Глава 29

Глава 29. Тимур

Грановская с Гальпериным скрываются в соседней комнате, и мы с Бессоновым остаемся наедине. Он подходит к темному шкафу и извлекает из него хьюмидор, где хранятся сигары. Хорошие, надо полагать.

– Присоединишься? – спрашивает он, распахивая передо мной деревянный ящик.

– Конечно, – цепляю одну из них и вставляю меж зубов.

Вообще-то курить прямо сейчас мне не очень хочется, но интуиция подсказывает, что нужно согласиться.

– Бренди? – Бессонов орошает дно граненого стакана темной жидкостью.

– Нет, просто воды, – мотаю головой. – Нам же сегодня в дорогу.

– Не останетесь на подольше? – он наливает в другой стакан воду и протягивает его мне.

– Мы бы с удовольствием, – делаю небольшой глоток. – Но, сами понимаете, дела ждут.

Бессонов молча кивает и вновь садится напротив. Закуриваем. Почти синхронно выпускаем в воздух облачка сизого полупрозрачного дыма. Молчим.

– Ну что, друг мой, как считаешь, поездка удалась? – подает голос Саныч, щуря серые проницательные глаза.

– Вполне, – улыбаюсь. – Мы ведь достигли своей цели.

– Лера достигла своей цели, – поправляет мягко. – А какая цель была у тебя?

– Аналогичная, – выдерживаю его пристальный взор. – Абсолютно аналогичная.

Бессонов как-то странно морщится. То ли от крепкого напитка, то ли от моих слов.

– Тимур, мальчик мой, – произносит все так же дружелюбно, – скажи, тебе не кажется, что пора заканчивать эти детские игры? Ты вроде как уже не ребенок.

Жевательные мышцы невольно напрягаются. Делаю очередную затяжку и нарочито небрежно интересуюсь:

– Какие игры, Юрий Александрович?

– В независимость, разумеется. Твой отказ от отцовских денег, безусловно, выглядел очень эпично и произвел неизгладимое впечатление на широкую публику, – его губы трогает ироничная усмешка. – Но поиграли и будет, верно? Как по мне, настало время включать трезвый ум и брать управление компанией в свои руки.

– Юрий Александрович, вы не понимаете…

– Нет, Тимур, это ты не понимаешь, – перебивает он. Все так же добродушно, но твердо. – Нельзя сохранить наследие, отказавшись от наследства. Твой отец душу вложил в этот холдинг. А мать вложила душу в отца. Не обесценивай их усилия.

Я молчу, тщетно пытаясь справиться с эмоциями, которые так внезапно всколыхнулись на самом дне души. Я и не подозревал, что меня все еще триггерит. Думал, что, повзрослев, избавился от детских комплексом и отпустил ситуацию.

И многие годы так оно в общем-то и было. Я не вспоминал о своей семейной драме, не тревожился из-за нее. Но стоило Бессонову заговорить о наследстве – и меня опять подцепило на крючок.

– Лера прекрасно справится с управлением, – цежу я. – Вы же видите ее потенциал.

– В конченом итоге, конечно, справится, – соглашается Саныч. – Но ты же понимаешь, что выигранные битва – это еще не выигранная война? Впереди много испытаний, Тимур. Неужели ты хочешь, чтобы она преодолевала их в одиночку? – он делает паузу, давая мне возможность осмыслить услышанное, а затем продолжает. – Просто подумай, каково тебе будет находиться вдали от того, что по-настоящему дорого? И я сейчас не только про прелестную девочку говорю, – ухмыляется, – но и про отцовское достояние.

В голове вдруг рождается безумная мысль, что покойный батя не просто так затянул в бизнес Грановскую. Он будто знал, что ее участие сыграет немаловажную роль…

Неужели догадывался о моих чувствах?..

Ну нет, это невозможно! Отец хоть и был умным мужиком, но особой проницательностью с точки зрения человеческих чувств никогда не отличался. Он не мог знать, что я влюблен в Леру.

Или все же мог?..

– Юрий, Александрович, не сочтите за неуважение, – меняю положение тела, закинув ногу на ногу, – но я поступаю так, как считаю правильным.

– Нет, сынок, – улыбается, – ты идешь по пути наименьшего сопротивления. А это не та дорога, которую должен выбирать настоящий мужчина.

Несколько секунд мы безмолвно смотрим друг другу в глаза. Напряженно, многозначительно. Будь я помладше, непременно бы кинулся в спор, дабы отстоять свою позицию. Может, даже вспылил бы немного.

Но сейчас я совсем не тороплюсь высказать несогласие и выражать недовольство. Если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что, прежде чем сказать, надо как следует подумать.

