Глава 20
Валерий
Оля не выходит из душа слишком долго. Начинаю волноваться. Тихо стучу, но она не открывает. Прислушиваюсь. Вода не льётся. Из-за двери до меня доносится только тихое всхлипывание.
Она там плачет?
Ненавижу женские слёзы. И в первый момент даже малодушно допускаю мысль сбежать и не вмешиваться.
А вдруг я могу ей чем-нибудь помочь?
Решительно дёргаю дверь. На удивление, она поддаётся.
Картина маслом – Оля сидит на полу и ревёт. Жесть…
- Что случилось? – поднимаю её рывком, перехватываю поудобнее и несу в комнату. – Оль, что с тобой?
Версий у меня несколько, и все они мне совсем не нравятся.
- Мне было так страшно, – продолжает всхлипывать. – Так страшно…
Она говорит о полиции? Немудрено… Или не только?
Опускаюсь на кровать, усаживаю её к себе на колени.
- Всё позади, всё уже закончилось, – прижимаю к себе крепко, глажу по спине. Целую, куда дотягиваюсь. – Я никому не дам тебя в обиду, обещаю. Веришь мне?
Пытаюсь поднять её лицо и заглянуть в глаза. Сердце сжимается. Не хочу, чтобы она плакала… Хочу защитить от всего мира, готов драться с каждым, кто посмеет её обидеть.
- Валера, зачем тебе это нужно? – Оля отстраняется, перестаёт всхлипывать и спрашивает, глядя на меня в упор. – Объясни мне!
- Что “это”?
Я понимаю, о чём она говорит. Но зачем-то нуждаюсь в уточнении…
- Зачем мы расписались? Мне важно знать, в какую игру ты меня втягиваешь и какую роль мне предстоит играть. Какова цель всего этого?
- Играть? Что за глупое предположение? – оно не только глупое, но и обидное. – Оля, я люблю тебя. И хочу, чтобы мы были вместе… Я ещё тогда тебя любил, четыре года назад, – наконец озвучиваю то, что давно должен был ей сказать. – Чуть не сдох от отчаяния, когда ты сбежала.
Говорить о своих чувствах оказывается очень непросто… Жду от неё какой-то реакции, крохотного намёка, что всё у нас получится. Но вместо этого она качает головой:
- Это неправда! Ты не любил меня! Когда любят, то не стыдятся…
- С чего ты взяла, что я тебя стыдился? Что за бред? – злюсь, конечно. Я перед ней душу выворачиваю, а она меня обвиняет непонятно в чём.
- Я слышала! – говорит она резко, будто и вправду знает. – Каждое слово помню: “Ты вообще представляешь меня с этой убогой? Я что, совсем конченный?”. По-твоему, так говорят о девушке, которую любят?
- Не мог я такого сказать! Когда ты это слышала и где? – роюсь в памяти, пытаясь припомнить, кому и при каких обстоятельствах мог выдать эту чушь.
- Когда ты практику защитил. Вы с друзьями сидели возле факультета. Они стали смеяться над тобой из-за того, что ты со мной встречаешься. Я же убогая, у меня родители глухие. И всё такое. И ты им это в ответ сказал!
Смутно припоминаю… Оля права: я не готов был тогда афишировать наши отношения, потому что эти придурки меня тупо не поняли бы. Они и вправду над ней насмехались, хотя объективно она не давала для этого никакого повода. Я струсил… Чего испугался? Сам не знаю. Ненавижу, когда надо мной смеются…
- Я плохо помню, но допускаю, что мог такую глупость ляпнуть, чтобы они от меня отстали… Испугался, что они меня неправильно поймут.
- И они тебя правильно поняли? Мне в общежитии в тот же день заявили, что ты попользовался мной и бросил. И после этого отдал меня в общее пользование! Это, по-твоему, – любовь?
Оля отодвигается от меня, выставляя перед собой руки, пытается выбраться из моих объятий, но я не позволяю.
- Кто сказал тебе такую чушь?
