7

— Ну вот, я же говорил, что тебе понравится, — сказал он, когда, содрогнувшись в сладострастной судороге, я стиснула его ягодицы. — Хорошо ли тебе, девица?

Я посмотрела на него сквозь пелену истомы.

Да, мне было хорошо. А если учесть, что он в моей жизни был единственным мужчиной, то хорошо особенно. Хорошо привычно. Знакомо. Ожидаемо. И бесценно.

— Ещё? — спросил он с готовностью.

— Нет. Достаточно, — упала я на подушки.

И должна бы сейчас быть расслабленной, податливой, счастливой.

Но не могла.

Его неверность, как кислота, по капле изъедала мою душу. И незаметно проела в ней огромную дыру. Я не могла больше делать вид, что её не существует. Не могла отмахиваться. Не могла мириться. Мне больше не нравилась эта жизнь, где я вечно терплю и делаю вид, что меня всё устраивает.

Но чёртово сексуальное удовлетворение, чёртовы гормоны удовольствия, хлынувшие в кровь — я размякла, и мне так хотелось сказать: «Милый, я всё знаю!»

Я знаю куда больше, чем ты думаешь.

К счастью, размякла я не настолько.

— Она попросила у меня посмотреть завещание, — сказала я, словно мы всё ещё продолжали тот разговор о Верочке, лишь ненадолго прервались.

— Зачем? — повернулся Самойлов набок, скромно прикрыв бёдра простыней.

А он всё ещё был хорош. Ни жиринки под загорелой кожей. Мышцы. Вены. Изысканные узоры татуировок. Широкие плечи. Узкие бёдра.

Он был очарователен в двадцать, шикарен в тридцать, неотразим в сорок.

В свои пятьдесят он был даже лучше, чем в двадцать.

— Для диплома. Она пишет диплом по наследственному праву.

— Или это только предлог? Может, она надеется, ты оставишь ей свою империю?

— Я вроде умирать пока не собираюсь. А управлять империей — тот ещё труд. Наследовать её мало, иначе всё закончится так же печально, как закончил её отец.

— Так ты знала, — догадался Самойлов. — Знала, что от компании твоего отца остался пшик.

Я могла бы сказать, что даже приложила к этому руку, но бизнес — это всегда была моя стезя, Самойлов был лишь идеальным исполнителем, а не бизнесменом, поэтому и сейчас не видела смысла посвящать его глубже, чем он знает.

— Это трудно скрыть. Мы всё же работаем в одной области. Когда перестала видеть отцовскую компанию в тендерах и госзаказах, я не могла этого не заметить.

— И всё же держи ухо востро со своей племянницей. Мы не знаем, что все эти годы пел ей на ухо отец. Насколько они близки. И не настроил ли он Верочку против тебя из-за матери.

— Из-за Кати? — удивилась я.

Да, этого я не знала. Но я знала, что мой брат жадный, слабый и трусливый. Он не способен сражаться честно, но способен на любую подлость и, если положил глаз на деньги, что есть у меня, ни перед чем не остановится.

Самойлов кивнул.

Я тяжело вздохнула.

Как же не хотелось «копать» под собственную племянницу, рыться в её грязном белье, подозревать, бояться, тревожно оглядываться.

Как хотелось доверять безоговорочно хоть кому-то. Иметь хоть одного близкого человека, про которого уверенно можно сказать: он не предаст.

Как хотелось отмахнуться, заставить Самойлова заткнуться и хрен с ним, свариться уже как та лягушка в проклятом кипятке.

Как же мне надоела такая жизнь, но…

— Я не буду за ней следить, — сказала я мужу спустя несколько дней.

Утром в субботу. Он уже резал соломкой морковь для плова — всегда делал это вручную ножом, не на тёрке, — готовился к приезду гостей. Я только встала. Как-то мне в последние дни нездоровилось. Всё время хотелось спать и совсем не было аппетита.

— Если она меня предаст — это её проблемы, — стянула я ломтик моркови.

Как и всё остальное, он был таким же горьким на вкус. Оставшийся кусочек я сунула Самойлову в рот.

— Но за мной же ты следишь, — ответил он, хрустя морковью. — М-м-м, какая сладкая!

— Уже нет, — потянулась я за следующим ломтиком, но передумала. — Та конопатая, которая Евгения, была последней. Ебись сам, — усмехнулась я, — и в прямом, и в переносном смысле. Подцепишь СПИД, станешь жертвой шантажа, огребёшь пиздюлей от ревнивого мужа или тебя разведут как кролика — меня это больше не касается. Твои проблемы.

— Хорошо, — легко согласился муж. Словно его это вовсе не тронуло, словно…

Честно говоря, не хотела даже гадать, о чём он сейчас подумал, какие эмоции испытал и к каким выводам пришёл. Я собиралась просто насладиться выходными в компании близких людей.

А Самойлов пусть думает, что хочет. И делает, что хочет.

Порой, чтобы увидеть больше, не нужно бежать за лупой или микроскопом, не нужно со скальпелем препарировать ситуацию, нужно отойти подальше.

Отпустить. Отступить. Оставить. Взглянуть со стороны.

Дать воздух, простор, свободу.

И тогда… тогда неожиданно и выясняется самое интересное.