– Для меня это как трясина, – делюсь наконец. – Как потеря личной свободы, понимаете? Когда я вырвался из-под опеки отца, то впервые в жизни задышал полной грудью. Впервые осознал, что я чего-то да стою. И я не хочу скатываться обратно в то состояние, где я бессилен и ни на что не влияю.

Мне стоит больших усилий произнести это вслух. Действительно больших. Потому что я никогда и никому об этом прежде не говорил.

– Понимаю, о чем ты, – Бессонов выпускает наружу тонкую дымную струйку и отпивает из бокала. – Когда тебе восемнадцать, иллюзия свободы чертовски притягательна. Но проблема в том, что это именно иллюзия, Тимур. Если ты по-настоящему духовно свободен, ты не бежишь от проблем, не прячешься от обязательств и не заталкиваешь в глубину свои подлинные чувства. Истинно свободный человек всегда прозрачен: что внутри, то и снаружи. У тебя сейчас так?

Возможно, дело в доверительной обстановке. Или в сигарном дыме, слегка притупившем остроту мыслительных процессов. Или в том, что Бессонов хоть и не профессиональный, но чертовски умелый психолог. В общем, я не знаю, в чем причина внезапного приступа откровенности, но я открываю рот и честно признаюсь:

– Нет, не так.

– Вот видишь. Вероятно, тут есть, над чем подумать, – подмигивает.

– Вероятно, – соглашаюсь я, стряхивая пепел в мраморную пепельницу.

Больше Бессонов не давит. Он знает, что заронил мне в голову нужное зерно, и теперь дает ему возможность спокойно прорасти.

– В этом году у холдинга юбилей, – как бы невзначай бросает он, нарушая затянувшуюся паузу.

– Да, знаю.

– Надо бы отметить.

– Вы думаете, это будет уместно? – вскидываю на него взгляд.

– Конечно! А почему нет? С момента кончины твоего отца прошло достаточно времени, – отзывается Бессонов. – Да и к тому же Анвар был практичным человеком и наверняка не хотел, чтобы дело его жизни увяло вмести с ним.

Тут я соглашусь. Папе были чужды излишние сантименты.

– Я так понимаю, у вас есть какие-то конкретные идеи? – спрашиваю с улыбкой.

Забота Саныча чем-то напоминает отеческую. Разве что не кажется такой навязчивой.

– По правде говоря, есть, – он опирается локтями в стол и принимается перебирать косички на бороде. – Я думаю, вам стоит закатить шумную вечеринку. Анонсировать приход новой власти. Молодой, дерзкой, прогрессивной.

– Хм, – произношу задумчиво. – А это мысль. Думаете, тамошнее закостенелое общество адекватно это воспримет?

– Пойми, бизнес – не только бумажки и отчеты. Это еще и грамотное позиционирование, – заявляет Бессонов. – После смерти Анвара имидж компании просел. Вам нужно громко заявить о себе. Под громко я подразумеваю очень громко.

– Я подумаю над этим. Благодарю за совет, Юрий Александрович.

– Всегда пожалуйста, мой друг. Всегда пожалуйста, – он снова добродушно улыбается. – Кстати, тебе говорили, что ты похож на мать?

– Не часто. В основном все считают, что я напоминаю отца.

– Общий облик – да. Но вот глаза… Глаза у тебя в точности как у Авроры. Такие же не по годам мудрые.

Я знаю это. Глаза у меня и правда мамины: светло-карие, с небольшими вкраплениями зеленого. У отца глаза были черными. Радужка почти сливалась со зрачком по цвету. И это то немногое, что отличало нас чисто внешне. В остальном – я почти полная его копия.

– Спасибо вам, – откладываю сигару и, поднявшись на ноги, протягиваю Бессонову раскрытую ладонь. – За все.

– Будет время – приезжайте еще, – одаривает крепким рукопожатием. – Ты и Лера.

– Хорошо. Как-нибудь – обязательно.

– Но перед этим вам не помешало бы расставить точки над i, – многозначительно добавляет Саныч. – А то не дело нагишом из комнаты в комнату по утрам бегать, – он ловит мой вопросительный взгляд и поясняет. – Горничные очень наблюдательны и крайне словоохотливы.

Кровь резко отливает от лица. Чувствую, что бледнею. Я не привык обсуждать подробности личной жизни с представителями старшего поколения. Да и вообще ни с кем не привык. Но, несмотря на коробящую неловкость, я все же нахожу в себе силы на довольно ровный и безэмоциональный ответ:

– Понял вас, Юрий Александрович. Учту.