- Все! Все об этом говорили. Девчонки деланно сочувствовали и смеялись, парни и вовсе решили, что теперь им всё можно, и проходу не давали…
Горло сжимается, перекрывая доступ кислорода. Это полнейший абсурд… Чушь какая-то. Даже не испорченный телефон, а натуральная провокация. Это всё Савкина девка… Больше некому. Вечно он таскается со всякими шалавами…
- Они… тебя…? – сглатываю, пытаясь продавить застрявший в горле ком. – Что они сделали?
Отчаянно ищу в её глазах отрицательный ответ. Оля мотает головой, и меня немного отпускает.
- Они приставали, но мне удавалось отбиваться.
Это какой-то кошмар…
- Почему ты мне сразу не сказала? Оля! Почему не сказала? – инстинктивно сжимаю её чуть сильнее, чем следует, но тут же беру себя в руки. – Я бы их поставил на место! Какое там… Я бы этих тварей убил!
- Что именно я должна была тебе сказать? Предъявить претензии за то, что ты объявил во всеуслышание, что не встречаешься со мной, потому что я – убогая? За то, что попользовался мной и выкинул, как перед этим поступил с Линой и, наверняка, всеми другими своими девушками? Даже не так. Лине ты хотя бы в глаза сказал, что она тебе надоела, а для меня даже слов пожалел!
Она говорит шёпотом. И каждой фразой, как пощёчиной, бьёт по лицу.
- Оля! Я не собирался с тобой расставаться! Клянусь! Я не знаю, как мне оправдаться. Откуда мне было знать, что брошенная по дурости или от трусости фраза потянет за собой такие последствия?
Отчаяние хлещет через край… Оля пытается вырваться, бьёт меня по плечам, но я не выпускаю…
- Послушай, я ляпнул тогда эту глупость, не подумав, и тут же забыл. Я никогда не считал тебя убогой! Да ты... ты – лучшая девушка из всех, с кем я когда-нибудь встречался. И я уже тогда это понимал… Но эти придурки меня бы не поняли… А я был просто трусом.
Оля больше ничего не говорит, но снова плачет…
- Ты из-за этого уехала? Да? Потому что парни домогались тебя, а девчонки злорадствовали? Решила, что я тебя бросил?
Она не отвечает, но я и сам уже понимаю. Виновен… По всем статьям…
Ловлю Олин взгляд. Она быстро отводит глаза, но я пугаюсь даже того, что успеваю увидеть. Там столько отчаяния и боли, что мне не вывезти.
Я могу только догадываться, что ей довелось пережить. Подозреваю, что она никогда не расскажет подробностей. Но теперь то, что знаю о ней, собирается в очень некрасивый пазл, стартовой точкой которого была та моя трусливая фраза.
Как сложилась бы её и наша жизнь, если бы я тогда хотя бы просто промолчал? Ведь можно было отмахнуться, отшутиться… Почему мне было так важно, чтобы никто даже не подумал связывать меня с Олей? Теперь я и сам понять не могу. Какая феерическая глупость! И предательство…
Неужели Сава с его извращёнными моральными нормами мог быть для меня примером? Почему я посчитал возможным подстроиться под его уродливое представление о нормальности? Может быть, потому что я – такой же урод?
Я виновен… Пусть не совсем прямо, но виновен в том, что Оле пришлось пережить. И как мне существовать с этим дальше? Есть ли у меня хоть малейший шанс всё исправить и сделать её счастливой?
Свидетельство о браке, которое накинуло на меня с ней общую цепь, на самом деле, не приблизило нас ни на шаг друг к другу. А может быть, даже оттолкнуло. Я вовсе не жалею, что решился на это. Но хотелось бы, чтобы всё у нас было иначе… И тогда, четыре года назад, и теперь.
Без принуждения, по любви и взаимному согласию. Может, если бы я узнал о её беременности сразу, мы бы уже четыре года были женаты. Я бы оградил её от всех неприятностей…
Эти мысли выворачивают наизнанку. Как с ними жить? Как найти в себе силы снова посмотреть Оле в глаза?
Воспользовавшись моим замешательством, она соскальзывает с коленей.
- Я очень устала. Можно я немного посплю?
Почему она спрашивает? Думает, что я её к чему-то собираюсь принуждать? В её голове я – монстр? Дожили… Как теперь это разгребать?
