клетки, – заявляет Элинор. Кажется, она – одна из немногих, кто может себе позволить разговаривать с Николасом Мунлайтом в подобном тоне. – Сколько бы я ни запрещала заниматься музыкой своему сыну, в один прекрасный момент он просто сбежал из дома. – Она гладит Ричарда по светлым волосам, словно мальчика. – Лучше бы тебе поддержать ее.

– Если уж становиться певицей, – вдруг говорит Мунлайт, – то твоего уровня. На меньшее я не согласен.

– Я начинала петь по барам, – весело отвечает Элинор. – Потому что мне нужны были деньги. Мой отец умер, когда мне было двенадцать. А отец Дианы – жив. И фантастически богат.

Она пьет из своего бокала и почему-то звонко смеется.

Когда на какой-то миг супруги Мунлайт остаются наедине, Эмма невзначай спрашивает мужа:

– Что ты решил насчет Дианы?

Тот задумчиво касается подбородка, и по его взгляду Эмма понимает, что тот поможет их дочери.

Обман сработал.

Эмма чувствует себя злой морской колдуньей из «Русалочки», но успокаивает себя, что делает все ради их с Дианой благополучия. Она не намерена уступать Валери и Милдред.

* * *

Это выступление пролетело словно миг. Пронеслось, будто падающая звезда, расчеркивающая светом небо. И воспоминания о нем остались хоть и яркими, но рваными.

... Вот я выхожу на оркестровый балкончик, с высоты взирая на огромную толпу людей в смокингах и шикарных нарядах. Вот беру в руки микрофон, слушая стук собственного сердца и боясь, что меня раскроют, едва услышат голос. Вот пространство заполняется густым мягким звуком, в свое время покорившим миллионы людей.

Я знаю, что на меня смотрят, знаю, что ждут, когда я запою. А, стоп – не я, а Диана Мунлайт. И я не должна ее подвести. Мне нельзя лажать.

«Ты сможешь, детка», – говорю я сама себе и начинаю петь, надеясь, что мой голос не дрожит.

Несколько слов – и паника уходит под мощью проникновенной мелодики, и музыка разливается по венам, даря ощущение полета. И я лечу на крыльях песни под самый потолок,   прорываюсь сквозь него и мчусь к черному небу. Это настоящий полет в тишину, которую разрывают музыка и мой голос. И когда вдруг внезапно песня заканчивается, я стремительно падаю вниз и возвращаюсь в свое тело. И слышу, как аплодируют мне люди внизу.

Почти сразу меня уводят, чтобы не дай бог никто не понял – вместо Дианы Мунлайт самозванка, чьи огненно-рыжие волосы прячутся под париком. Я спешно покидаю оркестровую комнату, успевая заметить, что в ней никого нет – ни группы, победившей в конкурсе «Твой рок», ни моих парней и Сью, ни других музыкантов. Для меня расчистили дорогу.

Джессика, которая не отходит от меня ни на шаг, быстро ведет меня назад, в апартаменты Дианы, где меня ждут моя одежда и гитара.

Я чувствую себя Золушкой, с какого-то перепугу попавшей на бал, а теперь спешно его покидающей, потому что вот-вот настанет полночь, и вместо чудесного наряда из тончайшей ткани на мне появятся лохмотья. Джессика приводит меня обратно, и ко мне тут же бросается Эвис, которая, кажется, места себе не находила.

– Все прошло хорошо? – спрашивает она меня взволнованно.

– Замечательно, – улыбаюсь я, стараясь выглядеть самоуверенной, и снимаю порядком надоевшую маску. – Никто ничего не понял.

Эвис обнимает меня, словно это со мной она занималась долгое время, а не с Дианой.

– Спасибо, – говорит она тихо. И я понимаю, что, если бы ничего не вышло, миссис Мунлайт обвинила бы во всем ее и фониатра. И направила бы на них весь свой гнев. Если честно, я не совсем понимаю, почему преподаватель вокала не замечала изменений в голосе Дианы – не могла же она внезапно, за мгновение потерять голос. А потом до меня доходит вдруг, что она прекрасно все понимала, но Диана не хотела ее слушать. Наверняка она – не та ученица, которую можно поставить на место. Скорее, Диана ставила на место Эвис.

Я переодеваюсь в свою одежду, снимаю парик и закидываю за плечо гитару. Джессика передает мне конверт, и я даже не открываю его – понимаю, что денег там достаточно. И это достойная плата за сегодняшний вечер и ночь.

Перед тем как уйти под конвоем Джессики, я оборачиваюсь. Диана стоит на пороге и смотрит на меня не мигая, как кошка. Мне кажется, что она хочет мне что-то сказать, но не может. Или не хочет. И тогда я сама подхожу к ней.

– Все прошло хорошо, – говорю я, внимательно глядя в ее серые глаза. – Можешь не волноваться.

