Глава 35

Очередной роскошный автомобиль. Кожаный салон. Шикарная отделка внутри. Полный комфорт. До мелочей все продумано.

Не успеваю значки запоминать, определять модели. Каждый раз новая машина. Новый цвет. Дух. Настроение. Создается впечатление, что именно данный вариант подходит мужчине сильнее всего. Прежние были больше как для статуса, солидности. Скорее принадлежали его отцу. А здесь улавливается свобода. Ничего тяжеловесного. Минимум серьезности. Спортивная форма. Как раз идеально в отрыв уйти. Выжать педаль газа на полную. Мотор ревет. Дикость в момент ощущается. Поразительно просто.

Толчки крови в ушах становятся громче. Волнение нарастает. Напряжение тоже. Тереблю ремень, которым надежно к сиденью пристегнута. Мысли путаются.

Никита включает музыку. Замечает, как я вздрагиваю, сразу сбавляет звук, старается создать удобные условия. Окружает заботой, в своем понимании. Он всегда проявляет повышенное внимание к деталям. Видит меня насквозь, поэтому глупо скрываться.

А я только сейчас правду осознаю. И то с трудом. До конца принять отказываюсь. Не могу совладать с реальностью. Сомневаюсь, лазейку ищу.

Зверь. Да. На все сто. Только не матерый хищник. А молодой. Совсем юный. Жесткий и дерзкий, шальной. Игривый. Ему забавляться по вкусу, развлекаться. Максималист. На компромиссы никогда не пойдет. Его чувства как оголенный провода. Высоковольтные. Лучше не лезть, не мешать, не вставать на пути. Сожрет и дальше пойдет. Не сжалится. Врага загрызет насмерть. Нечего на милость надеяться, нечего уповать на удачу.

Проклятье. Почему раньше не замечала? Не хотела замечать?

Его выбор музыки. Одежда. Аксессуары. Сама манера поведения. То, как он двигается, как держится, как ведет себя.

Мальчишка. Мальчик. Димка похожие песни слушает. Грохот какой-то, а не музыка. Рев и рокот, текст не разобрать, даже не понятно, что там за язык используется, никак слов не выделить.

Кожаные куртки. Черные джинсы. Футболки. Одежда дорогая, сразу отмечаешь подобный факт. Но молодежная. Мужчина вряд ли в таком стиле одеваться станет, если только не молодится, не хочет себе несколько лет внешне сбавить.

А этот кулон на шее? Серебряный молот. Сегодня такой, а прежде другие были. То клык, то пуля, то устрашающий череп. Еще часы. Плетеные браслеты.

Я видела. Все видела. Но не анализировала. Не думала. Не понимала.

И на мотоцикле он гоняет. И в боях без правил бьется. Вырубает всех тех здоровенных бандитов. Черт, да он сам бандит. На его руках кровь. Он прямо на моих глазах людей забивал. Причем не раз. С Гурамом и его людьми расправился.

Хотя… все равно старше кажется. И разве тридцатилетний мужчина не может себе позволить нарядиться в кожаную куртку? Гонять на мопеде? Еще и как. Легко.

Господи. Никита все равно старше выглядит. Гораздо старше. Такой высокий. Мощный. Мускулистый. Громадный. Тело все в шрамах. Правда лицо идеальное. Никаких морщин возле глаз, никаких глубоких складок на лбу.

Я просто с ума сойду, если продолжу это в голове раз за разом прокручивать.

Давно пора прямо спросить. В лоб. Да или нет.

— Нам надо расстаться, — говорю я совсем не то, что собиралась, но пожалуй, это заявление еще лучше подходит к случаю.

Нам действительно нужно расстаться. Не важно, сколько Никите лет. Если и правда всего лишь двадцать три, то это просто очередной весомый пункт к огромному списку причин, по которым между нами ничего и никогда не может быть.

— Вот как? — вкрадчивый вопрос.

Зверь реагирует достаточно спокойно. Поворачивается ко мне, окидывает скользящим взглядом и небрежно выгибает бровь. После вновь переключается на дорогу.

— Я серьезно, — продолжаю тихо. — Думаю, мы оба понимаем, насколько плохая идея развивать подобные отношения. У нас нет будущего. Не стоит тратить время впустую. Полагаю, чем раньше все закончится, тем лучше.

