2

Роберта нельзя было назвать несчастным. Он в любой момент мог добыть себе еду и кров, бывал на всех праздниках, вечерах и карнавалах, и по большому счёту путешествие его сводилось к тому, чтобы составлять наиболее оптимальный маршрут между одним гулянием и другим. 

Тётушки в реабилитационном центре, конечно, были в крайней степени недовольны его побегом. Ещё бы: инкуб, который не помнит ни единой секунды своей прошлой жизни, но при этом полный сил, не успел даже толком выучить законы мира теней, не говоря о том, чтобы обучиться какой-никакой полезной профессии. Роберт не знал ничего о том, что с ним было до обнуления. Ни о семье, ни о делах своих, ни даже о том, сам ли он, по своей воле отправился в реабилитационный центр или его к этому обязал Высший Суд Демонов. 

Он знал только одно. В его душе (если можно так выразиться про демона) зияла дыра, и дыру эту невозможно было залатать прилежным высиживанием уроков и разливанием супа по тарелкам в те дни, когда дежурство выпадало на его долю. 

Представители мира теней были разнообразны, и в большинстве своём жили очень долгую жизнь. Про некоторых даже возникали сомнения, смертны ли они вообще. Однако, когда жизнь слишком длинна, всё больше горечи, боли и сожалений скапливается в груди, справляться с которыми со временем становится почти невыносимо. Тут на выручку и приходил центр реабилитации. В случае, если существо не хочет больше жить с тем, что имеет, или Суд решает, что существо совсем потеряло все моральные устои, оно проходит процедуру обнуления: полного уничтожения памяти, прошлого. 

После обнуления представитель мира теней проводит время в центре реабилитации. Здесь он учится правилам мира, восстанавливает старые навыки или получает новые, проходит обучение – и через время становится полноценным членом общества.

Но Роберт не стал. 

Ему было скучно. И тоска, от которой, возможно, его должно было спасти обнуление, пожирала его изнутри. А сила, дар теней, рвалась на волю. Только дав ей выход, он чувствовал себя счастливым.

Но ненадолго.

Роберт улыбнулся краснощёкой молодой девушке, которая, сложив руки под грудью, стояла у костра, прислонившись спиной к дереву. Откинув назад длинные вьющиеся волосы, он пригладил усы и, приблизившись, опёрся плечом о то же дерево. 

 — Здравствуй, красавица, – произнёс он певучим, с лёгкой хрипотцою голосом. – Отчего грустишь?

 — С чего вы взяли, что я грущу? – удивилась девушка и сделала такой глубокий вдох, что оголённые округлости груди выразительно приподнялись.

 — Весёлые девушки в такой час вовсю танцуют и воркуют с парнями из соседних деревень, а не стоят, надеясь, что кто-нибудь их заметит.

Девушка возмущённо вдохнула, и Роберт улыбнулся ей так нежно и так обезоруживающе, что она тут же стушевалась и выдохнула. 

 — Такой прекрасной девушке грусть не к лицу, – он ловким движением выудил из-за пояса красивый, только что раскрывшийся цветок, но не дал ей в руки. Позволив рассмотреть, одёрнул руку, как только она потянулась за подарком, а потом, дождавшись, когда девушка разочарованно опустит ресницы, вставил цветок ей в волосы. Она зарделась и улыбнулась, смущённо, стеснительно, словно совсем девчонка.

 — Вот, так лучше, – он опустил голову, чтобы заглянуть ей в повеселевшие глаза. – Не знаю, кто тебя обидел сегодня, но увидев твой счастливый румянец, он все локти искусает. О! Это же песня о лунной ночи. Най-на-на…

Напевая, он принялся пританцовывать на месте. Глаза Роберта сами собой прикрылись от блаженства, и девушка отпрянула от дерева, ведомая им к центру поляны. И тоже начала пританцовывать, растворяться в звуках музыки, напевая всем известную мелодичную и романтичную песню.

Это была его стихия и его родной дом: место, где всё пропитано негой, радостью, восторгом и влюблённостью. Где ярко светила полная луна, где тянулись в небо всполохи огня, а воздух пропах костром. Где трава блестела первой росой, где лица смеялись, где ноги плясали, а руки ласкали.