Она улыбается одним уголком губ. Кажется, мои слова ей пришлись не по вкусу. А потом она вдруг берет меня холодной рукой за подбородок и прижимает тонкий указательный палец к моим губам.

«Ты никогда и никому об этом не расскажешь», – говорит мне ее взгляд.

– Будь спокойна, Диана, – тихо отвечаю я, убирая ее руку со своего лица. – О тайне твоего голоса никто не узнает.

Диана брезгливо обтирает пальцы о мое предплечье, и я мгновенно зажигаюсь как спичка. Она пытается доказать свое превосходство, и в ее взгляде и жестах – желание унизить. А я должна это терпеть! Потому что не могу ответить ей. И все, что я успеваю, так это показать ей украдкой средний палец, делая вид, что поправляю несуществующие очки. А после ухожу с Джессикой. Она снова ведет меня незнакомыми коридорами и лестницами вниз, и вскоре мы выходим из замка Мунлайтов, в котором продолжается веселье. Однако выходим не со стороны пристройки для обслуживающего персонала, а со стороны сада. Это что-то вроде черного выхода, где меня никто не сможет заметить. К тому же здесь нет гостей.

Я с удовольствием вдыхаю свежий соленый воздух, грезя о том, что утром смогу встретиться с морем, а Джессика, связываясь с кем-то по рации, уходит, скупо велев дожидаться ее.

Видимо, она пошла за гольфкаром, чтобы лично отвезти меня в гостевой дом.

В одиночестве я стою недолго. В какой-то момент из-за деревьев вдруг выходят четверо парней, и судя по их одежде, они – одни из приглашенных на благотворительный бал.

Кажется, они не совсем трезвы и довольно веселы. Масок на них нет, и судя по тому, что я не узнаю в них знаменитых актеров, певцов или иных деятелей искусства, это богатые сынки. И я понятия не имею, как они тут оказались.

– О, какая рыжая красотка! – замечает меня один из них и шагает прямо ко мне. Внутри зарождается неприятное предчувствие, и все, чего я хочу, так это, чтобы Джессика побыстрее вернулась. Мне не нравятся взгляды, которые на меня бросают.

– Эй, красотка! – приближается ко мне парень и запускает руки мне в волосы. От неожиданности я шарахаюсь назад.

– Не трогайте меня, – тихо, но угрожающе говорю я. И прибавляю сквозь зубы, чтобы не казаться грубой: – Пожалуйста.

– Недотрога, – хмыкает он и снова подходит ближе. – А ты ничего себе. Развеселишь нас? Тут тусовка для стариков. А нам скучно.

Его дружки хохочут – все, кроме одного, единственного светловолосого парня, у которого еще и кольцо в носу.

– Да ладно тебе, Стеф, – говорит он дружелюбно. – Пойдем.

– Ну же, рыжая, – не отстает от меня этот придурок. – Мы хорошо заплатим.

И он, хохоча, снова пытается намотать на палец прядь моих волос. Я не выдерживаю и отталкиваю его от себя, нервно оглядываясь – где Джессика?

Он хлопает меня по щекам – не больно, но обидно. А после хватает за предплечья.

– Ты меня слышала? – спрашивает он, щурясь, и наклоняется ко мне. Я чувствую запах алкоголя, исходящий от него, и не знаю, что делать, – мне по силам ударить его, отбиться и убежать, но кто знает, что мне захотят сделать в отместку? Их в четыре раза больше. И они – в миллионы раз богаче. Мы изначально в неравных условиях.

– Пойдешь с нами, крошка, и сделаешь все, что мы захотим, – слышу я. От его двух дружков летят сальные шуточки, от которых я морщусь.

– Стеф, отойди от нее, – перебивает его светловолосый – единственный адекватный человек в компании. – Серьезно, мужик.

– Пошел ты, – огрызается тот, хватает меня, шепчет на ухо непристойности и пытается поцеловать. Естественно, я не выдерживаю этого и на автомате не просто отпихиваю его от себя, но еще и ударяю по болевым точкам – так, как меня учили на курсах по самообороне.

Стеф рычит, грязно ругается и бросается на меня с явным намерением ударить, однако у него это не получается. Светловолосый вдруг оказывается рядом и ловко перехватывает его руку. Он явно выше и сильнее. И закрывает меня спиной, хоть я и не считаю себя пугливой слабачкой. Но это отчего-то безумно приятно – понимать, что тебя могут защитить. Даже если твой защитник – незнакомец.

– Отпусти! Отпусти, мать твою! – орет Стеф. А его дружки продолжают веселиться – теперь смеются над ним.

– Успокойся, – велит светловолосый, без особого труда удерживая его руку.

– Крис, ты нарываешься, – предупреждает Стеф, сверкая глазами.