— Когда твой мудак успел прощение вымолить? — хмыкает. — Вроде вчера пулей из дома вылетел. Почти сразу как ты вернулась. Еще и кровь с рожи обтирал. Не похоже, чтобы вы помирились.

— Откуда ты… — начинаю и осекаюсь.

Никите нет необходимости отвечать. Очевидно же все. Предельно понятно и ясно. Не оставляет меня без присмотра, из-под надзора не выпускает. Держит руку на пульсе.

Он и про измены Михаила в курсе. Про все подробности биографии. Наверняка, навел справки, собрал детальное досье.

Ох, а его самого наша разница в возрасте не смущает? Или на экзотику потянуло? Простая женщина, из народа. Еще и с двумя детьми. С чего вдруг решил сказку подарить?

Плевать. Без разницы. Некогда мне играть. Нужно жизнь устраивать. Детей поднимать. Образование получать. Деньги зарабатывать. Самой. Лично. Без посторонней помощи.

Хватит. Я должна прекратить это безумие, а не развивать. В реальности же только увязаю, погружаюсь в зыбучие пески, глубже и глубже.

— Ладно, — пожимаю губы. — Ник, мы ведь взрослые люди.

Запинаюсь. Ощущение точно слово «взрослые» горло раздирает. Чувствую себя преступницей, которая совратила юного и неопытного парня.

Хотя ему давно исполнилось восемнадцать. Но черт, теперь не могу перестать сравнивать его со своим сыном. Перед глазами они вместе стоят. Отчетливо, до подробностей. Вот как бы я отреагировала, приведи Димка домой такую взрослую тетку? Не сейчас, конечно. Через пару лет, когда подрастет. Жуть. Бред. Форменное безумие. Натуральный абсурд.

Понимаю, если мужчина старше. Но женщина… дико представить. Может, я старомодная или просто под такое не заточена разумом. Однако не способна вообразить такой расклад. В голове не укладывается. Блок возникает. Явный затык.

— Ты забыла, — говорит Никита, вдруг оборачивается, тянется к заднему сиденью и достает что-то, бросает мне на колени. — Вчера.

Сумочка. Черная. Довольно миниатюрная. Но очень тяжелая. Вес сразу четко ощущается. Давит. Вызывает неясное предчувствие.

Открываю — и в момент содрогаюсь. Буквально слепну. Сияние бриллиантов бьет по глазам. Режет безжалостно. В ту дикую и развратную ночь возвращает.

Господи. И все это непотребство я выполняла с парнем, который практически вдвое моложе меня. Сейчас и спрашивать про возраст страшно, боязно получить лишнее подтверждение того, что уже очевидно.

— Не волнуйся, — невозмутимо заявляет он. — Драгоценности почистили.

Сглатываю. Сердце колотится так, что никакая музыка не заглушит. Почти давлюсь этими неистовыми ударами.

— Я не могу это принять, — роняю сдавленно.

— Тогда найди кому отдать, — пожимает плечами.

Все спланировал заранее. Подстроил. Нарочно.

Отказаться от предложения нереально. Невозможно.

Зверь на шаг впереди. Хватка жесткая. Как тут вырваться? Как разорвать объятья? Его клыки и когти вонзаются прямо в душу.

— Почему ты про возраст не сказал? — выпаливаю, закрываю сумку, пальцами в кожу впиваюсь, стараюсь обезумевший пульс вразумить, унять.

— А почему я должен был говорить? — интересуется ровно и холодно, даже не смотрит в мою сторону. — Что это меняет?

— Тебе двадцать три? — вопрос причиняет физическую боль, точно лезвием изнутри полосует.

— Да, — как удар грома, а после следует насмешливое: — Через пару месяцев стукнет двадцать четыре, если так тебе станет проще.

Не станет. Нет, нет. Никогда.

— Господи, — рот ладонью зажимаю.

Глаза обжигает. Тянет разрыдаться. Прямо тут и сейчас. Сама не понимаю почему. Вроде и первый шок прошел, вроде стоило уже привыкнуть, смириться.