- Да, ложись, конечно. Я пойду пройдусь…
Очень хочется устроиться рядом. Просто обнять, уткнуться лицом в её волосы. Просто лежать… вместе. Вместе! Но могу ли я теперь об этом мечтать? Могу ли я рассчитывать, что Оля сможет простить мне ту глупую выходку, так круто изменившую нашу жизнь?
Бесцельно брожу по улицам. Чувство вины выжигает всё внутри. Я не могу это принять. Себя не могу принять. Я – трус и предатель! Сам себе отвратителен. Я стыжусь себя…
Не понимаю, что делать дальше… Вспоминаю Марка и его метания. Теперь я знаю, что он чувствовал и как страдал.
Дождь усиливается. Запрокидываю лицо, подставляя его под прохладные капли. Но внутри всё упорно горит…
Устраиваюсь на лавке в парке. Вокруг ни души – из-за ливня даже собак не выгуливают. Не ощущаю холода. Вообще ничего не чувствую. Нужно вернуться к семье, смотреть Оле в глаза и что-то говорить. Но как найти в себе смелость для этого?
Сбились все ориентиры, разболтались внутренние блоки, организм не может нащупать равновесия. Я испортил Оле жизнь, я во всём виноват!
Люто паникую из-за того, что исправить ничего невозможно… Всё… всё разрушено…
Выводит меня из истерики телефонный звонок. Отвечать не хочу, но на экране высвечивается номер Петровского, и я не решаюсь малодушничать. Всё-таки он весь день занимается юридической бюрократией для меня.
- Валера, все формальности я закончил. Любопытный факт. Оказалось, что дактилоскопическая экспертиза липовая.
- Думаете, это мой отец всё подстроил? – задаю первый вопрос, который напрашивается, и сам ужасаюсь от этой мысли.
- Нет. Я бы знал, скорее всего. Да и к чему такие сложности? Уверен, что в суде наш вопрос легко решился бы вполне цивилизованно. Мы с Николаем только на днях обсуждали. Думаю, он даже не был в курсе, что Оля уехала из города.
Слова адвоката звучат успокаивающе. Не представляю, как пережил бы, если бы этот ужас моей семье устроил папа. Я всё ещё не могу смириться с тем, что он оказался волком в овечьей шкуре…
- В общем, они тут будут разбираться, а мы можем ехать.
- Окей, спасибо. Отдыхайте, завтра с утра выдвигаемся.
Кладу трубку и возвращаюсь в реальность. Я оставил своих девочек спящими в гостинице. Наверное, они уже проснулись. Нужно поесть, а потом успеть съездить на квартиру за Олиными вещами.
Поднимаюсь с лавки и тороплюсь в сторону выхода из парка. Одежда промокла насквозь, меня в таком виде даже в ресторан не пустят. Не доходя до отеля, натыкаюсь на спортивный магазин и по-быстрому выбираю для всей семьи одежду по погоде.
Открываю тихо двери номера. Мне навстречу выбегает заспанная Алиса.
- С-с-с, – смешно шипит и прикладывает пальчик ко рту, призывая не шуметь. – Какие красивые цветочки! – тянется носом понюхать.
Разуваюсь. Похоже, туфлям хана.
- Папа, ты целую лужу написал уже, – глубокомысленно заявляет дочка шёпотом, тыча пальчиком в пол. – Хозяйка увидит и заругает тебя.
Иду босиком в гостиную, оставляя за собой мокрые следы. Ставлю на диван пакет из магазина.
- Посмотри, что я принёс, – киваю на него дочери, а сам прохожу в спальню.
Беззвучно открыть дверь не удаётся. Оля вскакивает и встревожено рассматривает меня. А я будто язык проглотил. Подхожу ближе, протягиваю ей букет и не могу сказать ни слова. Нападает нервный паралич.
- Ты весь промок! – укоризненно выдаёт жена.
- Там дождь, – оправдываюсь шёпотом.
- Простудишься, – продолжает отчитывать как школьника.
Она обо мне беспокоится? Если бы ей было на меня плевать, то разве стала бы меня ругать? От этой мысли хочется улыбаться.