–  Я же тебе сказал, оставь ее в покое, – говорит тот. И я готова петь песни этому Крису, потому что вдруг понимаю, что он – мой защитник. И неприятное предчувствие в сердце медленно растворяется.

– Она меня ударила!

– Не стоило к ней лезть.

– Да я этой сучке...

– Замолчи, – предупреждает его Крис. – Заткнись, мужик. Иначе я выйду из себя.

Я вижу по отвратительному скривившемуся лицу Стефа, что он в ярости. Однако он опускает руку и, мрачно глянув на меня, уходит в сад, а следом за ним направляются и его ржущие дружки, для которых все это было сродни забавному спектаклю. Только мне не весело. Не то чтобы я испугалась, но это было неприятно. Настроение просто на нуле. И такое чувство, будто сверху вылили целое помойное ведро. Взгляды, слова, прикосновения – все это было отвратительно.

– Не бойся. Все хорошо. Ты в порядке? – спрашивает светловолосый, внимательно на меня глядя. Он загорел, высок, широк в плечах и хорош лицом. Его нельзя назвать красивым, но симпатичным и харизматичным – точно можно. И от него идет тепло. Нет, не в смысле, что он горячий как печка. А в том плане, что к нему тянет, чтобы пообщаться. Такие люди умеют согревать.

– Да, – киваю я. – Спасибо. Это так...  странно.

– Что странно? – приподнимает он коричнево-грифельную бровь.

– Я думала, ты с ними заодно, – улыбаюсь я.

– Я, конечно, люблю рыжих, – смеется тот. – Но не настолько, чтобы хватать за руки и принуждать к чему-то. Знаешь, я предпочитаю взаимность. Чтобы женщины сами меня хватали и принуждали. Это приятно.

– Думаю, таких много, – замечаю я.

– Очень, – кивает Крис. – Кстати, ты музыкант? – замечает он гитару.

– Верно, – отвечаю я.

– Так это ты что-то играла сегодня? Не только играла, но и пела.

– Да, в составе квартета.

– Я слышал. Не все, правда. Но хочу сказать, что это было круто, – говорит Крис. – Я не умею ни на чем играть. Наверное, это дико сложно.

– Нет, – снова не могу сдержать я улыбку. – Дело в практике. В до-о-олгих часах практики.

– А если вообще нет слуха? – любопытствует он. – Как у меня.

– Слуха и голоса вообще быть не может. Просто их надо развивать, – отвечаю я. – Единственное, так это то, что у каждого может быть свой потолок развития. Если нет предрасположенности, то не стать гением. Но так в любой области. А главное – это все же желание.

– Ты права. Но знаешь, если чем-то заниматься – то так, чтобы быть если не гением, то лучше большинства, – заявляет Крис.

– А в какой области ты гений? – любопытствую я. Он заливисто смеется.

– Ни в какой. Я не чувствую в себе никаких способностей, поэтому ничем не занимаюсь.

– Ты целыми днями сидишь дома? – спрашиваю я, хотя уверена в обратном. Парень чем-то напоминает мне Чета – такой же Типичный Плохой Мальчик, который явно любит всевозможные тусовки, красивых девочек и тачки.

– Нет, конечно! А, я гениально прожигаю жизнь, – говорит он весело.

– К этому тоже нужно иметь талант, – осторожно говорю я, понимая их с Четом разительное отличие. Чет хочет и любит веселиться, но ему приходится много работать. Криса эта участь счастливо миновала.

И в отличие от Чета у него наверняка нет задач и целей. А может, и мечты тоже нет.

Человек без мечты зачастую не так счастлив, как мог бы быть, потому что не нашел себя. Без нее сложнее идти вперед, потому что не знаешь, куда идти и ради чего.

– Это кажется тебе забавным? – спрашивает Крис. Его глаза цвета топленого шоколада с интересом на меня смотрят.

– Нет, – пожимаю я плечами. – Мне кажется это необычным.

– Говори прямо – тебе это кажется глупым, – замечает он, впрочем, без какого-либо негатива.

– Я всегда говорю прямо, почти всегда, – поправляюсь я.

– Это круто, – говорит Крис и вдруг представляется, все с тем же интересом глядя на меня: –

Кристиан. Крис.

– Санни, – отвечаю я.

– Красивое имя. Тебе оно подходит. Ты солнечная, яркая, – говорит он, и мне безумно приятны его слова. Почему – и сама не знаю.

Дальнейшей нашей беседе мешает Джессика, которая наконец появляется. Она с удивлением смотрит на Кристиана, и тот, подмигивая мне, прощается.

– Спасибо, – тихо благодарю его я, сажусь вместе с Джессикой в гольфкар, и мы уезжаем.

Я понимаю, что больше не увижу Кристиана, но когда думаю о нем, внутри становится теплее, будто я выпила горячий чай с сахаром, лимоном и корицей.