Ох, кажется, я до последнего надеялась на ошибку. На досадную случайность. На какое-то недопонимание. На чертово чудо. Идиотка. Дура. Просто набитая дура.

— В чем проблема-то? — мрачно бросает Никита.

— Ну наверное в том, что ты мог быть моим сыном, — выдаю судорожно.

— Точно, — смеется. — Если бы ты меня в десять лет родила. Но подозреваю, ты в этом возрасте совсем другими вещами была озабочена.

— Это не смешно! — восклицаю яростно.

— Смешно, — вдруг взглядом припечатывает. — Смешно наблюдать, как ты даже самый тупой повод использовать готова, чтобы со мной расстаться.

— Я не…

— Ты не только стекляшки забыла, — обрывает жестко, глазами буравит. — Я свое не отдаю и не отпускаю. Никогда. Можешь дальше всю эту хрень заряжать. Нести бред про нашу возрастную разницу. Ничего не изменится. Слышишь? Ни черта. Ты моя женщина.

Мороз пробегает по коже от одного лишь его отрывистого холодного тона. А от взгляда в жилах огонь разливается. Вмиг, в момент. Гремучее и кипучее пламя переполняет меня. Даже жутко. Страшно, по-настоящему. До дрожи в судорожно вздымающейся груди.

Откуда у этого мужчины такая гипнотическая власть надо мной? Откуда в нем столько сокрушительной силы?

И не скажешь, что мальчик. Не мальчишка он явно. Мужик. Мужчина. Уверенный в себе. Властный. Жесткий. Как камень. Кремень. Гранит во всех смыслах.

Его могущество и превосходство ощущается на физическом уровне. Рефлекторно читается. Нутро не обманешь. Против истины не пойдёшь. Это не напускная бравада. Правда. Нерушимая и непреклонная, страх навевающая.

Он не шутит. Действительно не отпустит. Никому не отдаст.

— Ник, — сглатываю. — Я не твоя игрушка.

В зеленых глазах четко читается обратное. Все, что угодно будет игрушкой, ведь для семьи Багровых нет никаких пределов и ограничений. Хозяевам мира закон не писан. Поэтому смирись и заткнись. Или тебя быстро на место вернут, на колени, в угол.

— А это не игра, — голос у Зверя ледяной, кровь зимней стужей сворачивает, вынуждает поджилки затрястись. — Хотя да, я бы много чем сыграть мог. Было бы желание. Только ты не моя вещь. Не забава на пару ночей. Иначе бы я за тобой так не мчался.

— Никита, — вздыхаю, губы кусаю, головой мотаю, очень стараюсь не разрыдаться сейчас как последняя идиотка. — Ты не понимаешь.

— Чего? — хмыкает. — Чего не понимаю?

— Разные поколения, — пытаюсь пояснить главное. — Разные мировоззрения. Взгляды. Вкусы. Общего и вовсе нет. Никаких точек соприкосновения.

— Говоришь, будто в бабки мне годишься, — насмехается.

— В матери, — выдаю глухо. — В матери, Никита. И, если честно, это отвратительно. Я такое принимать отказываюсь. Вот поэтому нет у нас никакого будущего.

— Круто приложила, — мрачно цедит сквозь зубы. — Давай еще заряди что-нибудь про Эдипов комплекс, про подсознательное желание отыметь родную мать. Какие еще бредовые басни сочиняют психологи?

— Прекрати, — содрогаюсь. — Пожалуйста. У меня тоже есть сын. Мне дурно даже представлять.

— Я не твой сын, — бросает, обдавая холодом. — Я был младше его, когда впервые на ринг вышел. Тринадцать лет. В этом возрасте я попал на арену «Питбуля». С отцом поспорил. Тот думал, что у меня кишка тонка. Заднюю включу. Сломаюсь, как до дела дойдет. Струхну, свалю в секунду. Но ни хрена. Я вывез. Выстоял. Да так своему противнику втащил, что сходу весь куш сорвал. На меня же там никто не ставил. Малолетка. Новичок. Без имени. Никто. Пустое место. Но я его зубами рвал. Реально. Зубами. Кровью захлебывался и не сдавался. Не отступал. Ни на шаг. Отец чуть от злобы не сдурел, а мне в кайф. Одно из моих лучших воспоминаний. Серьезно.

Тянет уши зажать ладонями. Спрятаться. Скрыться.

Багров-старший болен? Кем надо быть, чтобы позволить родному ребенку в подобное ввязаться? Чтобы спорить на такое? Подначивать? На преступление толкать?

Тринадцать лет. Господи. Он на ринге с тринадцати лет. Жутко представлять. Вообразить невыносимо, непостижимо просто.

— И на мать мою ты совсем не похожа, — продолжает с кривой ухмылкой. — Не дергайся. Я не ищу потерянную в детстве теплоту или еще какую-то хренотень такого рода. Не надо меня отогревать и долюбливать. Обойдусь. Сам кого захочу — отлюблю.

— Никита, — опять ничего умного сказать не способна, создается впечатление, словно мне просто нравится произносить его имя, повторять раз за разом.

— Я как-нибудь фотку покажу, — произносит дальше. — Мама брюнетка была. Зеленоглазая. Высокая очень. Ноги от ушей. Настоящая модель. По подиуму ходила, на показы ездила. Горя не знала, пока моего папашу не встретила.

Вдруг замолкает. Челюсти сжимает. До скрипа. Будто зубами лязгает. Пальцы руль сжимают, чуть не раскалывают на части.

Чувствую ярость. Горечь. Гнев. Отчаяние. Столько эмоций от него через воздух впитываю, что собственное сердце в галоп пускается.

Господи. Он сказал «была». Прошедшее время. Былое. А значит теперь…

— Она красивая, — выдыхает сдавленно. — Картинка.

В его голосе столько боли, что меня пронизывает насквозь. Сталь внутренности безжалостно кромсает, прошивает снова и снова. Действует беспощадно.

Что же случилось? Что произошло?

— Знаешь, я раньше об этом даже не думал, повода не возникало, — протягивает уже спокойно, пожалуй, немного отрешенно. — А сейчас жалею. Правда, хотел бы, но не выйдет ничего.

— Что, — роняю тихо. — Что не выйдет?

— Ну не судьба мне вас познакомить, — пожимает громадными плечами, как-то очень по-мальчишески, небрежно мускулистыми руками ведет. — Не могу представить маме. Зато точно знаю, ты бы ей понравилась. Она тоже добрая была. Открытая. Наивная. Людям верила. Вот и все ваши общие черты. Но черт, надеюсь, ты осознаешь суть? Я не хочу себе мамочку найти. Я вообще ничего не искал. Просто увидел тебя и пропал.

Веки смежаю. Как от реальности ускользаю, прячусь. Но разве поможет? Разве спасет? Хоть что-нибудь на свете позволит выбраться из этого дурмана?

Глупая. Безумная. Я… тоже его увидела и пропала. Как выстрел. Как удар. Резко и сразу. Насмерть.

Открываю глаза. Улыбаюсь нервно.

— Прости, но сомневаюсь, что твоя мама одобрила бы наши отношения.

— Плевал я на одобрение, — усмехается. — О другом речь.

— Ты потерял близкого человека, — стараюсь подобрать правильные слова. — Такие раны оставляют шрам на всю жизнь. Однако мы не властны изменить ход событий, ведь увы, болезнь часто оказывается сильнее…

— Болезнь? — обрывает холодно. — А причем тут болезнь?

— Прости, — запинаюсь. — Возможно, я ошибочно предположила, что твоя мама пострадала из-за болезни.

— Нет, с болезнью ты мимо.

Смех. Ледяной. Злобный. Жуткий. Под кожу пробирается и вызывает морозный озноб, аж колотит изнутри, разбивает на части.

— Мою мать убили, — продолжает Никита, вкрадчиво прибавляет: — Отец убил. Давно. Я тогда даже удар не держал.

А потом он снова смотрит на меня. В упор, прямо и четко. Глаза в глаза. Взгляд захватывает, отвести не разрешает. Железный капкан.

— Видишь, Багровы свое не отпускают, — мрачно чеканит Зверь. — Лучше убьют. Загрызут. Прикончат. Но уйти не дадут. Забудь про свою свободу. Ее нет и не будет никогда.